Исследования языков мира помогли обнаружить, насколько нерепрезентативны формы изображения времени в WEIRD-культурах для большинства мировых культур и насколько они нерепрезентативны для большей части истории нашего вида. В качестве дополнительной иллюстрации этого факта просто представьте, как много культур в мире с высокой плотностью населения описывают время с помощью чисел. Для многих из нас время может описываться и как протекающее в дискретных измеримых единицах. Большинство людей сегодня измеряют время секундами, минутами и часами, не осознавая, что подобные единицы – побочный продукт специфических особенностей языков и культур, которых больше не существует. Система счисления по целочисленному основанию 60 возникла в древней Месопотамии, и пережитки этой шестидесятеричной системы все еще сохраняются в наших минутах и секундах. Хотя подобные факты давно отмечались теми, кто интересуется историей определения времени, исследования редких языков в наши дни подчеркивают, насколько произвольна эта система. Такие исследования показывают, что в некоторых языках существует мало числительных или они вообще отсутствуют. Думать о времени в измеримых, квантифицируемых единицах – странно для тех, кто говорит на этих языках. Среди языков, где нет или почти нет числительных, – пираха и мундуруку (на обоих говорят в Амазонии). Во многих других языках числительных мало или используются системы счисления, совершенно не похожие на десятичную систему, с помощью которой мы измеряем крохотные отрезки времени типа миллисекунд или более крупные отрезки времени типа десятилетий, столетий и тысячелетий. Для носителей таких языков заучить единицы времени, которые мы все воспринимаем как должное, – совершенно чуждая задача, для выполнения которой у них нет концептуальных аналогов[26].

Время членится культурно и лингвистически обусловленными способами, и в данной главе я затронул лишь некоторые из них. Здесь я сосредоточился на некоторых ключевых типах разнообразия в описании времени и мышлении о нем, которые стали известны благодаря работе полевых лингвистов, но существует и много других разных способов, которыми в языках обозначается время. Тем не менее языковое разнообразие, обзор которого дан в этой главе, подчеркивает, до какой степени изображение и понимание времени культурно и лингвистически опосредованы. Это не значит, что не существует универсальных компонентов в том, как люди переживают время. Мы все принадлежим к виду Homo sapiens с циркадными ритмами и способностью воспринимать временну́ю последовательность и естественные циклы типа дня и ночи. Тем не менее становится все проще указать на глубокие различия способов, которыми люди концептуализируют и описывают время[27].

Помимо отношений со временем, открытия, рассмотренные в этой главе, иллюстрируют методологический пункт, элегантно сформулированный в статье Рафаэля Нуньеса, о чьей работе с юпно и аймара я рассказывал выше. Он отмечает: «Только путем тщательного изучения различных когнитивных областей в радикально отличных языковых, культурных и экологических условиях исследование сознания может постичь истинную меру человеческого концептуального разнообразия»[28]. Когда вы смотрите на календарь своего смартфона и отмечаете, что вам «предстоит» встреча в день, который «впереди», или когда вы думаете, сколько минут осталось до следующего приема пищи, или считаете секунды на светофоре, на ваши мысли влияют характеристики английского и его языков-предков. А когда вы говорите о времени, вы привычно опираетесь на как будто бы базовые временны́е референты, которые на самом деле отсутствуют во многих культурах и языках мира. Возьмем простое предложение: «В прошлый понедельник я отправился на получасовую пробежку, поскольку бегаю каждую неделю». Теперь рассмотрим в одном этом предложении все временны́е концепты, отсутствующие во многих языках, о которых шла речь в этой главе: понедельник, неделя, отправился (прошедшее время), полчаса, бегаю (настоящее время). Одно короткое предложение способно представить множество лексических и грамматических особенностей, влияющих на то, как мы говорим и мыслим о времени. Как показывает детальная фиксация вымирающих языков, таких как каритиана, юпно и многих других, эти лексические и грамматические факторы вряд ли отыщутся во всех человеческих популяциях. В каритиана, например, нет исконных обозначений понедельника, недели, получаса или часа, как нет и времен, аналогичных тем, что наблюдаются в этом простом английском предложении. (Еще в каритиана нет слова «пробежка», но это уже другой вопрос.) Как вы, должно быть, уже поняли, это не потому, что язык каритиана какой-то ненормальный. Скорее, способы описания и концептуализации времени, которые выглядят для большинства из нас естественными, возможно, не столь естественны.