Сэм

Я раздражен из-за того, что Нова с понедельника со мной не разговаривает. Это не совсем справедливо. Я готовился к игре против наших соперников из «Серавилля» и проводил много времени в спортзале, так что у меня не было возможности пошвырять камушки ей в окно.

Можно было пойти вчера, но, когда я собирался домой, увидел сообщение от Эбигейл: «№ 7 на поле, № 1 в моем сердце, что бы там ни говорил "Краш"», за которым следовал ряд эмодзи-какашек (наша старая шутка – уже не помню, как она появилась). Домой я не поехал, а оказался в сельскохозяйственном амбаре, где проводились уроки труда.

Мистер Самптер, правитель амбара и его обитателей, уже привык, что я прихожу-ухожу, когда вздумается. Он мало разговаривает. В девятом классе я почти все свое свободное проводил в амбаре и отметил, что мистер Самптер коммуницирует в основном с помощью кряхтений и шлепков: в одну минуту может ударить руку, тянущуюся к опасному инструменту, а в другую – приласкать ягненка.

Что он точно не комментирует, так это мои визиты вроде вчерашнего, когда я появился в углу мастерской и достал миниатюрную кухню, над которой корплю с середины лета. Уроков труда у меня не было с девятого класса, но я наверняка провел за работой больше времени, чем его ученики.

Игрушечная кухня была идеей мистера Самптера: как-то раз, когда я пришел в амбар после тренировки, чтобы – это прозвучит странно – подышать запахами дерева и сена и выбраться из водоворота мыслей, он положил передо мной нарисованный от руки чертеж.

Кухня почти готова. Я спроектировал кое-какие улучшения, отмерил место для пластмассовой раковины, переделал нижние полки так, чтобы влезли игрушечная еда и сковородки. Когда я работаю в мастерской, мне кажется, будто моя жизнь в порядке, будто я решаю проблемы, а не создаю их. Мне нравится, что у меня есть план, мой план, которому я могу следовать и получать нужные результаты.

Но это было вчера.

Сегодня я решительно настроен поговорить с Новой, однако у меня нет ни плана, ни сурового наставника вроде мистера Самптера.

Мы с Новой пересекаемся только на уроке английского, и, конечно же, на уроке присутствует Эбигейл, и, конечно же, мы сидим рядом, и, конечно же, если бы Нова попыталась заговорить со мной, это поставило бы ее в неловкое положение, ведь Эбигейл постоянно находит причины дотронуться до меня или одолжить у меня ручку. Не должно быть никакой неловкости, но она есть. Наверное, потому, что это я должен подходить к Нове, но я не могу. Не на виду у всех. К тому же я хорошо помню, как скривилось лицо Эбигейл, когда она узнала результаты «Краша».

Проще всего не объяснять, откуда я знаю Нову. Проще… не подходить к ней, пока Эбигейл рядом.

В висок прилетает бумажный шарик.

Ах да, Лис тоже на этом уроке.

– Чел, – говорит он, наклоняясь над партой. – Твои волосы обалденно пахнут.

– Перестань уже, а? У меня шампунь закончился. Пришлось мамин одолжить.

Лис делает глубокий вдох:

– Пахнешь коричневым сахаром и кокосом. Как на пляже. Сексуальном пляже.

Эбигейл постукивает по руке Лиса сине-белыми ногтями – они того же цвета, что и ее чирлидерская форма.

– Прекрати приставать к моему парню. Вы разве не должны сейчас сосредоточиться на игровой тактике перед сегодняшним матчем или что-то такое?

В передней части класса миссис Трейнер со вздохом включает смарт-доску.

– Вы все должны сосредоточиться на основных источниках конфликта в «Суровом испытании», но, судя по вашим сочинениям, я сомневаюсь, что вы его вообще читали.

Весь класс страдальчески стонет, и миссис Трейнер предупреждающе поднимает палец.

– Поэтому сегодня мы посмотрим отрывки из экранизации, а в следующий понедельник изучим экзаменационные вопросы и перейдем к другому произведению.

Стоны тут же сменяются радостными криками. Лис подбегает к шкафчику за учительским столом, где хранятся канцелярские принадлежности, три бейсбольные биты на экстренный случай и тайный запас вкусностей. Возвращается с пачкой хеллоуинских конфет неизвестного бренда, на которой красуется большая наклейка с надписью «Скидка 75 %».

– Не оставляйте мусор на партах и на полу, – предупреждает миссис Трейнер, запуская фильм. – И, Лис, пожалуйста, угости одноклассников, не жадничай. Возможно, тебе стоит вспомнить замечательную тему своего сочинения об опасности стадного поведения в стрессовых ситуациях.

Нова сидит в самом конце класса, через три парты от меня. Как бы мне хотелось знать, что она смотрит на меня, что ее так же тянет ко мне, как меня к ней, но каждый раз, когда мне удается взглянуть в ее сторону (я притворяюсь, что чешу шею, разминаю спину, ищу что-то в рюкзаке), она смотрит на парту или на доску.

Эбигейл – совсем другое дело. Она двигает свою парту к моей, сужая расстояние между рядами.

– Слава богу, – говорит она и пытается обнять меня, перегнувшись через поручень, соединяющий ее парту со стулом. – Кино – именно то, что мне нужно.

– Мисс Шепард, в классе достаточно сладкого и без ваших милований.

Позади меня раздается фырканье Лиса и – так тихо, что я бы не заметил, если бы специально не прислушивался, – смех Новы.

Значит, она хотя бы немного осознает, что я – и Эбигейл – находимся с ней в одном классе.

Эбигейл же не осознает ни присутствия Новы, ни шутки учительницы.

– Что? – спрашивает она, все еще сжимая мою руку.

Миссис Трейнер указывает на место, где должна стоять парта Эбигейл:

– Подвинься.

Она подчиняется, выпячивая нижнюю губу в знак протеста. Протеста, который миссис Трейнер не замечает все последующие сорок минут просмотра «Сурового испытания».

А я вот не могу так же легко игнорировать Нову, как миссис Трейнер – недовольные лица учеников.

Пока люди на экране распускают коварные слухи, а Лис громко жует конфеты у меня над ухом, я придумываю предлог, под которым можно прогуляться в конец класса. Если я не поговорю с Новой сейчас, когда еще выпадет шанс? Я понятия не имею, что она делает на выходных – проводит их одна, с мамой, уезжает ли куда-то, – но хочу узнать. До понедельника ждать не могу, а на сегодняшнюю игру она вряд ли придет.

Никто не интересуется, зачем мне идти в конец класса точить карандаш, если я ничего не записываю. Даже Нова, чья парта располагается как раз рядом со старой механической точилкой, и глазом не моргнула. Она продолжает притворяться, что меня не существует.

Настолько тихо, насколько позволяет скрипучая точилка, куда я засовываю старый карандаш, откопанный на дне рюкзака, я шепчу:

– Что делаешь завтра?

Сперва мне кажется, что Нова не услышала, но потом она медленно отклоняется назад, словно потягиваясь.

Ответ она маскирует под зевок:

– Нет.

Это не твердое «нет». В ее голосе нет жесткости.

Карандаш уже острее острого, но я продолжаю крутить рукоять.

– Могу узнать почему? – шепчу я снова.

Отвечает она так же тихо:

– Потому что.

Я жду продолжения, но, видимо, это было законченное предложение. К тому же меня заметила миссис Трейнер, так что я возвращаюсь на свое место. Эбигейл умудрилась подвинуться на пару сантиметров ближе.

Нову я не вижу до собрания болельщиков после уроков.

Эти собрания у нас – целое событие. Горожане стекаются в спортивный зал, чтобы посмотреть выступление чирлидерш с кричалкой, нацеленной против наших соперников, затем какой-нибудь уважаемый представитель города произносит воодушевляющую речь для нас, игроков, а оркестр играет боевой марш, да так громко, что можно оглохнуть. Лис всегда демонстративно садится прямо напротив Лиэнн и ее секции кларнетов.

Пятничные собрания – часть моей рутины, которая мне не особо нравится. И сегодня – черт, я забыл, что это сегодня, – мне вручают очередную награду: игрок недели по версии «Форд». На глазах у всех.

На глазах у Новы.

Я едва успеваю осознать, что она сидит в верхнем ряду, прислонившись спиной к стене зала, как меня ослепляют вспышки камер и рядом со мной – такие гордые – встают родители, а у меня в руках появляется большая деревянная награда в форме штата Техас. Я гадаю, как им удалось прикрепить фигуру к основанию, учитывая столь малую площадь соединения. Разглядывание трофея прерывается шумом микрофона, и я возвращаюсь в спортивный зал, в эту пятницу, на очередное футбольное мероприятие в цепочке футбольных мероприятий, которые тянутся из далекого прошлого в мое далекое будущее.

– Это честь для нас, – говорит в микрофон тренер, и зал взрывается аплодисментами. – Мы ждем больших достижений от мистера Джордана.

Стоя по обе стороны от меня, одетые в футболки с надписью «№ 7 ДЖОРДАН», которые мама заказала в местном магазине школьной атрибутики, родители широко улыбаются камерам. Они кладут руки мне на спину, а затем по очереди с большой гордостью хлопают меня по плечам.

Когда фотограф просит меня попозировать на фоне команды чирлидерш, Эбигейл улыбается еще шире. Она вытягивает в мою сторону блестящие помпоны, ее помада яркая, хвост такой высокий.

«Горжусь тобой», – произносит она одними губами.

А я не могу себя остановить – в перерывах между вспышками камер и просьбами «Взгляни сюда, Сэм» мой взгляд ищет Нову. Она смотрит на меня, как и все присутствующие в зале. Куда еще смотреть, когда я в центре внимания?

Она достаточно близко, чтобы от ее взгляда по коже побежали мурашки, достаточно близко, чтобы я мог закрыть глаза – всего на мгновение – и вспомнить наш разговор в коридоре, прогулку по заповеднику, ее губы, прижатые к моей ладони.

Считаю до семи.

Когда открываю глаза, я снова Сэм Джордан, которым гордятся родители, которым гордится весь город. Этого достаточно. Более чем достаточно. О таком мечтают люди, о таком должен мечтать и я.

Когда открываю глаза, я уже не смотрю на Нову.

* * *

Нова

Забавный факт: сквозь щель в моем окне слышно все, что происходит на футбольном поле.

Когда я переодеваюсь в пижаму, до меня доносится рев толпы – матч начался. Пялясь в тетрадку, посвященную планированию будущего, я слышу, как в перерыве выступают оркестр и чирлидерши, как комментатор объявляет студента недели, которым оказывается младшеклассник по имени Скай.

Под конец матча в тетрадке появляется лишь пара новых заметок, а комментатор объявляет, что номер семь получил травму и на поле выходит команда медиков. Надеюсь, игрок в порядке, кем бы он ни был. Американский футбол такой жестокий спорт – все эти тараны, столкновения… Никогда его не понимала.

Вновь смотрю в тетрадь, на список международных университетов, куда можно было бы поступить, когда комментатор вновь объявляет:

– Похоже, это раннинбек[2] «Тайлера», номер семь, Сэм Джордан.

Бросаю тетрадь и открываю окно шире, чтобы лучше слышать слегка приглушенный голос комментатора. Весь вечер стадион шумел, а теперь – почему теперь-то? – стоит полная тишина.

Значит, все плохо? Если люди молчат, все плохо. Раннинбек? Так называется его позиция? Отчаянно пытаюсь наскрести в голове крупицы футбольных знаний, но ничего не нахожу. Я была всего на нескольких играх – и то ходила туда пообщаться, а не ради самого спорта.

Уже почти гуглю «Могут ли раннинбеки умереть во время матча», как со стадиона наконец-то доносится очередная реплика комментатора:

– Старшеклассник и лауреат премии «Игрок недели», похоже… Да!

Затем, секунды спустя, рев толпы подтверждает, что он в порядке и готов продолжать.

– Седьмой номер «Тайлера», Сэм Джордан, вновь выходит на поле, леди и джентльмены. Похоже, ему просто сбили дыхание. Посмотрите на эти пальцы вверх. Настоящий командный игрок. Аплодисменты медикам и давайте играть!

Сбитое дыхание Сэма, видимо, катапультировалось с поля и через открытое окно влетело в мои легкие. Я вдыхаю так резко, будто все это время не могла дышать.

Я сижу у окна до конца игры. Потрескавшаяся краска подоконника впивается мне в руки, оставляя красные отметины. Ни номер, ни имя Сэма больше не называют.

«Мне хватит того, что его не унесли с поля на носилках», – убеждаю я себя, но позже, когда слышу хлопок двери, подозрительно похожий на то, как закрывается дверца чересчур большого пикапа Сэма, отсчитываю пятнадцать минут и на цыпочках выхожу на задний двор.

Над забором, который Сэм поломал, чтобы воссоздать наше детское местечко для игр, я вижу три окна. Свет горит только в одном, но за жалюзи и шторами ничего толком разглядеть невозможно.

Надо вернуться домой. Что, если у них есть камеры, которые предупреждают владельцев, когда засекут движение? Что, если меня арестуют за проникновение на чужую территорию, а Сэм не сможет меня защитить, потому что отсыпается после травмы?

Разворачиваюсь, чтобы вернуться домой, но меня останавливает воспоминание. Еще одно воспоминание из жизни «до» – о маленьком Сэмми и маленькой Нове.

Он был на класс старше, так что мы редко виделись. Это не как в старшей школе, где классы смешиваются в зависимости от расписаний. Даже на переменах младшеклассники в основном общались с младшеклассниками.

На пикнике было по-другому. Все, от детсадовцев до третьеклашек, участвовали в каких-нибудь соревнованиях, а родители попивали разбавленный лимонад из пластиковых стаканчиков.

Я участвовала в соревновании, где нужно было бросать шарики с водой, как вдруг мне в висок прилетела фрисби.

Со мной все было в порядке, но я тут же заплакала – единственная нормальная реакция на неожиданную травму головы в любом возрасте, – поэтому меня отвели в палатку первой помощи, сказали сидеть на складном стуле, прижимать к виску лед и никуда не уходить, пока не выпью целую бутылку воды. У медсестры не было времени выслушивать мои объяснения, что я никогда в жизни не выпивала целую бутылку воды разом. Она убежала разбираться с более важными проблемами, например с мальчишкой, который почти до крови ободрал ладони.

В моей крошечной головке не было никаких сомнений: весь оставшийся день я проведу в палатке. Я даже не подумала о том, что можно просто сбежать, пока медсестра занята другими. И мама не могла прийти ко мне на помощь: она согласилась помочь с организацией утром, но днем у нее были встречи. Поэтому мне оставалось лишь ощущать, как постепенно немеет лоб, и смотреть, как друзья веселятся без меня.

Но потом пришел Сэм.

Помню, что он был в рубашке с длинными рукавами, тогда как все остальные оделись в футболки и топики.

Помню темные круги под его глазами – такие появлялись у мамы после работы по ночам.

Помню, как он остановился у входа в палатку, всматриваясь в меня с таким выражением лица, будто боялся того, что ему предстояло увидеть. Но, когда я улыбнулась ему, он улыбнулся в ответ.

– В меня попала фрисби, – сказала я с грустью в голосе. – Но я в порядке.

Помню, как Сэм перевернул мою ладонь и поцеловал ее.

– Поцелуй идет туда, куда нужно, – сказал он.

От этого мне сразу стало лучше. Я теперь была не одна. Я знала, что эта палатка только для поранившихся детей, но мне не хотелось, чтобы Сэм уходил.

– Иди играй, – сказала я. А затем повторила: – Я в порядке.

Но Сэм не ушел. Весь оставшийся день он молчаливо сидел рядом, пока неподалеку возилась медсестра, а с улицы постоянным потоком шли другие дети – за пластырями, пакетами льда и солнцезащитным кремом.

Воспоминание о том, как темный рукав его рубашки терся о мою загорелую руку, возвращает меня в настоящее. Я карабкаюсь через забор, как вдруг с противоположной стороны кто-то прокашливается.

Я спрыгиваю обратно и наклоняюсь посмотреть сквозь дыру. Вижу я не Сэма, а мужчину, похожего на молодого Санту: без бороды, без объемного живота, но с морщинками вокруг глаз и слегка румяными щеками, намекающими на его добродушие. Он согнулся вдвое, чтобы посмотреть на меня, немного наклонив голову.

– Здравствуй, – говорит он. Слишком жизнерадостно для такого позднего часа. – Ты к сыну моему?

В руках у него шланг с прикрепленным спринклером: он заливает яму, которую выкопал Сэм. Я настолько заворожена тем, как вода впитывается в сухую-пресухую землю, что не могу сформулировать ответ.

– Я видел тебя недавно, – говорит он. – С Сэмом. Если только у тебя нет сестры. У тебя есть сестра?

Я качаю головой.

– Так и думал. Но ты выглядишь точь-в-точь как мать.

– Вы знаете мою маму?

Он со стоном выпрямляется, пропадая из виду, но я все еще прекрасно его слышу.

– Я видел, как она гуляет по району.

И правда. В те дни, когда мама работает из дома, она иногда проводит деловые звонки на улице, чтобы не сидеть целый день в четырех стенах.

– Эти гардении нужно поливать каждую неделю в один и тот же день, иначе они завянут и жена расстроится, – говорит мистер Джордан и на секунду замолкает. – Хочется, чтобы она радовалась. Чтобы семья радовалась. Поэтому, маленькая мисс, в следующий раз пользуйтесь звонком. Мы с матерью Сэма возражать не будем.

Он из тех взрослых, кому не нужен мой ответ, потому что они уже его знают. Обычно это странно и раздражающе – как будто взрослые – какая-то высшая форма жизни, которая лучше понимает человеческих существ или которой абсолютно все рано, что я скажу, – но с папой Сэма все совсем не так. Наверное, потому, что он похож на Санту.

– Простите, – говорю я, потому что это лучший ответ почти в любом разговоре со взрослым. – Насчет забора.

– Не извиняйся, – говорит он под мягкое журчание воды. – Наш Сэм частенько забывает, что у нас установлены камеры, которые ловят даже мух, садящихся на эти вот самые цветы. Так что мы без проблем увидели, как парень копает яму, ломает забор и приглашает девушку поиграть с… что там было? Кошачьи игрушки?

Ему, похоже, смешно, так что я говорю:

– И макароны.

– А-а, – отвечает он. Пауза. – Ты девочка с Провиденс-стрит.

Я молчу, и он добавляет:

– Соседка, с которой Сэм играл, когда…

Он замолкает. Я почти слышу, как он подыскивает нужное слово. В конце концов он использует то же слово, что и я. Что и Сэм, насколько я знаю.

– Девочка «до».

– Да, – говорю я.

Папа Сэма кивает.

– Так и думал. Я тебя помню. Он настоял, что ему нужно попрощаться, хотел подождать, пока ты придешь из школы и… – Он указывает рукой на дыру в заборе, эхо прошлого. – Выйдешь на ваше место.

Я не знаю, что сказать, поэтому молчу.

– Выглядишь так же, – говорит он.

Наступает еще одна пауза, долгая, в которой отчетливо слышно, как шипит вода в шланге, стрекочут сверчки вокруг и тихо гудит кондиционер у меня за спиной.

В горле комок. Я сглатываю.

– Мы переехали, – говорю я. Что еще сказать? Разговор происходит словно во сне. В нем едва ли есть смысл. – Мы переехали после его отъезда.

Он вздыхает – тихо и протяжно. Уже без прежней жизнерадостности.

– Он хороший парень, мой Сэм. Многое пережил, но ты, полагаю, это знаешь. Я не хочу, чтобы ему делали больно. Ему на всю оставшуюся жизнь хватит. – Еще одна пауза. – Может, и на несколько.

– Я тоже не хочу, – говорю я.

– Вещи из прошлой жизни… Они делают ему больно, – продолжает он. – Но ты другая. Я вижу. Всегда такой была.

Хочется спросить: «С чего вы взяли?» Он говорит так, будто знает обо мне что-то, чего не знаю я сама. Будто видит что-то, чего я не вижу, и может помочь мне разобраться в себе. Понять, кем я должна стать.

Но думать об этом, пока мы стоим каждый на своем заднем дворе и разговариваем о его приемном сыне, эгоистично. Я вижу, что папа любит Сэма каждой частичкой своего тела и отчаянно желает, чтобы Сэм рос в счастливом доме, без нужды в длинных рукавах и целебных поцелуях.

Поэтому я говорю, что думаю:

– Я просто хотела убедиться, что он в порядке. Я слышала игру…

Вода выключается с резким щелчком, за которым следует скрип вентиля. Пошатывая забор, отец Сэма складывает шланг на место, сворачивая его вокруг держателя.

– В следующий раз – через дверь, – закончив, напоминает он. – Но, учитывая, как сейчас поздно, лучше подожди здесь.