Нова

Рассвет вторника яркий и чистый. Идеально голубое небо светит на нас утренним солнцем, которое отражается от пикапа Сэма, куда мы забираемся со смузи в одной руке и купленными мамой пончиками в другой.

– Осторожно, – говорит Сэм, подходя к автомобилю. – Мама не все веточки с голубики убрала.

– С чего ты взял? – спрашиваю я, защелкивая ремень и делая глоток смузи. В этот же момент что-то маленькое и колючее застревает в горле, и я чуть не давлюсь до смерти. В свои последние дни в Техасе и последние дни с Сэмом.

– О господи, – говорит Сэм, включая ручник и наклоняясь ко мне. – Не смей помирать у меня на переднем сиденье.

Он бьет меня по спине со всей силой натренированного футболиста. Я начинаю кашлять по совсем другой причине: мою селезенку прижало к легкому.

Умудрившись наконец усмирить дыхание, со слезящимися глазами я пью воду из полупустой бутылки с приборной панели и хрипящим голосом умудряюсь произнести:

– То есть на заднем помирать можно?

– Если ты погибнешь от маминого смузи и преждевременно закончишь наш день знакомства, это слегка помешает нашей договоренности.

Я фыркаю, он переключает передачу.

– Если бы я погибла, то мне хотя бы не пришлось думать, в какой универ поступать и что делать со своей жизнью. Или всю оставшуюся жизнь переживать, что сделала неправильный выбор.

Я ожидала, что он пошутит. С прошлой ночи он в веселом настроении.

– Я знаю, ты шутишь, – говорит он сухо, – но ты же понимаешь, что лучше жить в сомнении, чем умереть в уверенности?

– Конечно, – отвечаю я.

С этого момента по-настоящему начинается наш «день знакомства», который состоит из миллиарда вопросов от Сэма. Все они повседневные и ни с чем не связанные.

– Любимый цвет?

– Зеленый.

– Любимая песня.

– Эм, не знаю. Меняется в зависимости от настроения.

Он моргает.

– Должна быть любимая.

– У мамы есть плейлист, который она всегда включает в поездках. Это считается?

Сэм вздыхает:

– Не уверен, что можно объявить целый плейлист, который я не слышал, любимой песней, но я разрешу.

– А у тебя какая любимая? – спрашиваю я.

Я жду паузы, неловкости, но Сэм отвечает мгновенно. Он был готов.

– «Have Yourself a Merry Little Christmas». В исполнении Фрэнка Синатры.

– Очень… конкретный ответ.

– Так и должно быть, – говорит Сэм. – Это песня, а не плейлист.

Я смеюсь:

– Ладно, ладно, у меня плохо с вопросами. Но мы это знали. А почему она тебе нравится?

Сэм смотрит на меня. Мы стоим на светофоре – он не сказал, куда мы едем, а я не спрашивала. Он в своей неизменной спортивной куртке, и его длинная рука расслабленно лежит на руле.

Мне в голову приходит мысль, что такие куртки носят десятки лет, еще с тех времен, когда бабушка с дедушкой были живы. Может, моя бабушка так же сидела в машине, смотрела на мальчика в такой же позе, в такой же куртке и чувствовала, как трепещет сердце?

– Ты правда не помнишь?

Его вопрос возвращает меня в настоящее.

– Не помню что?

Снова этот совсем не жестокий смех. Человека, который находит радость в моменте, смеется вместе с тобой, а не над тобой.

– У тебя ужасная память, – шутит он.

И, как только он это говорит, меня настигает воспоминание.

Почти Рождество. Погода прохладная. Обычно зеленое дерево над нами стоит голое. Со школьного праздника я утащила печенье и конфеты – мы будем подавать их на Улиткоградском рождественском балу, который планировали несколько недель. Ну, мне кажется, что несколько недель. Вероятнее всего, пару дней.

Помню, как бежала домой с остановки, свернула на задний двор, остановилась у дыры в заборе и стала радостно раскладывать печенье на серо-коричневых листьях – чтобы оно «не испачкалось» – и раздавать улиткам конфеты.

Из переднего кармана рюкзака – особого кармана с мягкой обивкой, где я прятала самые деликатные сокровища, – я вытащила две идеальные бумажные короны. Одна была большая и синяя. Другая – маленькая и желтая, со старательно приклеенными ромбиком блестками.

А потом я села на землю и стала ждать.

И ждать.

А потом мама позвала ужинать, муравьи обнаружили печенье, а Сэмми так и не появился.

На ужин у нас была еда из ресторана и заранее приготовленное рождественское печенье, и я умудрялась не показывать свою грусть, но, как только мама пожелала мне доброй ночи и выключила свет, я заплакала.

Мне казалось, что я не перестану плакать, пока не услышала музыку под окном.

Дом у нас был одноэтажный, поэтому Сэму не пришлось лазить по деревьям. Лишь стук в окно, едва слышный, туманные следы дыхания на холодном окне – и вот он поднимает небольшое радио и машет рукой, чтобы я открыла створку.

– Быстрее, – говорит он. – Начинается. Песня. Быстрее!

Он помогает мне открыть окно и выбраться наружу. Мы бежим через двор к дыре в заборе, куда он принес крошечный фонарик, радио, стакан молока и открытую пачку мини-печенья.

Сейчас, когда я вспоминаю об этом в автомобиле повзрослевшего Сэмми, мне снова хочется заплакать.

– Ты принес печенье, – шепчу я.

Он ведет автомобиль, не отрывая взгляда с дороги.

– Ага, – соглашается он.

– Мы… мы танцевали? Да?

– Ты настояла, – говорит он. Голос у него странный, глубокий, будто он тоже сейчас заплачет. – Вы в школе посмотрели «Щелкунчика», и танцы – это что-то рождественское, а я тебе был должен за то, что пропустил Улиткоградскую рождественскую вечеринку.

Я словно смотрю на фотографию сквозь запотевший снежный шар: воспоминание о том, как Сэм неловко держал меня за талию – не на расстоянии вытянутой руки, но и не слишком близко; мы кружились в танце с бумажными коронами на головах. (Корона Сэма была слишком большая и постоянно сползала ему на глаза.)

Маленькое радио рядом с нами было настроено на местную станцию, где крутили только праздничную музыку. И в тот момент играла…

* * *

Сэм

– Песня Синатры, – заканчиваю я за нее. – Банально, конечно.

Я не хотел, чтобы вопрос обернулся прогулкой в прошлое, которого я успешно избегал до появления Новы.

Но вспоминать тот вечер я не отказываюсь.

Думаю, когда речь о Нове, я вообще ни от чего не откажусь.

– Это не банально, – говорит она. – А классика.

– Помнишь, что было дальше? – спрашиваю я, потому что сам помню.

И Нова тоже помнит. Она напевает:

– «Бабулю сбил олень Санты-ы».

– Можешь спокойно вычеркивать всемирно известную певицу из списка возможных карьер, – говорю я.

– Танцовщицу тоже. – Она смеется. – Если я все правильно помню, то удивлена, что у тебя остались пальцы на ногах. Как я их все не сломала?

– У меня крепкие ноги.

– Надо было меня остановить, – говорит она.

Я не хочу, но все равно говорю (еще одна отличительная черта жизни, где есть Нова, видимо):

– Нет. Никогда.

* * *

Хочется, чтобы день проходил медленно. Растягивался в прошлое и будущее, чтобы наверстать все то время, что мы потеряли раньше и сейчас.

Но нет.

Он несется секунда за чертовой секундой: мои бесконечные вопросы и наши бесконечные воспоминания о младшей школе, а потом мы вдруг едим барбекю в «Каком-то месте» и Нова заказывает макароны с сыром и заставляет меня попробовать их под соусом барбекю, а потом так же стремительно мы встаем из-за стола, царапая стульями пол, и я уношу наши бумажные тарелки на бледно-красном подносе к мусорке, а потом…

– Эй, ты в порядке?

Нова кладет ладонь мне на руку, и я понимаю, что замер с подносом у мусорного бака.

Я выкидываю мусор.

– Прости, – говорю я в надежде, что произнесенные вслух слова остановят круговорот мыслей. – Прости.

– Ты отключился на секунду. – Нова смеется. – Бывает.

Мы возвращаемся к пикапу, и Нова собирается запрыгнуть на пассажирское кресло, но я останавливаю ее и отдаю ей ключи.

– Хочешь, чтобы я повела? – спрашивает она.

Я киваю.

Мы уже едем, когда она бросает на меня взгляд и говорит:

– Надо перестать туда приходить, если у тебя после каждого визита случается экзистенциальный кризис.

– Мы в любом случае перестанем туда приходить, – говорю я. – Ты уезжаешь.

Нова медленно моргает. Если бы не дорога, она бы совсем закрыла глаза.

– Знаю, – шепчет она. Наклоняется и гладит мою руку. – Но у нас есть сегодня.

– Да, – говорю я, сжимая ее ладонь и стараясь не слишком много об этом думать. Друзья так делают. Мы друзья. – У нас есть сегодня.

– И вечер еще! – говорит Нова, оживляясь. Не могу понять, ради меня или ради себя она старается быть веселой. – Ну, мы будем в одном доме. Может, можем… Не знаю. Посмотреть кино, когда родители лягут?

Мысль о том, что мы будем сидеть на диване, накрывшись одеялом, пока остальной дом спит, почти заставляет меня отменить свои планы, ради которых я чуть ли не на коленях ползал перед родителями и ее мамой. Но «почти» не считается.

– У меня другая идея, – говорю я.

* * *

Лис развлекается тем, что выкрикивает слова и фразы, похожие на текст черно-белых сериалов.

– Какого лешего творится с этой вашей палаткой?

Это он прокричал прямо в ухо Лиэнн, которой совершенно не весело: у нее никак не получается закрепить навороченную палатку, одолженную у родителей.

– Ну все, – говорит она, бросая стержень и разворачиваясь к Лису. – Мы, конечно, согласились не обсуждать конец наших отношений до весны, но все кончено уже пятнадцать минут как. Извиняй.

– Ох, блин, Лиэнн. Нельзя такое говорить мужчине посреди ночи. Он примет к сердцу, расстроится, уйдет бродить в отчаянии, и его сожрет койот. И что тогда?

Лиэнн стискивает зубы и возвращается к сражению с палаткой.

– Тогда я поеду домой, лягу на свою мягкую кровать и забуду об этом бестолковом приключении. Поверить не могу, что родители меня подставили. Отпустили среди учебной недели! Безалаберность какая.

Так начинается наша последняя с Новой неделя вместе. Вот только, к сожалению, это не совсем так. По крайней мере в том, что касается слова «вместе».

На этой неделе проходит бал выпускников, и, хотя власть имущие всегда подкидывают нам легких соперников, проиграть ни в коем случае нельзя. Это плохо для боевого духа команды и города и особенно плохо для тренеров, которые надеются, что им продлят контракт на следующий год. Раз на игру придут буквально все, нужно, чтобы она получилась зрелищной, чтобы на следующий день в местной газете написали что-нибудь хорошее.

Поэтому на тренировках нас гоняют до изнеможения и постоянно напоминают, что главное на этой неделе – не бал, не бантики и рюшечки, а игра.

И произносят с соответствующей интонацией: Игра. Словно это священное божество, которому надо поклоняться. Что мы и делаем – в каком-то роде. Приносим на его алтарь подношения в виде пота и спортивных напитков.

Черт, как же я это ненавижу.

И ненавижу еще больше, когда понимаю, что именно Игра не позволит мне провести с Новой все оставшееся время до того, как нам придется вернуться к «нормальной жизни».

Так я ей и говорю через полчаса, когда Лиэнн и Лис наконец ставят палатку на заднем дворе и мы забираемся в пикап. Всю дорогу до заповедника я веду автомобиль словно по школьной зоне, потому что Лиэнн и Лис едут в кузове, хихикая, как второклашки, на каждой кочке. К тому же мы с Новой вдвоем в темной кабине, и я хочу растянуть этот момент.

– Эта неделя будет отстой, – говорю я ей.

– Бал выпускников, – кивает она. – Знаю.

– Нет, не знаешь, – говорю я. – Тут это целый недельный фестиваль. Каждый день какие-то мероприятия, и футболисты должны помогать, плюс дополнительные тренировки, и командные ужины, и…

– Сэм, я знаю, – перебивает Нова. В ее голосе нет злости или жалости. Она констатирует факт. – Правда. Все нормально. Тебе не нужно объяснять, почему мы не сможем проводить время вместе. Я понимаю.

И хотя именно объяснить я и пытался, я спорю:

– Нет, дело не в этом. Мы будем видеться…

– Мельком, – снова перебивает Нова. – Я была в подобных школах. Знаю, как много всего происходит. Знала, еще когда мы договаривались.

Кабину наполняет смех Лиса и Лиэнн, периодически сменяемый то звуками поцелуев, то криками, когда мы переезжаем через дорожную яму. Я пытаюсь понять, что сказать. Что сделать.

– Все нормально, – продолжает Нова, словно читая мои мысли. – У нас есть сегодняшний вечер. И был сегодняшний день. У нас… – Она глубоко вздыхает. – У нас есть воспоминания об улитках и бумажных коронах. Все хорошо.

– Хорошее прощание, – говорю я, хотя и не верю в собственные слова.

– Вопрос, – произносит Нова. – Плохое прощание стоит хорошего приветствия?

Она спрашивает это, глядя в окно, и я отвечаю так же. Может, потому, что мы не смотрим друг на друга, или потому, что она сформулировала вопрос, как в том чертовом тесте, но я говорю прямо и совершенно честно:

– Всегда.

Нова не произносит ни слова.

* * *

Нова

Это лучшее из плохих прощаний.

Сэм пытается устроить охоту на южную фланелевую моль и даже принес для такого случая налобный фонарь, но Лиса сегодня совершенно не интересуют научные изыскания. Он то и дело выключает фонарик Сэма и чмокает губами в сторону Лиэнн, а та клянется, что найдет себе другого кавалера на бал.

Охота быстро превращается в игру: наполовину салочки, наполовину жмурки. Когда мы устаем – а Лис объявляет себя безоговорочным победителем, – то возвращаемся в пикап и едем домой к Джорданам.

По очереди переодеваемся в пижамы в ванной на первом этаже, с энтузиазмом благодарим Дон за «холодное какао» (Сэм шепчет, что это просто шоколадный смузи) и забираемся в палатку на заднем дворе.

Палатка огромная. Даже Лиэнн признает, что она «немножко слишком для семьи, которая ездила в поход дважды и оба раза вернулась с укусами клещей и сыпью от плюща». Внутри четыре «комнатки», кругом отходящие от центра палатки, который Лиэнн называет «гостиной», словно места там не половина квадратного метра.

– Никаких конечностей в гостиной, – напоминает она, пока мы заползаем в спальные мешки. – А то ночью на вас наступят, когда пойдут в туалет.

Именно так и продлевается наше с Сэмом прощание: часа в два ночи я выхожу пописать и наступаю на его руку.

– Ай, – шепчет он, когда я расстегиваю клапан палатки.

– Сам виноват, – шепчу я в ответ. – Нас предупреждали.

Я думала, на этом разговор и закончится – Сэм перевернется на другой бок и продолжит спать, – но нет. Каждый раз, когда мне кажется, что настал конец, наше финальное прощание, я оказываюсь неправа.

– Я с тобой, – говорит он, все еще шепотом.

– В туалет? Я сама справлюсь, спасибо.

Сэм включает фонарик, болтающийся на запястье.

– Для защиты, – говорит он. – И света.

– Защиты от кого? – спрашиваю я. Мы уже на заднем крыльце, а он все возится с фонарем. – Енотов?

– Тут койоты водятся, – шепчет он, пока я открываю дверь. – Никогда не знаешь, что они удумают.

– Ну, теперь я в безопасности. Ваши услуги больше не нужны.

Сэм на удивление бодр для человека, которого разбудили в два часа ночи. Я разворачиваюсь к двери, как вдруг он молниеносным жестом хватает меня за локоть.

– Но ты же скажешь, – говорит он, – если тебе понадоблюсь я или… – он замолкает и краснеет, – …мои услуги?

То, как он это говорит, возвышаясь надо мной, такой внушительный и слегка мрачный ото сна, его губы, глаза, голос…

Мне хочется отбросить наше будущее – его тщательно продуманное и мое смутное и непонятное – и создать новое.

В том, что происходит дальше, я виню недостаток сна. Сэм кладет ладонь мне на талию, а я поднимаюсь на цыпочки, осторожно обнимаю его за шею. Я не тяну его вниз, но и не останавливаю, когда он опускает голову и его губы приближаются к моим, когда мы оба прикрываем глаза.

Пока на кухне не разливается свет. Папа Сэма стоит спиной к нам, заглядывая в открытый холодильник.

– Замечательное время для кемпинга, – говорит он молоку, сыру, остаткам запеканки и холодному какао. – Жаль, если оно пропадет даром.

Мы с Сэмом молча выбегаем за дверь и обратно в палатку, забыв про фонарик и необходимость сходить в туалет.

* * *

Мы не разговариваем всю оставшуюся неделю, если не считать короткого «привет» в коридорах его дома или когда он забегает в комнату забрать футболку с животным принтом для мероприятия в среду, пиратскую шляпу для морского праздника в четверг и лишнюю пару носков для игры в пятницу.

Мы не разговариваем, когда мы с мамой таскаем так и не открытые коробки из нашего дома в арендованный трейлер.

Мы не разговариваем, когда я в пятницу притворяюсь уставшей, чтобы не идти с мамой, Дон и Китом на игру.

И мы не разговариваем, когда наступает суббота, день бала, а я обнаруживаю, что плохо себя чувствую.

Маме говорю, что это простуда, но сама-то понимаю: сожаление.