Хотя остается неясным, насколько различия грамматических времен отражают реальное восприятие людьми физического времени или влияют на него, очевидно, что носители разных языков думают о времени по-разному. Несмотря на то что люди могут переживать время примерно одинаково, разные популяции используют разные когнитивные стратегии, чтобы осмыслить течение времени, и эти стратегии обычно лингвистически кодифицируются и, таким образом, влияют на тех, кто осваивает язык впоследствии. Например, даже словосочетание «течение времени» (passing of time) – выражение, специфичное для английского, имеющее аналоги во многих, но, безусловно, не во всех языках, – кодирует определенный пространственный способ осмысления времени. «Течение времени» изображает время так, словно оно движется сквозь нас или мы движемся сквозь него, хотя ни одна из этих возможностей не реализуется в буквальном, физическом смысле. Мы не движемся сквозь время, а оно – сквозь нас. Наша стратегия изображения времени через пространственно-двигательные выражения типа «течение времени» в своей основе метафорична. Соответствующая метафора вовсе не является языковой универсалией. В каритиана, к примеру, не говорят о «течении» времени.
Порождают ли различные метафоры времени различия в том, как люди членят время, даже когда они не вербализуют подобные метафоры? Вокруг этого вопроса ведутся споры, но в настоящий момент наилучший ответ прост: да. Более сложный вопрос: имеют ли особое значение лингвистически и метафорически мотивированные различия в том, как люди разных культур концептуализируют время в повседневной жизни. В этом разделе я постараюсь дать вам представление о концептуальных различиях, проистекающих из лингвистических различий в метафорах времени. Что, однако, более важно, я буду стремиться подчеркивать тот простой и не столь спорный факт, что открытия, совершенные в таких местах, как Амазония, Новая Гвинея и Анды, существенно перестроили современные дискуссии когнитивистов о человеческом понимании времени.
Однако, прежде чем анализировать соответствующие лингвистические данные, пожалуйста, проведите простой эксперимент. Для него понадобятся три маленьких предмета, например три ручки (хотя вы также можете провести его с какими угодно воображаемыми объектами). Поместите одну из ручек на плоскую поверхность перед собой, скажем, на стол. Пусть эта ручка изображает «день», так как с этим понятием знакомы все человеческие культуры. Теперь возьмите другую ручку – это у нас будет «закат». Положите «закат» на ту же поверхность, что и «день», но так, чтобы он оказался в положении «позже», чем «день». Наконец, третья ручка будет изображать «ночь». Разместите эту ручку так, чтобы все три ручки, изображающие «день», «закат» и «ночь», находились в логической последовательности – от «раннего» к «позднему». Здесь нет правильной последовательности, но возможна последовательность, которая представляется наиболее естественной. Если вы подобны большинству носителей английского языка, эта естественная последовательность будет той, в которой «день» окажется слева от «заката», а «ночь» справа. Этот порядок изображает время так, будто оно движется слева направо. У этой пространственной проекции хода времени есть очевидная культурная и лингвистическая мотивация: направление, в котором читают носители английского. Когда вы читаете эти строки, будущие моменты чтения в любой данный момент существуют справа от точки фиксации вашего внимания, а прошлые моменты чтения – слева от нее. Направление чтения – один из многих связанных с языком факторов, влияющих на то, как мы думаем о течении времени. Читатели на языках, на которых пишут слева направо, обычно упорядочивают объекты, репрезентирующие моменты времени, тоже слева направо. Еще чаще они располагают время так, словно оно движется слева направо, на базовых символических изображениях хода времени, например на календарях и хронологических шкалах. Тот, кто читает на таких языках, как арабский и иврит, на которых пишут справа налево, в заданиях вроде того, что я вам дал, обычно использует противоположный порядок[15].
Исследования, проведенные одним лингвистом в отношении одного из австралийских языков, позволили выявить иной способ различения времени: в его центре не стоит сам человек, как в моделях движения времени слева направо или справа налево. Эти последние модели называются «эгоцентрическими», так как в их центре стоит человек, интерпретирующий пространственную ориентацию «движения» времени. Но моделям хода времени не обязательно быть эгоцентрическими; они могут быть также геоцентрическими – привязанными к какому-либо объекту природной среды. Алиса Габи, австралийская лингвистка, о которой идет речь, задокументировала геоцентрический способ описания времени, очевидный у носителей языка куук таайорре (Kuuk Thaayorre), аборигенного языка, на котором говорят на полуострове Кейп-Йорк в Северной Австралии. Вместе со своей коллегой Лерой Бородицкой, когнитивным психологом, чьи исследования открыли новые способы проверки влияния языка на мышление, Габи своими работами по куук таайорре помогла привлечь внимание к альтернативному способу мышления о течении времени. Как и во многих языках мира, в куук таайорре нет ряда слов и выражений для обозначения сегментов времени, которые могут многим из нас казаться естественными, например, «недели», «часы» и «минуты». В реальности многие языки не называют этих концептов, так как они представляют собой достаточно недавние инновации, обусловленные определенными системами счисления, и возникли из специфического комплекса лингвистических и культурных конвенций, распространившись во многих языках только в последнее столетие. Несмотря на отсутствие подобных терминов, куук таайорре располагает словами для обозначения временны́х единиц, которые относятся к природным феноменам и не являются культурно обусловленными. Туда входят обозначения сезонных и суточных циклов наряду с обозначениями некоторых других базовых категорий времени, таких как «сегодня» и «завтра», «скоро» и «давно». Что еще интереснее, носители этого языка также говорят о времени, используя выражения, отсылающие к движению солнца. Согласно Габи, они могут сказать raak pung putpun 'время, когда солнце в зените', имея в виду позднее утро и полдень. Или могут назвать закат pung kaalkurrc 'время, когда солнце холодное'. Как и в некоторых других языках, включая один язык из Амазонии, о котором пойдет речь в дальнейшем, именования времени связаны с «движением» солнца по суточной траектории. Хотя эта временна́я характеристика не столь регулярна и не поддается количественному исчислению, как наши часы и минуты, она служит сходной функции[16].
Вот что, возможно, интереснее всего в таких случаях, как куук таайорре: то, как носители языка мыслят время, по-видимому, связано с тем, как они говорят о пространстве вокруг себя. Носители этого языка часто упоминают стороны света, связанные с движением солнца. Например, -kaw употребляется для обозначения восточного направления, а -kuw – западного. Эта система применяется даже к описанию расположения мелких объектов. Когда вы говорите, что один объект, допустим, «слева» от другого, носитель куук таайорре скажет, что этот предмет находится «к западу» от другого, поскольку куук таайорре не использует эгоцентрические обозначения «левого» и «правого» так, как это бывает в языках наподобие английского. Подобные эгоцентрические термины не столь распространены в языках мира, как полагают многие, к этому мы еще вернемся в главе 2. Вместо них ключевую роль в том, как носители куук таайорре описывают местоположение объектов, играют стороны света и движение солнца; и то, как они говорят о времени, тоже связано с движением солнца. Можно сказать, что этот язык требует от своих носителей геоцентрического, или даже гелиоцентрического взгляда[17].
Культурная и языковая геоцентрическая субъективность может повлиять даже на то, как люди понимают время при выполнении внеязыковых заданий. Чтобы проверить это, Габи и Бородицкая провели простой эксперимент, не столь уж отличающийся от нашего короткого мысленного эксперимента с ручками. Они проводили его в отдаленном сообществе Пормпуроу, где говорят на куук таайорре и других родственных языках, а также с носителями английского языка в США. Существует несколько вариантов этого эксперимента, но суть задания такова: испытуемым дают серию картинок, на которых явно изображено, как проходит время. Например, одна серия картинок изображает стареющего человека. Испытуемым показывают четыре изображения одного и того же человека в разные моменты жизни. В другой серии картинок может быть нарисован неодушевленный предмет, например банан, который созревает, а затем его чистят и съедают. Каждую серию картинок испытуемым дают по отдельности. Затем вне помещения их просят разложить перед собой четыре изображения в порядке от самой ранней/младшей к самой поздней/старшей стадии, отраженной на картинках. Им не дают конкретных указаний, как это делать, поэтому стратегия, которую они используют для ориентации, остается всецело на их усмотрение. Носители английского почти всегда избирают одну и ту же стратегию: изображения раскладываются слева направо так, что самая ранняя/младшая стадия оказывается левее остальных, а самая поздняя/старшая – правее остальных. Напротив, порядок расположения у испытуемых из Пормпуроу на первый взгляд выглядит случайным. Одни могут раскладывать картинки справа налево, другие слева направо, а третьи по расстоянию от своего тела, так что более ранние/молодые изображения оказываются ближе к телу, а более поздние/старые – дальше от него. Возможен и обратный порядок, когда некоторые раскладывают изображения по направлению к себе – старые оказываются ближе.
Как вы, возможно, уже догадались – ведь выше я рассказал о том, что в языке куук таайорре преобладают обозначения сторон света, – избранный ими порядок на самом деле вовсе не случаен. В отличие от носителей английского, большинство испытуемых из Пормпуроу обычно упорядочивает объекты с востока на запад, так что более ранние/молодые изображения оказываются ближе к востоку, а более поздние/старые – к западу. Упорядочивание объектов выглядит на первый взгляд бессистемным, потому что отсутствует последовательное расположение слева направо или справа налево. Напротив, оно перестраивается в соответствии с направлением, в котором смотрит каждый испытуемый, выполняя задание, которое Габи и Бородицкая меняли в ходе эксперимента. Если испытуемые обращены лицом на север, то располагают картинки как будто бы справа налево; если они смотрят на юг, то как будто бы слева направо. Если они смотрят на восток, то более ранние/молодые изображения помещаются дальше от их тела; если они смотрят на запад, верно обратное.
Подобные простые результаты экспериментов, наряду с соответствующими данными этнографии и лингвистики, указывают на то, что носители куук таайорре думают о времени иначе, чем мы. Это различие явно отражает языковые и другие культурные факторы, так как носители английского языка, выросшие в среде, аналогичной той, в которой растут носители куук таайорре, избирают стратегию «слева направо», а не геоцентрическую. Очевидно, что «компасное» чувство времени у носителей куук таайорре не просто результат экологических факторов, например того, что они растут на открытом воздухе, под солнцем. Тем не менее маловероятно, чтобы подобная стратегия развивалась в определенных регионах мира. Впрочем, каковы бы ни были конечные мотивации осмысления времени в категориях движения солнца, ясно, что представители некоторых культур концептуализируют время способами, заметно отличающимися от тех концептуализаций времени, на которые мы опираемся по умолчанию. Эти различные концептуализации никогда не привлекли бы внимания когнитивистов, если бы не усилия полевых исследователей, таких как Габи, документирующих языковые явления в местах, подобных полуострову Кейп-Йорк.
Даже если носители куук таайорре и воспринимают более ранние события как произошедшие ближе к востоку, они не говорят «это случилось на востоке», имея в виду нечто в прошлом, и не говорят «это случилось на западе» применительно к событиям в будущем. Напротив, во многих языках присутствует более непосредственное лингвистическое проецирование времени на пространство. По-английски, например, можно сказать: «Я прошел через трудные времена» или «Я вышел из этого периода испытаний невредимым». Говорим ли мы о своем движении сквозь время или о движении времени сквозь нас, мы постоянно характеризуем время как пространственную сущность. Будущее расположено впереди нас, прошлое позади. Рассмотрим еще пару способов, которыми английский отражает эту глубинную и вездесущую метафору времени. Мы говорим: «Я так рад, что все осталось позади и что теперь ты можешь сосредоточиться на всем хорошем»; «Обещаю, лучшие дни твоей жизни еще впереди». Выражение to look forward 'ждать с нетерпением' буквально означает 'смотреть вперед'. И так далее.
Существуют две основных мотивации для подобной пространственной интерпретации времени. Одна заключается в том, что время по сути своей абстрактно. Наше сознание склонно осмыслять неосязаемое через осязаемое, а объекты в пространстве конкретны и осязаемы. Поэтому нам удобно думать о прошлых и будущих событиях как о дискретных объектах, мимо которых мы движемся. Более того, не так давно считалось, что все человеческие популяции и все языки используют метафоры, картирующие время пространственно. Считалось, что человек неспособен думать о времени, не апеллируя так или иначе к пространству. Как мы увидим далее в этой главе, этот постулат оспаривается в исследовании, проведенном с носителями одного амазонского языка. Помимо общей склонности к пространственной интерпретации времени, существует вторая склонность к специфической пространственной метафоре времени, наблюдаемой в английском, где будущее расположено впереди говорящего, а прошлое позади. Этот фактор – ходьба и вообще локомоция. Когда мы ходим, мы движемся вперед, поэтому временны́е интервалы между шагами можно также интерпретировать как физически находящиеся позади нас. Напротив, местоположение наших следующих шагов находится буквально перед нами и отражает будущие моменты. Базовые факты локомоции, таким образом, дают нам естественную мотивацию для метафорического описания времени. Но на самом деле время не движется и мы не движемся сквозь него, а будущие или прошедшие события не существуют в реальном пространстве вокруг нас. Если я пойду задом наперед, «местоположение» будущего не изменится.
Носители английского передают временну́ю последовательность с помощью пространственной метафоры «вперед-назад» в устной речи или с помощью метафоры «лево-право», проявляющейся в невербальных семиотических инструментах, таких как письмо и календари. Некоторые предварительные экспериментальные данные показывают, что наши вербальные и другие лингвистические стратегии репрезентации времени влияют на то, как мы думаем, даже когда мы не используем для описания времени символы или слова. Возможно, мой любимый образец экспериментальных данных дает простое задание, предпринятое командой психологов под руководством Линден Майлс. Коллектив искал данные об эффектах хронестезии, субъективного движения сквозь время, которое, вероятно, уникально для нашего вида. Для этого они по очереди провели простой эксперимент с 20 носителями английского языка. Испытуемым завязывали глаза и прикрепляли датчик движения, способный уловить малейшее отклонение тела вперед или назад. Затем испытуемых спрашивали, какой будет их жизнь через четыре года, или просили вспомнить, какой она была за четыре года до эксперимента, и измеряли их отклонение вперед или назад. Результаты эксперимента были недвусмысленны. Думая о будущем, люди еле заметно наклонялись вперед. Думая о прошлом, они слегка откидывались назад. Наклон было бы невозможно уловить без датчика движения, поэтому нельзя сказать, что это поведение заметно в повседневном общении. На самом деле в большинстве случаев отклонение составляло не более трех миллиметров. Кроме того, это открытие плохо воспроизводилось в последующих исследованиях – вот почему я отметил, что эти данные предварительные[18].
Выводы, сделанные на основе только английского, могут создать впечатление, что метафора «будущего впереди» отражает естественный способ мыслить о времени. Но данные, собранные среди носителей разнообразных языков, опровергают это представление. Как оказалось, языки существенно разнятся в том, как они описывают время в пространственных категориях, если вообще описывают. Рассмотрим пример аймара, андского языка, на котором говорят почти три миллиона человек в Боливии и Перу. Это один из самых распространенных коренных языков Нового Света, хотя он все же не так широко используется в Перу и Боливии, как испанский. В аймара будущее «располагается» не впереди вас, а позади, тогда как прошлое – впереди[19]. В качестве свидетельств этого рассмотрим следующие два выражения, в которых слово nayra ('глаз', 'перед', 'зрение', в зависимости от контекста) обозначает прошлое:
(7) nayra mara
'прошлый год'
(8) ancha nayra pachana
'давно'
Первое выражение легко понять, принимая во внимание значение nayra и то, что mara переводится как 'год'. Буквально это можно перевести как 'год, который я вижу' со значением 'прошлый год'. Второе выражение включает слова ancha ('много') и pachana. Второе слово состоит из корня pacha 'время' и суффикса -na, означающего 'в' или 'на'. Это выражение можно примерно перевести как 'время впереди меня'. Такой перевод отражает логику, лежащую в основе аймарского взгляда на время. Так как мы уже пережили прошлое, мы можем «видеть» и знать его. Напротив, будущее мы не можем по-настоящему увидеть или понять с той же ясностью. Оно смутно и неопределенно, какие бы планы в отношении него мы ни питали. Тем не менее восприятие времени в английском также явно укоренено в нашей физической жизни, как отмечалось выше. Проще говоря, существует множество способов передавать последовательность времени через пространство и языки отражают эти альтернативы.
Эта аймарская метафора времени, в которой будущее находится позади, также отражается в жестикуляции носителей этого языка при речи. Это дополнительное свидетельство в пользу того, что метафоры в родном языке человека оказывают отнюдь не поверхностное воздействие на его мыслительные процессы и проявляются по меньшей мере в их невербальном поведении, сопутствующем речи. Носители английского обычно показывают (или делают иной жест) вперед, обсуждая будущие события, и назад, когда речь идет о прошлом. Напротив, носители аймара поступают в этих случаях наоборот. В 2006 г. два когнитивиста, Рафаэль Нуньес и Ева Свитцер, опубликовали исследование, демонстрирующее эти закономерности жестикуляции при речи. Они засняли много часов разговоров на аймара, а также разговоров носителей испанского в том же географическом регионе и принадлежащих к той же культуре (в широком смысле), что и носители аймара. Когда они проанализировали полученные видеозаписи, то обнаружили, что некоторые говорящие указывают вперед при обсуждении прошлого и/или указывают назад при обсуждении будущего. Это те люди, которые всегда хорошо владели языком аймара. Подобная жестикуляция, по-видимому, была обусловлена их родным языком. Носители испанского, уроженцы той же среды, указывали вперед, говоря о будущем, и назад, говоря о прошлом.
Аймара не единственный язык, демонстрирующий подобный взгляд на время. В тибето-бирманском языке лису, на котором говорит около миллиона человек в Юньнане и Сычуане, горных провинциях Китая, используется та же метафора. В этом языке выражение, наиболее подходящий эквивалент которого «впереди/перед чем-то», может использоваться для обозначения событий, произошедших в прошлом. Напротив, слово, обозначающее «позади», может использоваться в пространственном значении, но может также отсылать к будущему. Эта метафора имеется не только в лису, но и в некоторых других языках тибето-бирманской семьи. Тот факт, что эта пространственно-временна́я ассоциация существует в языках на противоположных сторонах земного шара от аймара, показывает, что неродственные языки и культуры пришли к подобному пространственно-временно́му картированию независимо. В случае с лису и другими тибето-бирманскими языками, насколько мне известно, нет экспериментальных данных, демонстрирующих, что метафора «будущего позади» всплывает там в других действиях или мышлении. Но в свете данных, собранных среди аймара, выглядит вероятным, что этот взгляд на время проявляется у лису также в невербальном мышлении[20].
Юпно – еще одна группа людей, населяющих далекий край с гористым рельефом, похожий на земли носителей языков аймара и лису. Юпно живут в горах на востоке Новой Гвинеи и говорят на языке, в котором, как и в аймара, используется совершенно иная сквозная метафора времени по сравнению со сквозной метафорой в английском. Будущее в юпно не «располагается» ни впереди, ни позади говорящего. Более того, о временно́й последовательности говорится так, как если бы она вообще не была эгоцентрической (с говорящим в центре). В юпно о будущих событиях говорится так, словно они находятся «вверх по склону», а о прошедших – «вниз по склону». Эта экзотическая топографическая привязка временны́х отсылок очевидна в следующем выражении:
(9) omoropmo bilak
'несколько лет назад'
Слово omoropmo означает (приблизительно) 'вниз по склону', а bilak значит 'год'. В этом словосочетании мы видим, что «несколько лет назад» на самом деле передается как «год, который находится ниже по склону». Как нам понимать столь необычное выражение? К обозначению времени в языке юпно, как и аймара, внимание научного сообщества также привлекла работа Рафаэля Нуньеса и его коллег. Их статья 2012 г. посвящена этому удивительному языку и примерно 5000 его носителей. Они отметили, что жестикуляция носителей юпно тоже отражает когнитивно устойчивый характер их хронологии, выстраиваемой относительно рельефа. Они показали это, задействовав 27 урожденных носителей языка юпно в выполнении задания. Задание состояло из заснятых на видео интервью, в которых носителей просили обсудить некоторые особенности их языка и культуры. Носители не знали, что исследователей интересовали в первую очередь жесты, в особенности их направление во время бесед о прошлом и будущем. Что важно, говорящих снимали как в помещении, так и на улице и лицом они были обращены в самые разные стороны. Конечным результатом стали почти 900 заснятых жестов, которые юпно делали при общении и которые затем были проанализированы независимыми программистами, не знавшими о целях исследования. Программисты анализировали направления, в которых жестикулировали носители юпно, говоря о времени. В записях, сделанных вне помещения, вырисовывалась четкая закономерность. Когда люди жестикулировали, говоря о прошлом, они обычно указывали вниз по склону. Когда они жестикулировали, говоря о будущем, то указывали вверх, а точнее, в направлении ближайшей горной гряды. Например, один носитель произнес слово на юпно, означающее «вчера», и одновременно указал вперед, глядя вниз по склону. Но когда он произнес то же слово, обозначающее «вчера», глядя вверх по склону, он указал назад. Это несмотря на то что большинство слов и выражений, обозначающих время в юпно, включая слово «вчера» (apma), не имеют буквальной связи с окружающей топографией. Судя по полученным данным, можно было предположить, что юпно, по крайней мере вне помещений, говорят и жестикулируют о времени так, словно оно течет вверх, со дна долины к пикам соседней горной гряды. Их взгляд на время накладывается на пространство, но на трехмерное пространство, а не на горизонтальную двухмерную временну́ю шкалу, которая проходит сквозь индивида, с будущим впереди или позади говорящего[21].
Насколько далеко могут заходить выводы из подобных результатов, остается вопросом спорным, но, безусловно, вполне доказано, что юпно описывают время как текущее вверх по склону, как в речи, так и в сопутствующих ей жестах. Хотя это продемонстрировали когнитивисты – с помощью видеозаписей, экспериментов и тому подобного, – стоит отметить, что внимание исследователей к этим вещам привлекли все-таки полевые лингвисты. В данном случае один из соавторов статьи 2012 г., Юрг Вассманн, был полевым лингвистом, который перед этим лет двадцать проработал, фиксируя особенности языка юпно, пробудившие впоследствии интерес ученых из других дисциплин. Эта история вновь и вновь повторяется в языкознании и когнитивистике: полевые лингвисты, которые по природе своей профессии вынуждены осваивать редкий язык, неродственный их собственному, наталкиваются на примечательную особенность этого языка. Впоследствии их открытие проникает в академические круги и достигает представителей смежных дисциплин. Наконец, команда исследователей отправляется в экспедицию по стопам лингвистов, которые провели много времени в отдаленной местности, осваивая и документируя этот язык. Подобные симбиотические отношения за последние несколько десятилетий дали целый ряд ключевых открытий в том, что касается человеческого мышления.
Еще один горный регион мира сыграл роль в осознании масштаба разнообразия пространственных координат, которые используют люди, описывая время. Известно, что индейцы цельталь из группы майя, населяющие труднодоступный лесной регион Чьяпас, когда описывают местоположение одушевленных или неодушевленных предметов, говорят, что эти предметы находятся «вверх по склону» или «вниз по склону» друг от друга, причем «верхние» референты расположены (примерно) к юго-востоку, так как высота окружающего рельефа постепенно возрастает в этом направлении. Цельтали не произносят «слева» или «справа», как обычно говорим мы по-английски. Как можно убедиться в главе 2, этот способ описывать объекты в пространстве на самом деле распространен во многих группах по всему миру. Возьмем следующее предложение на языке цельталь:
(10) ja' y-anil abril te marzo=e ja' y-ajk'ol abril
'Март ниже (anil) апреля; апрель выше (ajk'ol)'
Значение всех слов и суффиксов в данном примере для обсуждения неважно. Суть в том, что апрель описывается как находящийся ajk'ol 'выше' марта. И наоборот, о марте говорят, что он anil 'ниже' относительно апреля. Учитывая подобную привязку описания времени к ландшафту, можно предположить, что цельтали, как и юпно, мыслят время текущим в гору и что подобное мышление будет проявляться, когда они жестикулируют, говоря о будущих или прошедших событиях. Однако, как часто бывает с предположениями относительно человеческого языка и мышления, оно не оправдалось. Чтобы проверить эту возможность, исследователи провели с цельталями ряд экспериментов, в том числе аналогичные тем, что проводились с носителями куук таайорре, в которых участников просили расположить картинки от ранних событий к поздним в пространственной конфигурации на свое усмотрение. Ответы на подобные задания указывают на то, что у носителей языка цельталь нет системного представления о времени как о текущем вверх по склону, в отличие от юпно. На то есть много потенциальных причин, включая тот факт, что цельтали говорят о времени по-разному. С учетом того что их язык накладывает время на пространство множеством способов, может быть, и неудивительно, что у них нет последовательного представления о времени как о чем-то, движущемся в гору. И все-таки несколько десятилетий назад никто даже не знал, что некоторые популяции привязывают течение времени к местной топографии. Теперь мы знаем, что так поступают по крайней мере две группы: юпно – последовательно, а для цельталей это лишь один из способов, которыми носители могут говорить о течении времени[22].
Пространственное обозначение времени в языках мира также бывает буквальным. В отличие от таких языков, как юпно или английский, где отсылки к течению времени опираются на физически укорененную метафору, в амазонском языке неенгату (Nheengatú), когда говорят о времени, используют непосредственную пространственную репрезентацию. Носители неенгату, упоминая время, показывают на различные точки в небе. Причем это происходит не в дополнение к сказанному, как в аймара, и полевой лингвист Симеон Флойд представляет обширные данные в пользу того, что носители этого языка обязаны указывать на точки неба, связанные с различным временем суток. Хотя в неенгату нет слов, обозначающих часы в сутках, язык требует, чтобы люди указывали в небо, упоминая в разговоре с кем-то о каком-то событии: так они сообщают друг другу, когда оно произошло или произойдет. В жестовой временно́й системе неенгату, если я произношу что-то вроде: «Они пришли в 11 утра», я обязан указать на конкретную точку в небе, примерно туда, где бывает солнце в 11 утра. Это указание не дополнительное пояснение, а неотъемлемый компонент предложения. Чтобы обозначить, когда произошли события, язык требует наглядной отсылки по небесной оси «восток-запад». Зрительный компонент временно́го языка, согласно Флойду, служит «точкой, указывающей на положение солнца в то время, о котором идет речь, а иногда указывающей на два положения солнца и путь между ними». Например, если я пытаюсь сообщить кому-то: «Я вернусь в полдень», мне придется произнести: «Я вернусь», и указать прямо в небо, туда, где солнце будет в полдень[23].
Система обозначений времени в неенгату примечательна по трем причинам. Во-первых, она подчеркивает, насколько жестикуляция неразделима с речью. Этот пункт очевиден на примерах упоминаний времени во многих языках, поскольку – как мы уже убедились – говорящие часто указывают в «направлении» того времени, о котором идет речь. Но случай неенгату особенно четко иллюстрирует то, насколько переплетены бывают жесты и речь, если язык требует сообщать о времени суток путем жестикуляции. Чтобы хорошо владеть неенгату, нужно уметь указывать на положение солнца. Во-вторых, пример неенгату подтверждает, что люди могут сообщать о времени, используя неэгоцентрическую жестикуляцию. В отличие от аймара или английского, здесь течение времени не проходит сквозь говорящего. Как в юпно, время «движется» в одном и том же направлении независимо от того, куда говорящий обращен лицом. Однако, в отличие от юпно, движение времени основывается на видимом движении солнца, и носители неенгату указывают на точки в небе, физически связанные с тем временем суток, о котором говорят. В-третьих, данные исследований неенгату предполагают, что язык подвержен неявному влиянию факторов среды. Система указаний на время в неенгату работает только для экваториальных или субэкваториальных регионов и вряд ли могла развиться в очень высоких широтах, где положение солнца существенно меняется в течение года, а в некоторые месяцы солнечного света почти не бывает. Так как носители неенгату живут возле экватора, они могут запомнить более ограниченный набор положений солнца для указания времени – положений, которые с высокой степенью постоянства повторяются на протяжении всей их жизни и тем более на протяжении их освоения языка.
Хотя в языке неенгату не говорят о времени метафорически, в нем, как и в подавляющем большинстве языков мира, время указывают в пространственных категориях. Некоторые исследователи утверждают, что это – универсалия человеческого осознания времени. Как часто бывает с обобщающими утверждениями о человеческом мышлении или языке, и здесь обнаруживается как минимум одно исключение. В исследовании 2011 г. группа лингвистов задокументировала в большом количестве съемок отсутствие пространственных изображений времени в языке тупи-кавахиб (Tupi-Kawahíb), еще одном языке Амазонии, отдаленно родственном каритиана. По наблюдениям специалистов, в тупи-кавахиб отсутствуют какие-либо слова или выражения, в которых время описывается через человеческое тело, стороны света или иные пространственные точки отсчета. Кроме того, хотя в этом языке есть слова для обозначения понятий, связанных со временем, такие как «сегодня», «прошлое» и «будущее», в языке нет слов для самого понятия «время» и большой роли упоминания времени не играют. Этот факт может помочь объяснить полное отсутствие пространственных отсылок ко времени в тупи-кавахиб. Проведя серию простых экспериментов, авторы исследования 2011 г. также показали, что носители этого языка не накладывают течение времени на такие пространственные оси координат, как «лево-право», «вперед-назад», «восток-запад», «вверх по склону» и т. п. Например, когда их просят расположить по порядку объекты, изображающие сезоны года, они делают это в своеобразной манере, совершенно не так, как носители других языков. На сегодняшний день просто нет данных о том, что носители тупи-кавахиб говорят или мыслят о времени в пространственных категориях[24].
Эти открытия в языках неенгату и тупи-кавахиб иллюстрируют, как много мы узнаем о том, каким образом время отражается в речи и мышлении людей. Я сосредоточился на примерах, которые, на мой взгляд, особенно убедительны, но есть, безусловно, и другие любопытные случаи, не рассмотренные здесь. (См., например, интересные результаты по этой теме в работе о языках миан и йеле Новой Гвинеи[25].)