Сэм

Не могу перестать думать о девчонке из коридора.

Даже пятьдесят по сорок – когда нужно бегать до сорокоярдовой линии[1] и обратно пятьдесят раз, – которые нам пришлось выполнить в качестве наказания за болтовню во время тренировки, не помогли выкинуть ее из головы. Когда сбился со счета в районе тридцати, понял, что дело не в перегреве. Дело в ней.

Кем бы она ни была. Есть.

Я даже не понял, зачем отпросился в туалет. Мне не нужно было, но ноги вдруг затряслись, и руки стало покалывать, что напомнило о симптомах сердечного приступа, которые мы изучали на уроке здоровья.

Что бы ни вызвало эту тревогу, я обо всем забыл, когда столкнулся с ней.

Все просто… прошло.

Сейчас я дома – вернулся после тренировки, и уроков, и девчонок в коридорах. На кровати рядом со мной, скрестив ноги, сидит Эбигейл с телефоном: смотрит свои мэтчи после того глупого теста, который нас заставили сегодня проходить. Руки вновь начинает покалывать.

– Мой топ-мэтч – это Мэйсон Галлахер, – стонет Эбигейл. – Мэйсон. Алгоритм меня оскорбить пытается, что ли? Я до сих пор не простила его за то, что он испортил мой проект про Аламо в пятом классе. Еще и соответствие в семьдесят девять процентов. Выше я не видела, и это при том, что все постят свои результаты онлайн. Даже у Доминики и Джейсона всего пятьдесят два процента, а они считай женаты.

Я тоже смотрю в телефон, но листаю не результаты теста, а фотографии из нашей с мамой и папой поездки в Сиэтл. Стадион «Хаски», школьная территория, интересная архитектура в городе и несколько снимков огромного стола из дуба и красного дерева в кабинете главного тренера.

Я как раз разглядываю узоры на столе, когда Эбигейл наклоняется и смотрит в мой экран.

– Мечтаешь? – спрашивает она.

– О чем?

Она стучит по экрану:

– Об университетском футболе, глупенький.

– Конечно, – отвечаю я как натренированный пес. – Я много ради этого трудился.

И, как натренированный пес радуется косточке, я успокаиваюсь от улыбки Эбигейл.

Значит, она не подозревает, что я вру.

– Главное, не волнуйся, – говорит она. – Тебя в любом университете с руками оторвут. А теперь, пожалуйста, – повторяет она, – пожалуйста, посмотри результаты теста и скажи, что у тебя мэтч лучше, чем мой с Мэйсоном. А то я ночью не засну.

Мой черед стонать.

– Я не собираюсь тратить деньги на какой-то глупый тест, – говорю я. – Какая вообще разница? Если меня нет в твоих топ-мэтчах, то тебя точно не будет в моих.

Эбигейл закатывает глаза:

– Я знаю. И все равно, разве тебе совсем не интересно?

Не особо, честно говоря. Но десять долларов – небольшая цена за то, чтобы осчастливить Эбигейл. Так что я ввожу информацию с карточки, привязанной к счету мамы и папы, напоминаю себе, что нужно будет подстричь газон или как-то еще отработать эту легкомысленную покупку (хотя я уверен, что им все равно), и нажимаю «Оплатить».

Результаты грузятся пару секунд, но я уже знаю, что моим топ-мэтчем будет Лиэнн. Давно ходит шутка, что мы один и тот же человек в разных телах и поэтому Лис ее так любит.

«Ты любишь меня, потому что я напоминаю тебе Сэма», – постоянно говорит она.

Я добавляю: «Но у тебя прическа круче», Лис стреляет в нас пальцами и отвечает: «Именно».

Однако моим топ-мэтчем оказывается вовсе не Лиэнн.

Эбигейл сидит близко, поэтому мне приходится притвориться, что руки у меня дрожат просто так.

Ведь дело совсем не в том, что я узнал имя подруги детства, которую мог поискать в интернете, но никогда этого не делал. Возможно, потому, что она из жизни «до» – а значит, попытки ее найти были бы равноценны попыткам вспомнить все, что тогда происходило.

Так что руки дрожат не от воспоминаний о дубе и поцелуях, оставленных на ладонях.

Не от «правда обещания».

Не-а. Дело не в этом. Во всем виноват кондиционер, на котором мама всегда выставляет бодрящие двадцать один градус – даже летом.

Однако Эбигейл замечает мою дрожь. Она поворачивается, кладет руку мне на плечо и слегка сжимает пальцы.

– Мерзнешь? Поверить не могу, что мы друг у друга не в десятке, – говорит она, снова заглядывая мне в телефон. – Жалко.

– Ага, – киваю я, – жалко.

Понимая, что мне нечего добавить, Эбигейл продолжает:

– У тебя новенькая в топ-мэтче. И ты только посмотри. Девяносто девять процентов соответствия? Это очень странно. Удивляюсь, что ей вообще разрешили проходить тест. Кэтрин сказала, у них общая математика и она сообщила Кэтрин, что уезжает через два месяца.

– Кэтрин уезжает? – спрашиваю я.

Мой мозг не может сосредоточиться – по крайней мере не на Эбигейл. В мыслях, словно яркая неоновая вывеска, мигает имя «Нова Эванс».

Каковы шансы, что это не она? Каковы шансы, что это она и есть?

Эбигейл вздыхает:

– Нет, новенькая уезжает через два месяца.

Я отрываю взгляд от результатов теста и вижу очень раздраженную Эбигейл.

– Сэмми, – говорит она. – Да, мы не в топ-мэтчах друг у друга, но это же не конец света. Как ты и сказал, это просто глупый тест.

Я вновь смотрю в телефон, на жирную надпись «99 %», и едва слышу, как Эбигейл тихо переспрашивает:

– Правда?

– Конечно, – говорю я. – Да, просто глупый тест. Как ты и сказала.

Возможно, я неправильно истолковал ее раздражение, потому что сейчас она выглядит слегка растерянной, даже обиженной. Я привык к радостной Эбигейл. Это ее суть. Я всегда завидовал тому, как ее внутренний датчик настроения сам корректирует показания, не допуская крайностей.

– Что такое? – спрашиваю я после длинной паузы.

– Ничего, – отвечает она. – Все в порядке.

Я притягиваю ее к себе. Все такое знакомое: ее запах, ее мускулы, натренированные за годы чирлидерства, баскетбола и софтбола, то, как она с легким вздохом прижимается к моей груди, словно я – ее безопасной уголок.

– Что-то все же не так, – шепчу я в ее волосы.

Она молчит. Кажется, что очень долго, но на самом деле просто кажется.

– Да я… – Эбигейл утыкается мне в шею и говорит что-то, что я не могу расслышать.

– Что?

Она со вздохом поднимает голову:

– Это высокий процент, Сэм.

– Ну и что? – говорю я. – Это неважно.

Правда неважно. Даже если это та самая Нова, которую я помню. Это не отменяет нас с Эбигейл и наши планы.

– Ты прав, – соглашается Эбигейл. А потом повторяет самой себе: – Ты прав.

Так или иначе, она быстро берет себя в руки. Чмокает меня в губы и встает. Вздыхает, но не грустно, а смиренно, будто не хочет уходить, но вынуждена.

– Пойду узнаю, нет ли у Кэтрин желания посмотреть фильм. Сейчас новый показывают с тем накачанным парнем, который нам обеим нравится. Ну, который из старых диснеевских фильмов. «Классный мюзикл»? В этот раз что-то про рестлинг.

– Поет который? – спрашиваю я, изо всех сил стараясь сосредоточиться на своей девушке.

– Да! Можешь с нами, если хочешь, – говорит она. – Фильм про спорт, так что тебе, наверное, понравится.

– Прости, – говорю я, вставая с кровати. – Я обещал зайти к Лису после тренировки. Потом как-нибудь?

Эбигейл улыбается, и последние пять минут словно исчезают. Все снова нормально. Ожидаемо. Безопасно.

– Хорошо, – говорит она. – Увидимся завтра, ладно?

Я вновь сажусь на кровать, жду, когда Эбигейл попрощается с мамой, когда вдали затихнет двигатель ее БМВ, и медленно считаю до двухсот. Затем поднимаюсь.

В комнате почти негде ходить. Я расчистил у изножья кровати место для отжиманий и приседаний по утрам в выходные, но для этого пришлось впихнуть деревянный сундук между кроватью и комодом, так что я хожу туда-сюда на небольшом пятачке, словно лев в клетке. Неоновая вывеска становится ярче, затмевая все остальные мысли, которые пытаются пробраться мне в голову.

Нова.

Я помню. Конечно же, я помню.

Я помню Улиткоград. Помню девочку в дырке забора. Помню, как она улыбалась и какие чувства у меня вызывала эта улыбка, как я забывал – хотя бы ненадолго, – что происходило в моем доме.

При мыслях о том доме снова пробегают мурашки – совсем иного рода. Обычно, стоит мне только подумать о жизни «до», о жизни, в которую мне никогда не придется возвращаться, я сразу же бегу в противоположном направлении. Пытаюсь размышлять о чем угодно, лишь бы не об этом. Какой смысл раз за разом вспоминать то, что приносит столько боли?

Вот только…

Забыть все – значит забыть и Нову. Чего я, очевидно, сделать не смог.

Впервые за долгое-долгое время я позволяю себе задержаться в своем любимом воспоминании о нас. Оно очень раннее – прошла, наверное, неделя после нашего знакомства в школе. Мы играли в грязи.

Мы обожали этим заниматься – даже больше, чем кататься на велосипедах. Кажется, Нове нравилось, когда грязь забивалась под ногти. Она всегда смеялась и говорила, что у нее теперь будто модный лак. А мне нравилось, когда Нова клала мне на ладонь улитку и гладила ее ракушку пальцем. И хотя она гладила улитку, иногда ее палец касался меня, и это было приятно.

Тот вечер перед любимым воспоминанием был особенно тяжелым. Я даже не хотел выходить играть. Худшее я мог спрятать под рукавами и заткнутой за пояс рубашкой, но что-то все равно было заметно. На руках и ладонях виднелись ожоги – маленькие, страшные, свежие. Я думал надеть варежки. Думал никуда не ходить, но мне так хотелось увидеть Нову, что я убедил себя, будто мне все равно, увидит она или нет.

А она увидела. Тут же выронила белую улитку и принялась изучать мои руки.

– Зачем? – спросила она.

– Все в порядке, – сказал я ей. – Случайно получилось. Они не болят.

На самом деле они болели. Но мне хотелось поиграть в улиток. Хотелось, чтобы Нова называла меня королем, королем Улиткограда, и клала мне на ладони жучков и моллюсков. Хотелось забыть о боли.

Нова, кажется, понимала. Об ожогах не упоминала, пока мама не позвала ее ужинать.

– Надо идти, – сказала она, поднимаясь и отряхивая с колен грязь.

– Знаю, – ответил я.

– Можешь поужинать со мной, если хочешь. Мама не будет против.

– Не могу, – сказал я. – Мне нельзя.

Мне никуда было нельзя. Уверен, родители взбесились бы, если бы увидели, что я ухожу играть к забору или кататься на велосипедах. К счастью, пока этого не случилось.

– Хорошо. – Она собралась уходить, но вдруг остановилась и повернулась ко мне. – Сэмми?

– Да?

– Когда я поранюсь, мама целует мои болячки. И мне становится лучше.

Я не знал, что сказать, поэтому промолчал.

– Хочешь, я тебя поцелую? – спросила она.

Я, конечно же, видел поцелуи. По телевизору – дома у нас не целовались. Выглядело как-то мерзко. Люди прижимались друг к другу ртами. В рот же еду суют. Или, если давно не было еды и желудок бунтует, оттуда выливается всякое. Зачем вообще соприкасаться ртами?

Но мне не хотелось расстраивать Нову, поэтому я сказал:

– Давай.

Я закрыл глаза и надул губы, как видел в кино.

Все еще с закрытыми глазами я почувствовал, как она оттягивает ткань моего рукава, открывая прячущиеся за ним три сигаретных ожога.

Я смотрел, как она нежно – так нежно, что я почти не ощущал прикосновений ее губ, – целует мою ладонь три раза. По разу за каждый ожог.

– Поцелуи идут туда, куда нужно, – тихо сказала она.

Почему-то мне захотелось плакать. Возможно, потому, что она так боялась мне навредить, что даже не поцеловала сами ожоги. Или потому, что уже и не помнил, когда в последний раз меня касались без намерения сделать больно.

– Помогло, – сказал я. – Спасибо.

– Хорошо. – Нова вновь поднялась на ноги. – Мне надо идти.

В этот раз она не остановилась.

Но в тот вечер, когда я засыпал у себя в кровати, клянусь, рука уже не болела так сильно. Помню, подумал: «У нее волшебные поцелуи». Пускай у меня такая семья, зато подруга волшебная.

Воспоминание растворяется, и я снимаю спортивную куртку и смотрю на руки. Если приглядеться, можно заметить старые следы: белые речушки и ямки на розоватой коже. Давно я к ним не присматривался – зачем тыкать в медведя палкой, если можно обойти его берлогу? Ведь каждый из них – это подтверждение моей жизни «до».

Но еще и напоминание о Нове.

Не думая, я спускаюсь на первый этаж. В спешке заворачиваю на кухню и ударяюсь коленом об открытую дверцу шкафчика.

– Ай, – говорит мама, поднимая голову. – Сынок, ты меня обезглавить хотел? Тогда позволь заметить, что для этого есть более эффективные способы.

– Прости, прости, – говорю я. – Слишком поздно заметил.

Мама передает мне керамическую форму для запекания и встает. Осторожно закрывает шкафчик и смотрит на меня с легкой усмешкой в глазах.

– Полагаю, ты сюда прибежал не просто так?

– Да, – говорю я. – Да, мне нужно передать одной новенькой конспект Лиса по математике, но я забыл, а уроки уже закончились. Может, найти ее адрес на этом вашем родительском портале?

– Зависит от того, зарегистрировались ее родители или нет, – говорит мама. – И адрес указывать не обязательно, так что ее может и не быть. Я проверю, конечно, но почему Лис сам не может передать?

– Он неделю будет оставаться после уроков, – говорю я. По крайней мере, это правда.

– За что на сей раз?

Я переминаюсь с ноги на ногу.

– Он пропустил первый урок, чтобы проводить автобус, на котором Лиэнн с оркестром уезжала на соревнования.

– Он их поддержать хотел? Я бы не стала за такое наказывать, даже если он и пропустил урок.

– Да, но, возможно, он пришел туда в одних трусах.

– О господи, – вздыхает мама. – Не говори, что он опять и плакат нарисовал. Все же не так плохо, как с волейбольным?

– Хуже, – говорю я. – На этом он написал: «Не ТРУСЫте и надерите им задницы».

Мама пытается не засмеяться, однако хохот все равно прорывается наружу, правда, похож он больше на кашель.

– Уверена, Лиэнн очень понравилось.

Я пожимаю плечами:

– Она знала, на что идет, когда согласилась с ним встречаться. Кажется, в углу плаката он – очень дерьмово – нарисовал ее кларнет, за что она его и простила, скорее всего.

– Этот юноша в одном шаге от исключения.

– Он в порядке. Компенсирует тем, что постоянно волонтерит и хорошо учится, – говорю я.

Мама все это знает, но у меня в голове горит неоновая вывеска, и я нервничаю и болтаю, что на ум придет.

– Просто старайся сам в это не ввязываться, – предупреждает мама. – Сомневаюсь, что у Лиса будут большие проблемы, но мне не хотелось бы, чтобы ты потерял возможность получить стипендию. Мы с отцом очень тобой гордимся. И не хотим, чтобы мелкое хулиганство испортило тебе жизнь.

Я замираю, а потом пытаюсь сменить тему с футбола обратно на Нову, при этом не выдавая тревоги, от которой колет руки.

– Мам, проверишь адрес новенькой? Ее зовут Нова Эванс.

Она выпрямляется:

– Нова Эванс?

– Ага. Именно так.

– О, – говорит она, вываливая куриные грудки в форму и смазывая их соусом барбекю. – Конечно. Сейчас поставлю блюдо в духовку и проверю, ладно?

Те пять минут, что она режет лук с морковкой, а потом ищет телефон, я раздумываю, не стоит ли отказаться от затеи найти Нову. Что, если новенькая – это не она? Что, если это все-таки она, но меня не помнит? Что, если помнит, но теперь, в более взрослом возрасте, понимает, какая ужасная у меня была жизнь, и не хочет со мной общаться? Или захочет поближе меня узнать и поймет, какая ужасная у меня жизнь сейчас. Что я слишком жалок, чтобы изменить происходящее.

Мама смотрит в телефон и через несколько секунд издает сухой смешок. Я тут же говорю:

– Что? Нашла адрес?

– Конечно нашла. Помнишь старый дом Тиганов? Который отремонтировали и стали сдавать?

В ушах оглушительно стучит сердце. Я сжимаю руки в кулаки. Быть. Того. Не может.

– Дом прямо за нами? – уточняю я. – Этот дом?

Мама кивает. Ее губы растягиваются в кривоватой улыбке, которую я не часто вижу. Кажется, она думает, что я чересчур разволновался. Пытаюсь умерить свой пыл.

– Ага, – подтверждает мама. – Он самый. Похоже, Нова – наша новая соседка. Дай мне часик, и я приготовлю печенье. Отнесешь им в качестве приветственного подарка.

– Не могу, – говорю я, потому что теперь, когда я знаю, что она так близко, я не могу сидеть и ждать. – Нужно отнести ей конспект. Ей надо приготовиться к завтрашней контрольной.

Мама поглядывает то на меня, то на блюдо в духовке. У мамы часто подгорает стряпня. У нее даже вода закипает быстрее.

– Ну, тогда дай им знать, что мы можем помочь, если что-нибудь понадобится. И спроси, что они больше любят: ириски или арахисовое масло?

– Понял, – говорю я в спешке. – Все, побежал.

Я уже почти выхожу на улицу, когда мама кричит:

– Куртку!

– Не нужна! – говорю я.

– Конспект?

Смущенный, я возвращаюсь наверх, хватаю первый попавшийся на глаза листок бумаги и выбегаю из дома.