Нова

Всю поездку до школы мама твердила о том, как красиво я выгляжу, какая я взрослая, как она не может поверить, что я уже в одиннадцатом классе, и куда делось время, и что, как только мы приедем на новое место, она распакует детские фотографии и мы их все пересмотрим.

Сначала нас с мамой сфотографировали Дон и Кит, а потом мы забрались в машину Джорданов. Я надела то самое платье со звездами. Купила его на следующий же день после примерки: уж слишком хорошо оно сидело. И ничего, что молния заедает. Я поняла уже давным-давно: если мне что-то понравилось, лучше сразу это купить. В следующий раз вещи – или меня – уже может не быть.

И хотя я говорила себе, что платье – всего лишь красивый наряд, который хорошо иметь в гардеробе, я словно знала, что надену его с бутоньеркой Сэма.

Едва я переступаю порог школьных дверей и оказываюсь в мире теней, на танцполе, пестрящем платьями всех цветов радуги, с диджеем, фигуру которого я едва могу различить, последние капли храбрости испаряются.

Это плохая идея.

Не знаю, становится ли она хуже, когда Сэм, стоящий справа от меня спиной к шторам, словно чувствует мое присутствие и поворачивается в мою сторону.

Чего еще я ожидала.

С нами так всегда.

Внезапно я начинаю стесняться себя. И платья, и бутоньерки, и макияжа, который выглядит недостаточно гламурно, потому что у меня было всего десять минут на приготовления.

Но Сэм смотрит на меня так, будто он Сэмми, а я Нова и принесла новые игрушки для Улиткограда.

Он отходит от стены, и мне кажется, что он двинется ко мне. Вместо этого Сэм обходит по краю танцпол, идет мимо столов с сумочками, закусками и пустыми стаканчиками к диджею. Тот корчит слегка раздраженную гримасу, а Сэм жестом просит его наклониться, показывает что-то на телефоне и возвращается ко мне.

– Что ты ему сказал? – спрашиваю я. С ночного инцидента это наши первые слова. Неплохо.

Сэм не отвечает.

Ему и не надо. Когда заканчивается танцевальный трек, ответ приходит сам собой.

– И-и-итак, ребята. У нас очередной взнос в университетский фонд для детишек диджея Томми, а это означает, что следующий хит играет по заявке вашего товарища. Ну-ка, поднимайте руки и давайте отрываться под… – он закрывает глаза, будто ему физически больно, – …праздничную классику Фрэнка Синатры «Have Yourself a Merry Little Christmas».

Кажется, я пришла так поздно, что миновала стадию всеобщей неловкости и попала сразу во всеобщее безумие и сахарную эйфорию: вместо ожидаемых разочарованных стонов и растерянных возгласов кто-то кричит: «Рождественский медляк!» – и все бегут танцевать, словно весь вечер ждали именно этой песни.

Но Сэм не ведет нас на танцпол. Взяв меня за руки, он тянет меня ближе в угол.

– А как же Эбигейл? – спрашиваю я Сэма, когда он кладет мои руки себе на шею, словно с той ночи в палатке не прошло столько времени.

– Фотографируется, – говорит он. – Для коронации.

И вот мы качаемся, едва переставляя ноги. Но мне кажется, что мы летим.

Это похоже на конец, наш танец. Словно мы начались и закончимся под приятный голос Синатры, поющий о том, как исчезнут беды.

Может, дело в Сэме. Он такой красивый в мерцающих огнях, линия его подбородка над отутюженным воротником рубашки кажется четче, руки под закатанными рукавами напряжены, пиджак забыт на стуле.

Все так по-взрослому: то, как он слегка улыбается, закручивая меня в танце. Платье кружится вокруг ног водоворотом звезд.

Мы могли бы танцевать где угодно – у забора, на кухне, на свадьбе, – и это ощущалось бы точно так же: тепло и безопасно, словно мы в доме из крепкого кирпича. Построенном над пропастью.

Я забываю про пропасть, когда Сэм наклоняется и шепчет мне на ухо:

– Выглядишь как королева.

– Улиткограда, – смеюсь я в ответ.

– Нет, – говорит он. – Вселенной.

Песня заканчивается, и мы должны разойтись, но Сэм прижимает меня невозможно близко к себе, грудью к груди. Он держится за меня, словно за буек в открытом океане.

– Еще одна, – шепчет он. – Я же заплатил.

Синатра замолкает. Наверное, опять поставят медленную, мы опять прижмемся друг к другу в углу и задержимся ненадолго в самом лучшем из плохих прощаний.

Но из колонок раздаются нежные тона «Бабулю сбил олень Санты», и я хохочу до боли в животе, почти забывая, что мы не пара, что Сэмми – это Сэм, что он встречается с нарушающей шаблоны Эбигейл Шепард, королевой вечера выпускников. Его настоящей королевой.

Сэм тоже смеется.

Наши лица сближаются, прямо как на кухне.

Только в этот раз никто нам не мешает. Мы все ближе.

И ближе.

И ближе.

* * *

Сэм

Поцелуй с Новой не похож ни на что, что я мог бы описать.

После первых встреч с психологом, где я не мог назвать чувства и события, о которых должен был говорить, я рассказал папе, как это меня расстраивало. Он предложил описывать вещи через отрицание. Называть то, чем они не являются. Папа сказал, это художественная концепция, которой его научил любимый школьный преподаватель.

Он сказал: «Сынок, иногда нарисовать предмет слишком сложно, но мы можем обмануть наш мозг и нарисовать пространство вокруг предмета. То же самое можно сделать с эмоциями. Перечисли все те вещи, которые ты не испытываешь, – иногда это помогает добраться до сути. Понимаешь?»

Я понимал. Вроде бы. Но теперь я понимаю это полностью.

Потому что целовать Нову – не больно.

Поцелуй с Новой – не столкновение языков, зубов и губ, как я ожидал. (Нет, он мягкий, и теплый, и нежный.)

Во время поцелуя с Новой – настоящего поцелуя – не звучат арфы, не играет романтическая мелодия, как показывают в фильмах. Вместо этого – песня о том, как дедушка смотрит футбол, а его жену сбивает олень. Не самый идеальный романтический момент, но так даже лучше. Больше подходит.

Поцелуй с Новой ничего не исправляет. Мне вдруг не приходит гениальная мысль о том, как решить все свои проблемы. Я даже не могу понять, какими проблемами стоит заняться в первую очередь, а все из-за чар, которые Нова сотворяет одними губами. (Но губы у нее действительно волшебные. Как они могут быть мягкими и в то же время немного шершавыми, словно самое гладкое в мире шлифованное дерево?)

Но самое важное: поцелуй с Новой не останавливает время, пускай и кажется иначе.

Я заставляю себя выпустить из рук свою звезду. Ее руки сползают с шеи мне на грудь. Время идет, танцоры танцуют.

Часы не останавливаются даже ради хороших событий – даже ради лучших. С коронами на головах и улыбками на лицах возвращаются Лис и Эбигейл. Они выходят из-за занавеса прямо рядом со мной и Новой, так близко, что я вижу каждую эмоцию, мелькающую у Эбигейл на лице.

Мы уже не целуемся, но совершенно очевидно, что Эбигейл догадалась. Мы стоим склонившись, прижавшись друг к другу, словно я пытаюсь затеряться в галактике Новы.

Теперь она понимает.

Глупая, отрешенная от реальности часть моего мозга хочет знать, что у нее на уме. Что именно она видит? Ведь мы с Новой неделями игнорировали, переименовывали, переосмысливали наши чувства, и я до сих пор не уверен, что между нами происходит.

Любовь – слишком весомое и в то же время слишком маленькое слово. Им не описать то, что существует между нами. С Лисом у меня дружба, а с Новой? Так что же Эбигейл видит?

Каков бы ни был ответ, она снимает с головы корону и на удивление сильно швыряет ее об пол. Каркас падает с глухим стуком, а пластиковые кристаллики разбиваются и рассыпаются по полу вокруг нас, словно осколки взорвавшейся звезды.

Эбигейл пулей выбегает туда, откуда пришла; полы зеленого, в тон моему галстуку, платья летят за ней.

Внутри что-то обрывается от удаляющегося звука ее шагов.

– Я… – говорю я Нове, но слова не идут.

Лис стоит рядом, раскрыв от удивления рот.

Поворачиваюсь к нему, указываю на Нову:

– Позаботься о ней.

И я срываюсь с места. Бегу подальше от танцпола, по коридору, прислушиваюсь, не раздастся ли где плач Эбигейл. Почему-то я точно знаю, что она не на улице. Интуиция оказывается права, только вместо слез я слышу музыку.

Классическую музыку.

Она сидит на полу у своего шкафчика. Лежащий рядом телефон изрыгает злобную, агрессивную мелодию с кучей струнных и с повторяющейся низкой нотой. Прямая спина прижата к дверце, ноги вытянуты – Эбигейл сидит, как маленький ребенок.

Какой она была в детстве? Понравилось бы ей играть в Улиткоград? Относился бы я к ней иначе, если бы мы познакомились гораздо раньше?

– Уходи, Сэм, – говорит Эбигейл.

Я не знаю, куда деть руки, поэтому засовываю их в карманы. Нащупываю там кусок скатавшегося ворса, начинаю перекатывать его между пальцами.

– Я хочу поговорить.

– У. Хо. Ди. Если хотел поговорить, мог бы поговорить раньше. В лимузине, за ужином, во время собрания, после игры, или после тренировок, или летом, или… или…

Ее голос срывается. Она отворачивается и вытирает глаза платьем.

Я пользуюсь шансом и сажусь рядом, не прикасаясь, но близко – если Эбигейл захочет влепить мне пощечину, она дотянется.

Я заслуживаю пощечины. Потому что она права. Мы могли поговорить множество раз – и до приезда Новы, и после.

Но я никогда не пытался.

Музыка сменяется на что-то почти романтичное, что, похоже, злит Эбигейл. Она резко тычет пальцем в экран, останавливая мелодию.

– Что это? – спрашиваю я.

Эбигейл не смотрит на меня.

– Что «это»?

– Музыка.

Она встречается со мной взглядом. В нем нет ярости или упрека, только грусть.

– «Ромео и Джульетта», – отвечает она.

Это совершенно неважно, но мне больше не за что зацепиться, поэтому я говорю:

– Я думал, это книга.

– Пьеса, – поправляет она. – Это пьеса. – Эбигейл вздыхает, словно тоже рада, что мы говорим совсем не о том, о чем должны. – Ее в тридцатых превратили в балет. Музыку русский композитор написал.

– Какая это часть пьесы?

Крошечная улыбка – или, может, гримаса – появляется у нее на лице.

– Та, где встречаются Монтекки и Капулетти.

– О, – говорю я. – Логично. Музыка была гневная.

– Именно так.

С молчащим телефоном мы прекрасно слышим низкие удары совсем не рождественской музыки с танцпола. Я жду, когда откроются тяжелые железные двери. Кто-то же должен был за нами пойти: Лис, или Кэтрин, или Нова.

Но нет. Мы с Эбигейл одни, и мне вдруг становится очень, очень страшно, что это в последний раз.

– Мы не можем расстаться, – говорю я ей.

Она резко поворачивается ко мне.

– И почему, блин, нет? – спрашивает она.

– Потому что, – отвечаю я. – Потому что.

Эбигейл широко раскрывает глаза, мол, «я жду». Когда я ничего не добавляю, она устало вздыхает и легонько ударяется головой о шкафчик.

– И это все? – спрашивает она. – Это все? Ты серьезно не придумал ничего лучше, чем «потому что»?

– Я нервничаю, – говорю я ей слегка дрожащим голосом. – Я… У меня плохо с конфликтами.

Она фыркает:

– Ну, это очевидно.

– Я… – Я замолкаю, делаю глубокий вдох. – У меня было хреновое детство, ясно? Не хочу вдаваться в подробности, но…

Эбигейл встает на колени. Грусть исчезает с ее лица, оставляя лишь ярость, горящую в красных от слез глазах.

– Нет, – говорит она. – Нет, не смей оправдывать свое хреновое поведение хреновым детством. Может, если бы ты поговорил со мной, когда я – миллион раз – спрашивала, чем ты занимался в детстве… Может, если бы ты впустил меня, а не держал на расстоянии, но нет. Я такого не заслуживаю, Сэм. Ты – несмотря на твое поведение – такого не заслуживаешь. Не пытайся и тут найти отговорку.

– Я ничего не пытаюсь найти, – спорю я. – А пытаюсь объясниться.

– Ты пытаешься выйти из ситуации, не чувствуя себя сволочью, – говорит она. – Пытаешься оправдаться. Не в моих обязанностях тебе помогать.

Она опускается на пятки и оправляет платье.

– Я знаю, что не в твоих, – говорю я. – И я тебя об этом не прошу. Просто пытаюсь объяснить.

– Объяснить что? – спрашивает она. – Почему ты целовался с новенькой? Почему уже несколько недель так странно себя ведешь? На звонки и сообщения не отвечаешь. Типа, я знаю, что ты парень не самый коммуникабельный. Я не тупая. Знала, когда мы начали встречаться. Но ты хотя бы притворялся, что тебе интересно ходить со мной на свидания, приходить к нам на ужин, видеть меня на играх. А теперь ты просто… – Она замолкает, пожимая плечами. – Я даже не знаю.

– Я ее не целовал, – говорю я импульсивно. Ложь. Но я не даю Эбигейл возможности ее оспорить, а свешиваю голову и шепчу: – Ладно, целовал. Но ничего большего между нами быть не может, Эбигейл. Клянусь.

Она вздыхает. Устало, без злобы или грусти. И уже не плачет.

– Между нами тоже, Сэмми. Ты это знаешь, да? Ты знал.

Отчасти мне хочется умолять ее остаться, дать нам еще один шанс. Я почти вижу: Нова уезжает, а я вновь стараюсь посвятить себя Эбигейл, нам, нашим футбольно-чирлидерским отношениям.

Но в памяти всплывают слова Новы о том, что мы с Эбигейл обязаны друг другу бо́льшим, что мы заслуживаем большего.

И это правда.

– Я понимаю это сейчас, – говорю я ей. – Но клянусь, я не знал раньше. Тогда я бы не… – Я замолкаю, закрываю глаза ладонью. – Почему это так сложно?

Смех Эбигейл звучит саркастично. Она улыбается, чтобы смягчить упрек:

– Наверное, потому, что мы в кои-то веки разговариваем, Сэмюэл.

Я морщусь:

– Уф. Сэмюэл. Не Сэмми?

Раньше я терпеть не мог, когда она меня так называла, но сейчас ужасно хочу услышать это имя из ее уст.

– Нет, – говорит она и шутливо шлепает меня по запястью, словно в наказание. – Никаких милых прозвищ, когда мы друзья, а не парень-девушка.

Удивительно.

– Мы все еще друзья? – спрашиваю я. – Правда?

Она действительно прекрасна. Я замечаю красоту в ее движениях. Как она изящно подносит руки к лицу и убирает со лба волосы.

Но что по-настоящему прекрасно – так это то, что она сидит здесь рядом со мной, хотя имеет полное право уйти.

Она глубоко вздыхает и говорит, глядя в потолок:

– Да, Сэм. Мы друзья. Мы всегда могли быть друзьями. Это ты предложил мне встречаться, помнишь? Я была счастлива просто быть с тобой, просто быть… – Она замолкает.

– Это моя вина, – признаю я. Из-под брюк выглядывают мои «шикарные» носки. Я пробегаюсь пальцем по клеточкам. – Думал, что ты этого хотела, и… ты мне нравилась, Эбигейл. И сейчас нравишься.

– Я правда этого хотела, – говорит Эбигейл. – Но не так. Не так, чтобы тебе приходилось… заставлять себя.

Где-то существует хороший ответ на ее слова, но я его не вижу. Поэтому отвечаю тем, что есть. Самыми правдивыми словами.

– Прости меня, – говорю я.

Эбигейл вздыхает, тяжело и долго.

– Ты меня тоже, – произносит она. – Я знала, что что-то не так, и надо было надавить на тебя посильнее, заставить тебя выговориться или самой все разорвать, но… Я думала, мы надолго, понимаешь? По крайней мере, до конца школы.

– Тебе не за что извиняться, – говорю я, и это правда. – Виноват я. Во всем.

Минуту Эбигейл молчит.

– Эй, Сэм?

– Да?

– Можешь кое-что пообещать?

На этих словах я замираю. Потому что обещания – вещи серьезные. Потому что некоторым обещаниям я придавал больше важности, чем другим, хотя на деле не должен был давать их вовсе.

– Смотря что это, – говорю я.

Улыбка Эбигейл слабая и печальная.

– Если ты собираешься встречаться с Новой… не надо. По крайней мере пока.

– Мы не будем…

– Вы могли бы, – перебивает она. – Возможно, вам даже стоит, но не сейчас. Сначала разберись со своей фигней, а она пусть разберется со своей. Так вы не поторопитесь с тем, чему нужно время созреть, и не сделаете друг другу больно.

– Мне жаль, Эбигейл, – повторяю я.

Эбигейл встает и протягивает мне руку.

– Не жалей, – говорит она. – Делай лучше.