Нова

Сначала мне кажется, что стук в дверь, прозвучавший после того, как все погрузились в лимузин и уехали, – это мама пришла меня проведать.

Но мама не стала бы стучать.

– Входите.

Это Дон. Все-таки мама, но не моя. Ее глаза слегка мутные, как всегда бывает у родителей после больших событий в жизни ребенка. Наверняка она едва сдерживала слезы при виде красивого костюма Сэма.

Я подглядела в окно. Всего разок.

– Малышка, хотела тебя проведать. Принести тебе чего-нибудь? Чаю, может быть? Смузи?

– Не нужно, миссис Джордан. Я в порядке, – говорю я.

– Дон, милая. Я же говорила.

Я не пытаюсь напомнить, что через сорок восемь часов я больше никак не буду ее называть. Как перекати-поле, меня унесет в следующий город, следующую школу, следующее место. Прошу у всех богов, пускай оно будет типичным и предсказуемым, в отличие от этого городка.

– Простите, – говорю я. – Но спасибо. Мне ничего не нужно.

Она не уходит сразу. Я приподнимаюсь в кровати, стараясь убедительно играть больную.

– Эм, вы не знаете, где моя мама?

Я спрашиваю в надежде, что она покинет мою комнату – ну, комнату Сэма – и я смогу пострадать спокойно. Вместо этого Дон садится на краешек кровати.

– Она пошла прогуляться с Китом. Они оба еще с завтрака рвались насладиться прохладой на улице. – Дон улыбается, добавляя: – В этом смысле они родственные души.

– Маме нравится гулять, – говорю я. – Она часто говорит, что выбрала худшую профессию в мире, потому что ей приходится пялиться в стену. Поэтому она старается назначать созвоны один за другим. Чтобы можно было взять айпад и пару часов погулять.

Дон кивает:

– У Кита то же самое. Пришлось объяснять ему, что Сэму не понравится, если он завалится к вам в палатку. Пообещала, что поедем в поход во время осенних каникул.

Она разговаривает со мной, словно мы семья. Словно она моя тетя и мы обсуждаем людей, которых обе одинаково хорошо знаем. По ее тону кажется, будто я уже должна знать про папу Сэма и его любовь к природе.

– Я Сэму тоже обещала, – говорит она, продолжая разговор. – Много чего, за столько-то лет. Но сегодня утром обещание было особенно интересное.

Дон встает, выходит в коридор и через короткое время возвращается с темной пластиковой коробочкой. Передает ее мне. Она прохладная на ощупь.

– Открывай, – настаивает она. – Давай. Она не кусается.

Едва я приподнимаю крышку, у меня перехватывает дыхание, да так сильно, словно я и правда болею.

Бутоньерка. Прекрасный букетик золотистых цветов на белой ленточке с блестящими звездами.

– Он настоял на брелке-улитке, когда мы заказывали, – говорит Дон.

Я кручу бутоньерку в руках и наконец нахожу крошечную улиточку, лежащую на лепестке розы с тоненькой лентой.

– Сказал, тебе обязательно понравится, – говорит Дон. – Что думаешь?

Я поднимаю на нее взгляд. Она улыбается всезнающе, как часто делают родители. Ответ ей известен. Она просто хочет услышать его от меня.

Но я не скажу.

Не могу.

– Я болею, – напоминаю я ей.

– Мы все чем-то больны, – говорит Дон, улыбаясь шире. – Будем надеяться, что твоя болезнь не от дефицита смелости.

* * *

Сэм

Мне не нужно особо готовиться к балу. Костюм, смокинг или рубашка готовы заранее – спасибо, мам, – да и с волосами ничего не сделаешь, когда они такие короткие.

И в то же время как-то неправильно проводить перед зеркалом меньше пятнадцати минут, ведь я знаю, что где-то там Эбигейл заканчивает приготовления, длившиеся целый день.

Я рад стуку в дверь. Хоть отвлекусь от созерцания ящика с носками и попытками выбрать одну из двух парадных пар.

– Входите.

В комнату заходит папа, смущенно улыбаясь:

– Выглядишь…

– По-дурацки?

Папа качает головой. В кои-то веки в его голосе нет ни капли шутки.

– Нет, сынок, ты выглядишь красиво. Но еще…

Снова он замолкает, будто не может подобрать нужное слово. Качает головой, оставляя попытки, подходит к ящику с носками и достает пару в сине-белую клетку, о существовании которой я совершенно забыл.

– Для капельки шика, – говорит он мне. – Хорошее правило в жизни: всегда можно добавить немножко сумасшествия.

– Очень много «ш», – говорю я.

Он наблюдает, как я сажусь на край кровати и надеваю носки, а потом обуваюсь.

– Предвкушаешь танцы?

Затягиваю шнурки. Просто чтобы не смотреть на него.

– Конечно. Разве не должен?

– Ты будто бы слегка нервничаешь. Немного разозлен, может быть?

– Я не злюсь, – говорю я. – Просто жду лимузин. Разве я злой?

Для папы необычна такая откровенность.

И так же необычно не иметь под рукой мудрого совета.

Поэтому странно видеть его таким потерянным, словно он пытается сказать мне нечто важное, но не знает как.

– Я переживаю за тебя, – говорит он.

Достаточно прямо.

– Не о чем переживать. – Я улыбаюсь. – Чего ты такой странный?

– Ты несколько недель уже ведешь себя необычно. Мама тоже заметила. Я бы даже сказал, многие заметили.

– Тренеры мне ни слова не сказали, – говорю я. – Разве это не самое важное?

Горжусь тем, что смог изгнать горечь из слов до того, как их произнес, но папу не проведешь.

– Сэм, ты же можешь со мной поговорить. Мы с твоей мамой хотим для тебя только лучшего, но, если ты не будешь с нами разговаривать, мы не сможем…

– Не о чем разговаривать. – В этот раз легкость в голосе дается гораздо сложнее, но я справляюсь. Хлопаю папу по плечу, используя самую радостную улыбку. – Все в порядке. Перестань странно себя вести и помоги маме не расплакаться во время нашей фотосессии, ладно?

Папа собирается уходить. Не пойму, доволен ли он разговором, но я закрываю метафорическую дверь. И буквальную тоже закрою, когда он уйдет. С чего это все взялось? Я что-то не так сделал? Дал родителям повод думать, что я не благодарен и не рад?

– Мы всегда говорили тебе, что ты можешь быть кем угодно, – говорит папа, положив руку на дверь. – Надеюсь, твой выбор, каким бы он ни был, сделает тебя счастливым.

Он оглядывается на меня, а я смотрю ему в глаза, но не двигаю и мускулом. Иначе сдамся, расскажу ему все – испорчу все, – а я не могу поступить так ни с ним, ни с мамой, ни с Эбигейл.

Папа кивает, отводя взгляд.

– Ждем тебя внизу, – говорит он.

* * *

Эбигейл объективно ослепительна.

Зеленое платье, подходящее к зеленым глазам, юбка достаточно длинная, чтобы не нарушать школьный дресс-код, но и достаточно короткая, чтобы демонстрировать идеальные загорелые ножки. И она сделала что-то интересное с волосами: спереди они прямые, а сзади все кудрявые; свободные длинные пряди обрамляют лицо.

В начале лета я бы подумал, что она выглядит как эльфийская принцесса. Наверное, я и сейчас так думаю, но следом за этой мыслью следует другая, гораздо более громкая: «Я тону».

Наверное, я был прав, когда сказал, что лучше бы Нова сюда не приезжала. Разве до ее приезда я не был счастлив? Или хотя бы близок к счастью?

Но сейчас моя жизнь полна страданий. Словно все то, что когда-то меня радовало – или я считал, что радовало, – из крыльев превратилось в цепи.

Я напоминаю себе вновь, и вновь, и вновь, что мог бы жить в ужасном «до», прятаться под кроватью в грязном доме, с родителями, которые не ведут себя, как должны родители. Со мной до сих пор могли бы (мозг возражает против следующих слов) жестоко обращаться.

Моя настоящая жизнь гораздо лучше. Бесконечно лучше. Однако с приездом Новы я увидел, что она может стать лучше лучшего. Я могу стать по-настоящему счастливым.

Но это невозможно. Не потому, что мои планы и ее планы не сочетаются. Глубоко в душе я знаю: если позволю себе любить ее, я никогда не остановлюсь.

Никогда и ни при каких обстоятельствах.

Даже если она не будет любить меня. Даже если решит, что это плохая затея. Если позволю себе сблизиться с ней так, как хотел, еще когда увидел ее имя напротив девяноста девяти процентов, тогда точно…

– Сэмми! – визжит Эбигейл. – Улыбайся! Это будет моя новая аватарка.

Мы стоим под аркой из воздушных шаров. Диджей, который сам, наверное, закончил эту школу двадцать лет назад, развлекает публику на украшенной сцене. Рядом с его пультом стоит столик с коронами для короля и королевы вечера. Безвкусная фиолетовая подушка, на которой они лежат, блестит почти так же сильно, как сами украшения.

Я улыбаюсь натренированной улыбкой. Аж щеки болят.

Едва вспыхивает камера, рядом оказывается Лис, без Лиэнн. Оглядываю зал и вижу ее с группой ребят из оркестра. Один ее товарищ качает головой в сторону диджея, словно разочарован в музыкальном сопровождении.

– Сэм, чувак, выглядишь фантастически.

Эбигейл смеется громче обычного. Она возбуждена и воодушевлена. Исподтишка поглядывает на короны.

– Лис, ты ему в лимузине уже шесть раз это сказал.

– И скажу еще, он заслуживает, – говорит Лис, хлопая меня по спине. – Ты только посмотри на него. Галстук и парадные туфли. Какого парня себе отхватила, а, Эбби?

К нам подходит Лиэнн, бросая скептический взгляд на старые кроссовки Лиса. Он утверждает, что когда-то они были белыми, но в это сложно поверить.

– Лучше некоторых, – сухо говорит она.

Лис целует ее в щеку:

– Ты говорила, что тебе нравятся мои кроссовки.

Лиэнн театрально закатывает глаза, но, выставив из-под платья в пол собственные кроссовки – новенькие снежно-белые «рибоки», – смотрит на него влюбленным взглядом.

– Ты мне нравишься, – говорит она. – Так уж вышло.

Порой я забываю, что они вместе, Лис и Лиэнн. Обычно они проводят время наедине, или я провожу время с Лисом, или мы устраиваем двойное свидание с ними и Эбигейл, что больше напоминает дружескую тусовку, чем встречу двух пар.

Но не могу не отметить, что с приездом Новы они тоже изменились – точнее, я вижу их иначе. Словно снял шлем после игры и ко мне в полном объеме вернулось зрение.

Они всегда говорили, что после выпускного разойдутся, что хотят изучить мир и не быть привязанными к кому-то в столь юном возрасте.

Но Лис не кажется таким уж юным, когда обводит Лиэнн взглядом снизу вверх и наконец смотрит ей в глаза. Это похоже на старую любовь, о которой поют в песнях, которая заканчивается качелями на крыльце, внуками и толстыми фотоальбомами.

Может, они и не менялись. Может, я заметил только потому, что мы с Новой полная противоположность: говорим – даже если не во всеуслышание, – что хотим остаться вместе, но знаем, что разойдемся.

Лиэнн перестает глазеть на моего друга и с улыбкой поворачивается к нам с Эбигейл:

– Нужно потанцевать, пока духовая секция не подкупила диджея. Они хотят поставить треки с валторной. Уже деньги собирают.

– Диджея можно подкупить? – спрашиваю я.

Меня никто не слышит. Лиэнн тянет за собой Лиса, Эбигейл – меня, и вот мы вместе танцуем, превращаясь в одно большое размытое пятно, что мне ужасно не нравится. Лучшая подруга Эбигейл Кэтрин сталкивается со мной, слишком громко смеясь. От нее пахнет алкоголем. Я уже говорил, что мне все это ужасно не нравится? Мне все это ужасно не нравится.

Хотя бы в этот раз я не веду себя по-скотски. Я просто терпеть не могу танцы. Особенно такие – которые якобы должны быть важным событием (ведь парень должен с предвкушением ждать бала выпускников, да?), но на деле похожи на вынужденное веселье. А это, как всем известно, худший вариант. Был только один танец, который мне хоть капельку понравился, – тот рождественский с Новой под Синатру.

Столько прикосновений, и совсем не как в футболе, где ты точно знаешь, куда смещаться и что делать. Нет, нужно интуитивно двигать руками и ногами в такт, при этом осознавая, что все на тебя смотрят. И, может быть, смеются.

Ужасно неловко. Неожиданно утомительно. И неожиданно быстро все заканчивается. Я думал, танец затянется, но диджей выключает музыку. Ребята из оркестра – наверное, те, что успели заплатить, – громко свистят, выказывая недовольство, а на сцену выходит директор школы.

– Ну хватит, хватит, – говорит мистер Перес, постукивая по микрофону. – Знаю, вы все хотите продолжить танцевать, но сначала нужно разобраться с одним делом.

Эбигейл сжимает мою ладонь.

– Вот оно, – шепчет она. – Кэтрин подслушала учителей в туалете и…

– Король и королева нашего вечера… – Драматичная пауза. – Эбигейл Шепард и Финниган О'Коннер!

Никто не удивлен, уж тем более Эбигейл и Лис, но мы все равно кричим и аплодируем. Кто-то заводит кричалку: «Лис! Лис! Лис!» – словно миру необходимо знать настоящее имя Финнигана.

Даже я не могу не смеяться, когда на сцену выходят моя идеальная девушка и мой по-дурацки гениальный лучший друг. Из первого танца они устраивают большое шоу, а в конце расходятся: Эбигейл – ко мне, Лис – к Лиэнн.

В честь короля и королевы звучат громкие аплодисменты и радостные визги, а потом Эбигейл и Лиса уводят в другую комнату для фотографии. Лиэнн возвращается к ребятам из оркестра, а я остаюсь стоять на краю танцплощадки. И с этого места прекрасно видно, как через арку воздушных шаров в зал входит Нова Эванс, одетая в галактику из звезд.