Нова

Мама работает наверху в своих шумоподавляющих наушниках, поэтому, когда звонят в дверь, открывать иду я. Наверняка это курьер из FedEx или UPS с деловыми документами. Им вечно нужна мамина подпись. Я перестала говорить «Я ее дочь», а вместо этого представляюсь Марой Эванс, чтобы сэкономить время. Я знаю ее подпись и все такое.

Открываю дверь и, не глядя на посетителя, беру ручку со стоящего рядом столика.

– Спаси… – начинаю я, готовясь расписываться.

Это не доставка.

На пороге стоит Сэм Джордан, и выглядит он не менее ошеломленно, чем я себя ощущаю.

– Это ты, – говорит он.

Конечно же, он имеет в виду «девчонка из коридора», а не «девчонка из Улиткограда», но сердце все равно стучит быстро и сильно, подскакивая к горлу. Он смотрит так, будто знает меня, но с чего бы это, ведь он все забыл? И если бы вспомнил, то это случилось бы во время нашего короткого разговора в школе.

Слова не идут. Я приказываю себе успокоиться. Понятия не имею, зачем он пришел, но его визит точно не связан со счастливым воссоединением, которое я себе напредставляла.

Голос наконец оттаивает, и я умудряюсь сказать на удивление нормальным тоном:

– О, привет!

Сэм не отвечает. Он смотрит себе под ноги, и на лице его паника, которую я не видела даже в детстве, когда у него были все причины для переживаний. Он всегда казался таким спокойным, чего я совсем не понимала. Я пугалась, когда резалась бумагой, но Сэма – Сэмми – не беспокоили новые синяки и шрамы, будто ему было совсем не больно.

А сейчас он бешено размахивает руками, словно у него под курткой ползают пауки.

– Да-да. Э-э, я тут тебе принес, – он сует мне в руки сложенный пополам лист бумаги, – конспект с урока математики.

Бумага плотная и слишком яркая, чтобы быть чьими-то записями. Разворачивая ее, я и не ожидаю увидеть цифры и математические символы, но также не ожидаю увидеть множество раз написанные слова «Сэмми и Эбигейл», украшенные сердечками и человечками, держащимися за руки.

– Мне кажется, это твое, – говорю я, возвращая ему листок. В груди поселяется чувство, похожее на разочарование. Это он так шутит? Помнит он меня или нет? Я ничего не понимаю.

Он смотрит на листок, но так, будто и не видит его вовсе.

– А, да. Наверное.

– Зачем ты пришел? – спрашиваю я. Разочарование сменилось раздражением. Молодец, Нова. Просто молодец. – В смысле, как узнал, где я живу? И почему решил, что мне нужен конспект по математике?

– Извини, – говорит Сэм. Он все еще не может на меня смотреть. – Я просто… Я не…

– Мог отдать его за обедом, – говорю я. – Мы сидели рядом. – Голос понижается до благоговейного шепота, когда я добавляю: – Или в коридоре.

Для него это был обычный разговор, но для меня он значил все, ведь я увидела, что Сэм Джордан жив и здоров.

Сэм смотрит мне прямо в глаза и по-мальчишески пробегает рукой по волосам. На лице его читается смесь нетерпения и паники.

– Да, но я не знал, что это была ты.

– Я?

Сердце стучит так сильно – неужели я не ослышалась?

Теперь и он выглядит раздраженным. Внезапно он наклоняется вперед, осторожно берет мою руку в свою и переворачивает ее ладонью вверх. Я уже думаю, что он снова всучит мне листок, но Сэм достает что-то из кармана и двумя пальцами кладет мне на ладонь.

Улитку.

Крошечную, идеально круглую, совершенно обыкновенную улитку.

Он помнит. И во мне загораются тысячи звезд.

– Ты рано, – шепчу я, глядя на ладонь, на улитку.

– Что? – Его голос наполнен надеждой, и я знаю, что он прекрасно меня услышал.

Я смотрю ему в глаза.

– Мне всего семнадцать. Ты сказал, что найдешь меня, когда нам будет восемнадцать. Ты слишком рано.

Он улыбается такой улыбкой, которой посвящают целые романы. И выглядит она лучше, чем в детстве, потому что сейчас он по-настоящему счастлив, а не притворяется.

– Могу зайти попозже, – говорит он.

– Нет, – быстро отвечаю я. Потому что, пускай эти шестьдесят дней должны были стать периодом рефлексии, и у него есть целая жизнь, в которой для меня нет места, и нам было лет по пять, когда мы виделись в последний раз, и он не узнал меня сразу, но я его узнала, и… и…

Мне многое о себе неизвестно, но в одном я уверена: я не хочу, чтобы он уходил.

Мы будто сидели под деревом еще вчера. Будто заснули детьми и проснулись сегодня по разные стороны одной двери – в прямом и переносном смыслах. И я знаю – знаю! – что должна закрыть эту дверь. Не захлопнуть, но точно закрыть.

Мы слишком далеко от старого дуба. К тому же возвращаться в прошлое не только невозможно, но и строго не рекомендуется.

Мне нужно делать совсем обратное: бежать навстречу неизвестному будущему и направлять фонарь туда, а не назад.

Особенно если оглянуться – значит увидеть мистера Джордана, «популярного футболиста».

Сэм словно сумел прочитать мои мысли. Он всегда это умел.

– Мне надо уйти, – говорит он, но с места не сдвигается.

– Надо, – подтверждаю я.

Он кивает, но вслух произносит:

– Да… но я не хочу.

– Но тебе надо.

– Но я не хочу, – повторяет он. – Даже если Эб… – Он замолкает на мгновение. – Даже если знаю, что должен.

Мы словно оказались на перекрестке, но я говорю себе, что мы всегда можем вернуться сюда, на этот порог, в этот момент, и притвориться, будто ничего не было. Мне хочется немного пройтись по пути Сэма Джордана. Это не навсегда. Ненадолго. Всего лишь на час.

Что плохого может случиться?

– Давай прогуляемся, – говорю я, доставая из кармана телефон, чтобы отправить маме сообщение.

Сэм переминается с ноги на ногу.

– Есть мысли куда?

Я выхожу на крыльцо, закрывая за собой тяжелую деревянную дверь.

– Не особо. Я не знаю, что тут есть.

Странно смотреть, как Сэм размышляет. Стоять рядом и наблюдать, как он хмурит брови и кривит рот.

– Я знаю одно местечко, – произносит он. – Но придется ехать на машине.

– У меня нет машины, – говорю я.

Сэм улыбается. Его рука дергается, будто он хочет до меня дотронуться. Он останавливает движение – я лишь чувствую, как его пальцы слегка касаются моих.

– М-м, можем взять мою. До моего дома… недалеко.

– О? Где ты живешь?

– Скажем так: если бы в вашем заборе была дыра, добраться было бы быстрее, а так – минуты три.

Я моргаю.

– Чего?

Смех Сэма – низкий и расслабленный.

– Увидишь.

* * *

– Поверить не могу, что мы снова соседи, – говорю я.

Мы сидим в пикапе Сэма. Он ужасно большой и белый, испачкан грязью, пахнет дезодорантом и выхлопными газами. Понятия не имею, зачем кому-то, кто не является промышленным фермером или профессиональным грузчиком, покупать подобного монстра в качестве личного транспорта, но Сэм в этом не одинок. За нашу поездку мы встречаем еще пять таких же автомобилистов.

– Я тоже, – отвечает мне Сэм. – Обалдел, когда мама сказала.

Слова вырываются изо рта до того, как мозг успевает их осмыслить.

– Ты теперь с мамой живешь?

Пикап мгновенно окутывает абсолютная тишина.

– Она моя тетя, – наконец говорит Сэм. Он включает поворотник и неотрывно смотрит на дорогу – не на меня. – Я уже много лет называю ее мамой.

– О, – говорю я. – Это хорошо.

«О, это хорошо», – мысленно передразниваю я себя. Будто Сэм сейчас не замял походя годы детских травм. Я очень, очень надеюсь, что у моего настоящего я, которое я должна буду отыскать, мозгов будет побольше. Возможно, к активностям на следующие шесть недель стоит добавить психологическую экспертизу – на всякий случай.

– Разве? – с усмешкой спрашивает Сэм.

– Уверена, ей нравится это слышать, – отвечаю я, отчаянно пытаясь найти выход из этого разговора. – А братья-сестры у тебя есть? Э-э, двоюродные?

Он выдыхает.

– Не-а. Я всегда один, где бы я ни был, видимо.

– Я тоже, – говорю я.

Атмосфера между нами все еще напряженная, так что я решаю испытать удачу на случай, если мы разговариваем в последний раз.

– Когда ты понял, что это я? Ты видел меня дважды и… ничего.

– О. – Сэм смеется. – Ты свои еще не видела.

– Что не видела?

Он передает мне свой телефон, предварительно вбив код.

– Зайди в браузер, – говорит он. – Вкладка должна быть еще открыта.

Я слишком долго соображаю, на что я смотрю, так что Сэм объясняет:

– Это результаты «Краша». Помнишь тест, который нас сегодня заставили пройти?

– А, – говорю я. – Клево.

Не могу отвести взгляда от длинного списка имен. Ни одно из них мне не знакомо. Его номер пятнадцать – некто Виолетта, двадцать два – Саманта.

– Весело, если бы стали встречаться Сэм и Сэм, – говорю я.

Этот Сэм сворачивает на одно из двух парковочных мест у старого деревянного знака с надписью «ПРИРОДНЫЙ ЗАПОВЕДНИК», сделанной белой краской. Протягивает руку и забирает у меня телефон.

– Скролль вверх, Нова, – говорит он.

Я снова замираю. Он понимает, что впервые с тех пор, как мы были детьми, произнес мое имя? Я быстро беру себя в руки и пальцем прокручиваю страницу до первых пяти результатов и соответствующих им процентов, отмеченных словом «потенциал».

И там, на самом верху, красуется мое имя – рядом с жирной красной надписью «99 %».

– Это… невероятно много, – говорю я.

Сэм слегка поворачивается ко мне.

– Да, – говорит он, и я ничего не могу понять по его тону или выражению лица. – Так что насчет прогулки?

Из кабины на землю приходится спрыгивать. Поправляя толстовку, я вспоминаю улитку, которую положила в передний карман, и достаю ее.

– Радуйся, что я помню Улиткоград, – говорю я Сэму, показывая ему улитку. – А то был бы очень странный подарок.

– Улитки всем нравятся. – Он улыбается.

– Надо оставить ее в заповеднике, – предлагаю я. – Если это действительно заповедник.

– Действительно, – говорит Сэм, но потом решает исправиться: – Ну, в каком-то роде.

– Как можно быть в каком-то роде заповедником? – спрашиваю я. – Тут охраняют только определенные виды, что ли? Типа: «Все цветы могут остаться. Птицы? Да пребудет с ними удача».

Иногда я вижу черты маленького Сэма в этом Сэме, который стоит передо мной, но только не когда он смеется. Я не помню его детский смех, но точно знаю, что он не звучал так низко и раскатисто.

– Не в этом дело. Тут жил один старик, – говорит Сэм. – Его семья владела землей еще, кажется, со времен Гражданской войны. Короче, когда город стал расти, ему всё предлагали продать землю, чтобы построить тут магазины и кафе. Большие деньги предлагали. Миллионы, видимо.

Мы идем так близко, что можно было бы взяться за руки. Но мы этого не делаем, потому что… ну, по большому количеству причин. Вспомнить хотя бы, что у него есть девушка, а у меня есть план. Нас окружают звуки птиц: они щебечут с высоких крон и кустов вдоль тропинки, по которой ведет нас Сэм.

– Но продавать он не хотел? – спрашиваю я.

Сэм качает головой и фыркает.

– Не-а. Совсем. Видимо, хотел, чтобы землю никто не трогал. Однако он старел, а кто-то из его детей планировал продажу после его смерти. Так что, пока у них не появился шанс это сделать, он передал землю городу. Но до участка до сих пор ни у кого руки не дошли. Здесь почти никто не бывает.

– Он еще жив? Старик этот?

Сэм опять качает головой:

– Умер прошлым летом. Дом его еще стоит – пока не снесли. Скоро будем проходить мимо него.

Небольшая парковка и деревянный знак совсем пропали из виду. Если прислушаться, можно различить далекие звуки шоссе, машин и людей, но их заглушают низкое жужжание насекомых и звонкое пение птиц.

Немного волнующе – ладно, очень волнующе – быть здесь, на этом чистом листе, вместе с Сэмом. Словно время отмотали назад, словно нет никаких шаблонов, а мой мир перезапустили.

И все же я здесь – как результат всего, что произошло раньше: Сиэтла и того-кого-нельзя-упоминать, бесконечных переездов, каждой новой личности, которую я примеряла, как новый наряд. Неприятное столкновение того, кто я есть, и того, кем я притворяюсь.

Я чем-то похожа на этот заповедник. Мы оба ждем, что же случится дальше, оба долгие годы жили определенным образом, а теперь должны измениться.

Мне правда хочется, чтобы наша тайная встреча в недозаповеднике была чистым листом, но это не так. Я все еще я. Сэм все еще Сэм… кем бы он теперь ни был.

И у него есть девушка.

А я должна придерживаться плана. Я здесь всего на два месяца. Оно того не стоит.

Может, если буду повторять себе эти слова, они станут правдой.