Нова

Мама смотрит на меня так, будто я сошла с ума. Может, это правда.

Я сижу… ну, не за столом, но за долгие годы жизни в уже обустроенных домах я научилась пользоваться тем, что есть. Иногда мне везет, и в комнате имеется все необходимое: кровать, тумбочка, стол. Иногда, как сейчас, обнаруживается случайный набор вещей: крошечное трюмо, больше похожее на декорацию из фильма восьмидесятых, стопка чемоданов, которая на самом деле бесполезное деревянное украшение, и статуэтка-уточка – я подозреваю, что ее настоящее место на газоне, – но никакого стола.

Так что я соорудила стол из чемоданов и трюмо. Запихнула их в угол у окна, чтобы было на что смотреть, пока я читаю очередную PDF-брошюру очередного университета из длинной череды учебных заведений, которые обещают все самое лучшее, но на деле ничем не отличаются от остальных. Шаблоны, повторения. Как всегда.

Моя задача – понять, частью какого шаблона мне следует стать, – осложняется усталостью.

Я плохо спала прошлой ночью, потому что… Ну. Потому что.

Он мне не снился, хотя я и пыталась повлиять на свои сны. Улитку я отпустила, но нашла листок бумаги и ручку и нарисовала неплохую спиральку, похожую на улитку. Положила рисунок у кровати, надеясь, что он заползет в мои сновидения и приведет с собой Сэма. Потому что это не нарушит мои планы. Я же не смогу разобраться, кем стану в будущем, пока я сплю, так что время сна можно потратить на то, что мне хочется делать. А хочется мне, признаюсь, узнать побольше о девяноста девяти процентах.

Но нет, когда я все-таки задремала, мне ничего не приснилось. Я просто отрубилась, а проснувшись, даже не поняла, спала ли вообще.

Но сегодня я не буду думать о нем. Не буду.

В наказание за потраченное время я поставила будильник на час раньше, чтобы изучить предложения от – я смотрю на название вкладки – Чикагского университета.

Но не поэтому мама прислоняется к косяку двери с озабоченным выражением лица.

Нет, это потому, что я бормотала что-то уточке, когда она вошла.

– Хорошо поговорили? – спрашивает мама.

Она заставала меня и за более глупыми занятиями, но я все равно краснею.

– Да, – отвечаю. Решаю подыграть и глажу статуэтку по голове. – Уточка считает, что в Чикаго слишком холодно.

Мама входит в комнату, ее одежда мокрая от пота. Она, наверное, встала час или два назад. Она всегда ходит на долгие пробежки, когда мы селимся на новом месте: это помогает ей обжиться.

– Уточка права, – говорит мама, заглядывая в экран через мое плечо. – Тебе точно понадобится еще одна куртка. – Она замолкает, читая написанное. – Не знала, что тебя интересуют социальные науки.

«Откуда? – хочу я спросить. – Даже я не знаю, что меня интересует».

Я ожидаю, что разговор, которого я так тщательно избегала, случится здесь, сейчас, у статуэтки-уточки и до того, как я пойду в школу, и, возможно, увижу Сэма, и вернусь… к ничему. Мама напрямую спросит, чем я хочу заниматься, кем я хочу стать, а я одним махом разочарую ее и всех своих предков, ответив: «Понятия не имею».

Но мама ничего не спрашивает, а передает мне батончик мюсли и сырную палочку.

– Для школы, – говорит она. – Съешь в автобусе.

Она уходит, а сердце все еще колотится от адреналина – но того, который замешан на страхе.

Каждый раз, когда мама спрашивает, чем я хочу заниматься, удалось ли мне сузить список интересов – как будто он у меня вообще есть, – я бормочу что-то про бизнес-образование, которое везде пригодится, и дальше меня не донимают. Наверное, мама не осознает, насколько я растеряна, как мне страшно от необходимости делать выбор. Я хорошо прячу свои чувства. Словно моя единственная жизненная директива (никто мне ее не навязывал, но я ее придерживаюсь, сколько себя помню): не усложняй жизнь матери, которая тебя любит и тащит вас обеих. Ей и без тебя есть о чем переживать.

Говорю себе, что все в порядке. Сегодня я начну разбираться, кем хочу стать. Сегодня я составлю список направлений и буду по одному их вычеркивать.

Я смогу.

Приняв это решение, я чувствую, как сердце успокаивается, но вот желудок будто сжал чей-то кулак. Сжал и продолжает давить. Сильно.

Впервые за целую вечность я паникую при мысли о том, что надеть в школу. Нет ни подготовленного образа, ни амплуа, а еще – хотя я не решаюсь признаться в этом даже самой себе – сегодня меня увидит Сэм.

Одежда ничего не изменит. Я не решу вдруг, что вернуться к обычной жизни – это плохой план, что нам с Сэмом нужно попробовать дружить. Я не стану подвергать сомнению свое решение найти себя. Но я знаю, что Сэм меня увидит, и от этой мысли нервничаю до тошноты. Как будто на вопрос «Что надеть?» есть правильный ответ, а я его не нахожу.

Когда я понимаю, что еще немного – и опоздаю, побеждает паника, и я одеваюсь почти так же, как вчера. Неважно, кто ты, с джинсами и футболкой не ошибешься. Несмотря на тревогу, я забываю про одежду, когда захожу в школу. Тяжелые двери с металлическим стуком запирают меня в безумии утренних коридоров.

Притворяюсь, что не ищу Сэма. Притворяюсь, будто не надеюсь, что он забудет наш вчерашний разговор и обещание, которое я с него взяла, а подойдет ко мне с улыбкой и скажет: «О, вот ты где. Я тоже тебя искал».

Я все-таки его замечаю. Он стоит с Эбигейл у ее шкафчика, чуть наклонившись, как делают парни, когда откровенно флиртуют или подумывают об этом. Изогнутый позвоночник, опущенная голова, мягкая улыбка. Я видела такое сотни раз. Со мной так тоже себя вели, так что я знаю.

И это хорошо. Даже замечательно. Именно то, чего я хотела: мы с Сэмом возвращаемся к обычной жизни и притворяемся, будто не знаем друг друга. Оставляем Улиткоград в прошлом, где ему и место.

Желудок снова сжимается. Наверное, потому, что я так и не съела батончик мюсли.

Всего второй день в старшей школе «Тайлер», а я уже вижу недостатки в своем плане залечь на дно и никому не мешать. Во-первых, мне жутко скучно. Раз нет друзей, значит, не с кем здороваться по утрам и сравнивать домашку.

Но это нормально. Нормально. Сэм меня игнорирует, у меня нет друзей, нет кружков, но именно этого я и хотела, неделями повторяла себе, что это лучший план из возможных.

Я настолько поглощена расставлением несуществующих книг в шкафчике (зачем нам вообще шкафчики, если учебники все электронные?), что не замечаю, как рядом появляется Сэм. Один, без Эбигейл.

– Привет, – говорит он.

Я подскакиваю, каким-то образом ударяясь головой об открытую дверцу. Больно.

– Ай!

– Раньше ты вроде бы не была настолько нервной, – смеется Сэм. Он такой высокий и стоит так близко, что я не пойму: он склоняется ко мне, потому что флиртует или просто потому, что иначе мне придется кричать в ответ.

– Ты ничего не помнишь, потому что мы раньше не встречались, верно?

Он закатывает глаза.

– Да никто на нас даже не смотрит.

Я закрываю шкафчик и перебираю пальцами лямку рюкзака, чтобы не смотреть ему в глаза.

– Мы об этом говорили, – шепчу я. – Будет лучше, если…

– Девяносто девять процентов, – перебивает Сэм.

– Я знаю, но…

– Я всю ночь только об этом и думал, – говорит он. – И не ври, что тоже не думала.

Видимо, что-то в выражении лица меня выдает, потому что Сэм усмехается. Я тут же вспоминаю наши гонки на машинках, в которых он все время совершенно случайно выигрывал.

– Но мы же договорились. – Я возмущаюсь, но голос мой становится мягче. – Ты правда обещал.

– Да, – отвечает он, – но это не отменяет первого «правда обещания», так что второе недействительно, верно?

– Первое «правда обещание» было о том, что ты меня найдешь, когда мы повзрослеем, – напоминаю я, и голос мой уже больше не шепот, а мольба. Что, если подойдет его девушка? Что, если подойдет вообще кто угодно, и нам придется объясняться, и я потону в социальных обязательствах, и… – И ты меня нашел, – продолжаю я. – Так что нет, вчерашнее «правда обещание» все еще действительно.

– Ты же знаешь, что я не имел в виду просто тебя найти, – говорит он. – Какой в этом смысл? Это что, самая длинная игра в салочки?

– Тогда что оно значило? – спрашиваю я.

В коридоре звенит звонок – старый металлический звонок, которые, я думала, уже давно не используют.

Сэм улыбается. Его зубы всегда были такими ровными и белыми?

– Оно значило, что я тебя найду, – говорит он, – и мы продолжим с того места, на котором остановились.

– Это невозможно, – отвечаю я. И потому, что мы уже опаздываем на урок и мои щеки горят, а кулак, схвативший мои внутренности, разжался и я могу дышать, добавляю: – Мы уже больше не дети.

Выражение лица Сэма не меняется, но что-то мелькает в его глазах.

– Может, и нет.

После этих слов он уходит. Неловко кивает мне, как делают в британских костюмированных сериалах, и теряется в коридоре прежде, чем я успеваю осознать, что произошло.

«Ничего, – говорю я себе. – Ничего не произошло».

И хотя я повторяю это на протяжении всего дня, желудок у меня больше не болит.

* * *

Сэм

Она на уроке английского. Она на обеде. Она в коридоре, но мы не одни, как вчера, так что я смотрю, как она проходит мимо.

Она внутри моего футбольного шлема, под футболкой, которую я надеваю как можно быстрее после душа. Она – идеальная смесь Новы-до и Новы-теперь, с круглыми щеками и улыбающимися глазами.

Обычно, когда мысли становятся слишком назойливыми, я еду в заповедник, гуляю там и буквально трогаю траву, кору деревьев и листья растений, пока снова не начинаю спокойно дышать.

Но сегодня мысли назойливые по другой причине. Эта причина – Нова.

И когда я наконец приезжаю домой и, паркуясь на привычном месте у бордюра, с такой силой дергаю рычаг коробки передач, что он едва не ломается, я понимаю, что не в силах больше ждать. Я хочу оказаться рядом с ней – тем более когда она так близко. Прямо за забором. Мне нужно понять, почему мне так легко ей улыбаться, так легко с ней разговаривать – с ней одной.

* * *

Нова

Я сижу за импровизированным столом и жду, когда ноутбук закончит свои семьдесят миллионов обновлений, как вдруг падает первый камушек.

В окно не попадает – приземляется где-то у дома, но я его слышу. Сначала думаю, что это большущий жук врезался в стену, но это происходит снова и снова.

Уж не знаю, рада я или раздражена, когда наконец выглядываю в окно и вижу, что на нашем заднем дворе стоит Сэм Джордан. Вот так, открыто. Как будто ему все равно, увидят ли нас родители. И что мы тогда скажем?

Если его родители или моя мама заметят, как мы тайком разговариваем через окно, будет сотня вопросов, сотня шансов, что «до» и «после» самым ужасным образом столкнутся.

Взрослые всегда думают, что всё знают. Всё понимают. Но это редко так.

Со скрипом я открываю окно.

– Тебя тут быть не должно, – говорю Сэму.

Его улыбку я вижу даже отсюда.

– Ты сказала, мы больше не дети, – отвечает он.

– Все так.

Он пожимает плечами:

– Я в этом не уверен.

– А я уверена. – Надо закрыть окно, но я не закрываю. Складываю руки на груди и говорю: – Тебе что-то нужно?

– Да, выходи играть.

Я. Честно. Пытаюсь. Не. Улыбаться. Потому что только раззадорю его и он продолжит после школы кидаться в окно камушками, что совершенно не входит в мои планы.

Но у мышц лица свои планы, и уголки губ упрямо ползут вверх.

– Я для этого слишком старая, – говорю я. – Зрелая. У меня даже сберегательный счет есть.

Кажется, это его смущает. Он наклоняет голову набок:

– Неужели?

– Там долларов тридцать, – отвечаю я. – Его открыла моя двоюродная бабушка, когда я была совсем маленькой.

Он улыбается:

– Нова. Поиграй со мной. Пожалуйста. Я уже все организовал.

– Организовал?

Улыбка Сэма становится шире, но он молчит.

– Что ты сделал? – спрашиваю я.

Он уже уходит, расслабленно, дразняще размахивая руками, будто знает, что я не смогу не пойти за ним.

– Ничего не скажу, пока ты не спустишься.

* * *

– Маме не понравится, что ты выкопал яму у нас на заднем дворе, – говорю я, тщетно пытаясь придать голосу строгости. – Будет переживать, что мы потеряем арендный депозит.

– Технически половина ямы – на моем заднем дворе, – отмечает Сэм. – Так что это наполовину моя вина.

– Ты сломал забор.

Сэм не отвечает и садится на землю. Ему все равно, что он испачкает джинсы?

– Я его модифицировал, – наконец говорит он.

– У шести досок нет нижних половин. Родители увидят и накажут нас, и…

Сэм тянет ко мне руку. Даже когда он сидит, он такой высокий, что может обхватить меня пальцами за локоть и потянуть вниз. Но я пока не сажусь.

– Ты слишком много переживаешь, – говорит он. – Взрослые такое не замечают. Ты играть будешь или нет? У меня не так много времени: родители скоро вернутся ужинать.

Спускаясь во двор, я ожидала увидеть улиток. Может, старенькие машинки.

Я не ожидала увидеть…

– Это что, макароны?

Сэма совершенно не смущает мой скептицизм.

– Ага.

– И кошачьи игрушки?

– Это мыши, – говорит Сэм. – Они необязательно для кошек.

Я наконец сдаюсь и сажусь рядом с Сэмом на короткую траву, задевая его колено своим.

– В них кошачья мята, – отмечаю я. – Они точно для кошек.

Сэм игнорирует меня и рисует на земле зигзаги длинной сухой макарониной.

– Получается, ты тоже сова?

Я моргаю, не понимая, о чем он.

– Что?

– Девяностодевятипроцентное совпадение, – говорит Сэм, будто это все объясняет. Когда я продолжаю молча моргать, он поясняет: – Полагаю, это значит, что мы на все, кроме одного вопроса, ответили одинаково. Так ты сова или жаворонок?

Моя очередь рисовать макарониной. До этого я пыталась сбалансировать на ней игрушку.

– Я не помню, что ответила, – произношу я тихо. – Кажется, мы решили об этом не говорить.

– Не нужно помнить, что ты ответила в тесте. Просто ответь сейчас. Никаких заготовленных вариантов, никаких галочек. Просто… расскажи.

Моя макаронина ломается. Я тянусь за другой.

– Наверное, тебе кажется странным, что я не могу просто ответить.

Жду, что Сэм скажет: «Совсем нет» или «Можешь подумать», однако он раздражающе молчит, ждет моего ответа, потому что знает, что я отвечу, как знал, что я последую за ним к яме у забора.

Он, конечно же, прав.

И все равно приятно сказать:

– Я правда не знаю. У меня был период, когда я просыпалась очень рано и ходила бегать, в паре школ состояла в командах по бегу на длинные дистанции, все в таком духе. Кажется, мне нравилось. Не знаю, считается ли это, если твое тело просто бежит на автопилоте до девяти утра, но я так делала каждый день несколько месяцев.

– А что насчет бодрствования по ночам? – спрашивает Сэм. – Это тебе тоже по душе?

Я киваю:

– У меня был период увлечения настольными играми – большинство игроков были взрослыми, они встречались после работы, когда их дети уже спали. И мне нравилось сидеть допоздна. Когда мы выходили из магазина настолок, кофейни или закусочной «У Денни», вокруг было так пустынно и тихо. Так здорово. Но, наверное, когда становилось совсем поздно, я тоже была немного на автопилоте.

Сэм все смотрит на игрушечных мышек. Он пытается выставить их в ряд на одной макаронине, используя две другие как палочки.

– Может, ты голубь, – говорит он. – Без особых предпочтений.

– А может, я слишком плохо знаю себя, чтобы понять, что я за птица, и я умру из-за сломанного циркадного ритма.

Когда Лиам – мой бывший из Сиэтла, о котором я стараюсь не думать, – смеялся, его смех звучал мрачно, даже злобно. Тогда я убеждала себя, что это таинственно и сексуально, что он на самом деле не такой. Не может быть таким. Он ходил в церковь, подарил мне кольцо обещания, говорил, что когда-нибудь женится на мне, что мы разберемся с моей тяжелой жизненной ситуацией, что дождется меня, бла-бла-бла.

Надо было слушать интуицию.

Избежала бы тогда унижения, ведь оказалось, что кольцо обещания было одно из пяти – часть набора, который Лиам купил в «Таргете» и раздал мне и четырем другим девушкам в коробочках из «Амазона».

Поэтому, когда смеется Сэм, я замечаю, как неуверенно, удивленно это звучит, будто он сам не верит, что у него есть повод для смеха, но благодарен, что повод все-таки нашелся.

Ни капли злости. Никакой таинственности.

Может, дело в том, что я сосредоточена на его смехе, но я чувствую, как ослабевает моя бдительность, как решимость мерцает, то пропадая, то появляясь, словно при перебоях с электричеством. Лиам подарил мне дешевое кольцо и назвал его обещанием, однако это обещание ничего не значило. Не продержалось и двух месяцев.

Сэм дал мне слово и сдержал его после стольких лет.

Его смех больше похож на обещание, чем любой подарок, который мог купить Лиам, потому что внутри они фундаментально разные люди.

Не говоря уже о том, что снаружи.

Я краснею от своих мыслей, наблюдая, как руки Сэма – такие непохожие на руки маленького мальчика – перебирают игрушки и сухие макароны. Разумеется, он крупнее, чем Сэмми Джордан из моих воспоминаний, – но еще он просто большой. Наверное, живет в спортзале.

Нельзя сказать, что я не считала Лиама привлекательным. Высокий, худой, умный на вид. Меня больше интересует внутреннее – ха, – чем внешнее, но, если говорить с чисто эстетической точки зрения… у меня в животе теплеет, чего определенно не было, когда мы с Сэмом были детьми. Нет, не стоит заходить так далеко. Не хочу утонуть. Правда не хочу.

Сэм, не замечая, что я его разглядываю, тыкает в меня половинкой макаронины. Видит ли он, как горит мое лицо?

– Ты не умрешь, – заявляет он мне. – Я, самая настоящая сова, всегда тебя найду и верну в твое гнездышко.

Нахожу другую половинку макаронины и тыкаю его в ответ.

– Весь смысл в том, чтобы разобраться в себе самой и быть самодостаточной птицей. Я не должна нуждаться в других.

В ответ Сэм встает и протягивает мне руку, заканчивая нашу короткую игру.

– Всем кто-то нужен, – говорит он. – Даже запутавшимся в циркадном ритме птицам.

Садится солнце, небо над крышами окрашивается в медово-золотые цвета, настолько напоминая мне о детстве, что я сжимаю руку Сэма сильнее, чем хотелось. Сколько раз я видела точно такое же небо, когда мы расходились по домам? Сотню? Дюжину? Один?

Я отпускаю его ладонь первой. Приходится, иначе я не отпустила бы его никогда.