Потребность пережившего травму в «метакоммуникации» – в том, чтобы вырваться из ловушки травматического события, рассказав о нем, – подразумевает общение: рассказ должен быть услышан и прочувствован другими. Повествование помогает излечить травмированного индивида лишь в том случае, если при этом присутствует некая общность людей, способных выслушать и отреагировать[300]. Необходимость рассказать о событии, вместо того чтобы держать его в себе или отгораживаться от него, – потребность не только индивидуальная, но и коллективная, общественная.

Часто сообщество не хочет выслушивать рассказ, и это усугубляет изоляцию и уход человека в себя, усиливает его страх поделиться своим переживанием. Неспособность группы или общества выслушать историю психической травмы и отреагировать на нее имеет очень глубокие корни и множество граней. Это эмоциональное оцепенение, неспособность справиться с жестокостью, стремление защитить остальных членов общества от травматической реакции, безысходность, вина, страх своей или общей ответственности, безучастность, незнание, презрение, а также желание сохранить свои привилегии и оптимистическое мировосприятие.

Проблема недостающего свидетеля – той части нашего существа, которая способна воспринять и переработать опыт и отреагировать на него, – оказывается не только внутриличностной, но также коллективной, общественной проблемой. Люди не способны понять самих себя, постичь сущность происшедшего и дать разумный ответ.

Рис. 15.3. «Сердце тьмы», художник Арпана Каур

Работая на Балканах, мы часто наблюдали нежелание людей дать себе отчет в том, с какой легкостью они становятся бесчувственными по отношению к травме своего сообщества, к своей собственной боли и возмущению, к своей личной истории и к историям окружающих. Всегда отыщется судьба, которая будет трагичнее предыдущих. Многие люди предпочитают руководствоваться расхожими мнениями вроде «Бывает и пострашнее, чем у меня», «Случается и похуже, чем у вас», «Пора забыть обо всем этом и продолжать жить».

Подобное отношение изолирует нас друг от друга. Люди зачастую не решаются рассказать о себе, чтобы не огорчать слушателя. В охваченных войной регионах они боятся коснуться травмы слушателя, которому, возможно, тоже пришлось многое пережить. Выражая гнев и печаль по поводу чьей-то истории, страшно пробудить к жизни коллективное возмущение и общее горе, которым не будет конца.

За время работы на крупных форумах мы поняли, как важно прислушиваться к подобным страхам, в то же время не ставя преграды людям и обществу, если они вдруг захотят рассказать о своей судьбе и услышать других. Работая с группами и сообществами в условиях конфликта, мы затрагиваем их травматический опыт. В той осторожности, с которой люди подходят к предложению вынести свою историю на всеобщее обсуждение, есть немалая доля мудрости. По сути, это попытка не допустить воспроизведения травматического опыта, даже в форме рассказа. Рассказчик должен чувствовать, что у него есть выбор, когда и кому рассказать свою историю, а слушатели – когда и как ее выслушать. Обращая особое внимание на то, как важно совершить этот выбор, а не просто позволить событию воспроизвести себя в рассказе и усилить травму окружающих, удается пробудить в обществе сочувствие и способность воспринимать и реагировать.

Кто-то предпочтет обсудить свою травматическую историю с человеком, которому доверяет, – и это может принести большую пользу. Но важно не допускать повторного отрыва травматической истории человека от истории общества. Любая история принадлежит также и обществу. Польза, которую отдельный индивид и общество получают от возможности рассказать свою историю в обстановке групповой работы или форума, неоценима, но этого часто не понимают. Для травмированного человека важнее всего живой отклик на его историю.

Независимо от того, рассказывается ли история в беседе один на один, в группе или на крупном общественном форуме, безучастные лица слушателей могут стать причиной дальнейшего усугубления психической травмы и изоляции рассказчика. Безразличие нередко является результатом шока, дискомфорта или соблюдения так называемой профессиональной дистанции. В Хорватии в большой группе людей, посвятивших жизнь помощи окружающим, мы все вместе обнаружили, как часто они – иногда неосознанно – следовали убеждению, что выражать свои чувства не следует. Их учили, что это – соблюдение «профессиональной дистанции». Способность поделиться личными историями, выразить горе и возмущение от пережитого и услышанного в своих сообществах эти люди восприняли как возрождение человечности в самих себе, а также воли и смысла жить дальше наряду с желанием и решимостью продолжать свою работу.

Одна женщина рассказала нам, как ей пришлось давать профессиональное заключение в трибунале по поводу военного преступления, свидетельницей которого она оказалась. Рассказывая об увиденной жестокости, она не выдержала и расплакалась. Судья сделал ей замечание, что как профессионал она могла бы держать эмоции под контролем. К счастью, она быстро нашлась и парировала, что именно человечность и эмпатия сделали ее профессионалом в своей области. В данном случае непрофессионально повел себя судья. Холодность в отношении эмоциональных реакций на трагедию и жестокость приводит лишь к воспроизведению психической травмы.

Мне часто приходилось сталкиваться с тем, что ответом на историю травмы оказываются безучастные взгляды и молчание. Это считается проявлением уважения, благоговения и сопереживания. Порой кажется, что подходящих слов попросту не существует, и мы молчим, надеясь, что человек и так почувствует, насколько ему сострадаем. Но даже в этом случае молчания недостаточно. Как пишет Джонатан Шэй, «без эмоционального отклика в слушателях травма не может стать достоянием общественности»[301]. В то же время слушатель должен быть достаточно сильным и мужественным, чтобы выслушать историю до конца, не приходя в излишнее возбуждение и не погружаясь в собственные эмоции, потому что таким образом он как бы непреднамеренно оставит человека в одиночестве, не давая ему возможности полноценно донести пережитое. Человеку, рассказывающему о травме, нужно, чтобы его приняли с сочувствием и теплотой и дали понять: у вас хватит сил и ресурсов его выслушать. Сочувствовать индивидуальному или коллективному страданию означает не повторять его, а наполнять гуманностью, пониманием и сопереживанием. Шэй пишет: «Слушатель должен быть готов к тому, что ему придется до некоторой степени пережить те ужас, горе и ярость, которые испытывала жертва. В конце концов, в этом и заключается смысл слова “сопереживание”»[302].

На общественных форумах, посвященных разрешению конфликтных ситуаций, мы многократно наблюдали, как в условиях полного воспроизведения конфликта, когда каждая точка зрения находит свое выражение в интенсивной полемике, наступает мгновение, когда аудитория становится способна понимать и поддерживать каждого из пострадавших в его печали и возмущении. В этот самый миг, когда участники приобретают опыт проникновения за ширму взаимных обвинений, может произойти трансформация, которая укрепляет готовность сторон изменить общее будущее.