Слова соединяются в словосочетания и предложения с помощью удивительного набора закономерностей, которые все вместе называются синтаксисом. Сложность синтаксиса давно озадачивала исследователей. Рассмотрим, например, предыдущее предложение. В порядке слов этого предложения имеются все виды закономерностей, знакомых вам, мне и другим носителям английского. Эти закономерности играют важную роль в передаче смысла и в том, как мы думаем в процессе создания предложений. Не случайно перед «сложностью» я ставлю определенный артикль[135], «синтаксиса» несет показатель родительного падежа, а «исследователей» стоит после «озадачивала» – достаточно привести лишь три примера из многих в одном этом предложении. Мы с вами знаем, что слово «исследователей» должно идти после главного глагола в этом конкретном предложении, в данном случае «озадачивала». Если я поставлю это слово где-то в другом месте, это изменит смысл предложения или сделает его непонятным. Мы знаем, что артикли и предлоги ставятся перед существительными. Эти и другие закономерности, иногда именуемые «правилами» – словно они представляют собой обязательные постановления, за которые проголосовал какой-то комитет, – помогают обеспечивать английским предложениям предсказуемый порядок слов. Именно этот предсказуемый порядок обычно имеется в виду, когда лингвисты говорят о синтаксисе языка.

Кажется, что без синтаксиса предложения были бы непонятны, поскольку передавались бы от говорящего к слушающему в виде словесной каши. Это, как выясняется, чрезмерное упрощение, потому что во многих языках мира нет порядка слов, регламентированного правилами до такой степени, как в английском. Однако будем пока исходить из этого упрощения, поскольку оно указывает на нечто значимое в речи. Многие языки, как и английский, склонны ставить подлежащее перед глаголом, а глагол перед дополнением, как в «Синтаксис озадачивал исследователей» или «Серхио пнул Неймара». В других языках может работать другой порядок, например дополнение может предшествовать глаголу: «Серхио Неймара пнул». В действительности последний вариант последовательности, по-видимому, даже более распространен в языках мира, чем первый. В большинстве языков имеется заданный по умолчанию порядок слов: сильные конвенции определяют, в какой последовательности кодируются единицы значения, даже иконические слова вроде тех, о которых шла речь в главе 7, и эти конвенции помогают делать язык понятным. Однако конвенции могут быть чрезвычайно сложными, так что детям и изучающим язык взрослым требуются годы, чтобы их освоить. Вот пример конкретного порядка слов, который помогает передавать значение в английском:

(1) Sergio kicked Neymar and ran away.

'Серхио пнул Неймара и убежал'

Это совершенно однозначное предложение, но отметим, что вам нужно быть знакомыми с конвенцией, чтобы понимать, кто пнул (Серхио), а также кто убежал (тоже Серхио). Мне не требуется говорить «Серхио пнул Неймара, и Серхио убежал», чтобы вы поняли это предложение. Конвенция порядка слов в английском позволяет вам знать, что, так как Серхио фигурирует в предложении первым, он также есть и убежавшее лицо (без уточнения). Эта конвенция существует не во всех языках. В некоторых языках Амазонии аналогичное предложение будет означать, что убежал Неймар – тот, кого пнули. Суть здесь просто в том, что в английском синтаксисе существуют бесчисленные «правила» на подобные случаи, и мы, как носители английского, часто недооцениваем, сколько подобных конвенций нам необходимо знать, чтобы передавать собственные мысли и понимать чужие. Аналогично носителям других языков приходится знать невероятное количество разных конвенций в отношении порядка слов.

Синтаксические конвенции могут быть чрезвычайно сложными, и любой язык содержит их столько, что лингвисты издавна удивляются, как человек их осваивает. Для многих лингвистов XX в. освоение языка было связано в основном с изучением синтаксических правил, диктующих, например, кто совершил второе действие в предложении из примера (1), – правил, которые помогают людям создавать и воспринимать предложения. Предлагались различные теоретические модели, чтобы объяснить, как вообще возможен человеческий синтаксис со всей его сложностью. Некоторые модели предполагали, что люди генетически запрограммированы расшифровывать закономерности синтаксиса, предрасположены к тому, чтобы извлекать смысл из потока слов, который начинают слышать с рождения. Эти модели сосредоточивали внимание на сложных синтаксических правилах языков, в особенности нескольких хорошо изученных языков типа английского. Считалось, что освоение языка представляло собой в основном процесс освоения двух компонентов языка: словаря, или, по-научному, лексикона (состоящего из всех единиц типа слов, приставок и суффиксов и значений всех этих единиц), и грамматики. Грамматика состоит из правил, которые позволяют людям ставить смысловые единицы словаря в предсказуемом порядке, чтобы конструировать еще более крупные смысловые единицы. Сейчас лингвисты все чаще считают, что эта словарно-грамматическая модель была ошибочной. По их мнению, не существует реального различия между словами и предложениями, сколь странным ни покажется это утверждение, а также ощутимого различия между словарем и грамматикой. Мы еще вернемся к этому пункту в конце главы. Словарно-грамматический подход к языку опирался на то, что начиная с середины XX в. распространилась теория, которую популяризировал лингвист Ноам Хомский. Его теория стала главенствующей парадигмой изучения синтаксиса в последней части XX столетия и продолжает ныне влиять на ученых в некоторых кругах[136].

Согласно хомскианской парадигме, одна из ключевых отличительных черт человеческих языков – такая синтаксическая особенность, как рекурсия. Рекурсия означает использование структуры внутри другой, аналогичной структуры, например одной основы предложения внутри другой. Если вы не уверены в том, что такое основа предложения, возможно, так будет понятнее: основа состоит из подлежащего и сказуемого. Во всех предложениях есть как минимум одна основа, но в некоторых предложениях их бывает две и более. В следующем предложении основа вставляется в другую основу, формируя связное высказывание:

(2) Neymar knows [that he is a great dribbler].

'Неймар знает [что он хорошо владеет мячом]'

В данном примере основа, заключенная в квадратные скобки, служит дополнением целого предложения. Это предложение, которое служит некоей функции внутри более крупного предложения. Можно также рекурсивно вставлять предложения одно в другое, как в следующем примере:

(3) Neymar [who likes to beat defenders [who think they can stop him]] placed the ball in the bottom corner of the goal.

'Неймар [который любит побеждать защитников [которые думают, что могут его остановить]] забил мяч в нижний угол ворот'

Хомский и другие полагали, что способность рекурсивно соединять предложения лежит в основе человеческой речи, подразумевая, что это ключевая характеристика, общая для всех человеческих языков. Публиковались бесчисленные исследования о рекурсивных явлениях типа вложенных предложений, как бы скучно это ни звучало. Большинство этих исследований делалось на материале английского и других европейских языков, хотя многие проводились и по неродственным языкам. Однако в последние лет пятнадцать некоторые лингвисты выдвинули предположения, что рекурсия играет не столь фундаментальную роль в синтаксисе и, шире, в языке, поскольку в некоторых языках, по-видимому, отсутствуют вложенные предложения вроде тех, что очевидны в предыдущих двух примерах. В 2009 г. лингвисты Стивен Левинсон и Ник Эванс указали на то, что, судя по данным, синтаксическая рекурсия в действительности имеется не во всех языках. Часть данных, на которые они опирались, взята из знаменитого примера амазонского языка пираха, о котором я уже рассказывал. Около 15 лет назад мой отец опубликовал серию статей, в которых среди прочего описывалось отсутствие в пираха рекурсии, вопреки утверждениям Хомского и других, что рекурсия якобы универсальна в языках мира. Этот язык, по-видимому, не позволяет вкладывать одно предложение внутрь другого, а только нанизывает их одно за другим. Рекурсивных структур, эквивалентных «Серхио пнул мальчика, который убежал», в этом языке пока не засвидетельствовано. Вместо этого эквивалент данного предложения на пираха будет звучать примерно так: «Серхио пнул мальчика. Мальчик убежал»[137].

Далекому от лингвистики человеку это утверждение может показаться не особенно противоречащим высказываниям Хомского – а именно, что в некоем языке Амазонии предложения нанизываются друг за другом, а не вкладываются одно в другое. Для многих лингвистов, однако, это стало темой горячих дебатов. Иные выражали сомнение, что подобный язык может существовать. Другие, как Левинсон и Эванс, считали это утверждение неправдоподобным, с учетом крайнего разнообразия языков в мире и с учетом того, что заявления о «языковых универсалиях», по-видимому, неизменно рушатся по мере роста числа исследованных языков. На данный момент ни одному стороннему критику не удалось показать, что носители пираха используют рекурсию того типа, который описывали Хомский и его коллеги. Кто-то возразит: это просто потому, что язык пираха по-настоящему выучила лишь горстка людей, поскольку, по всем сведениям, его чрезвычайно трудно учить тем, для кого он не родной, так что наши знания по этой теме ограничены. С этой точки зрения, может быть, мы пока просто не сталкивались с рекурсией в этом языке, несмотря на сотни часов записей. Так или иначе, на данный момент не предложено внятных доказательств наличия рекурсии в пираха[138].

Тема рекурсии в пираха приобрела популярность как внутри, так и вне академической среды, статьи на эту тему публиковались в таких разных изданиях, как Language и The New Yorker. Как отмечает лингвист и специалист по синтаксису Джеффри Пуллум, среди того, что было упущено в ходе дискуссии о пираха, оказался тот факт, что это не единственный язык, который подрывает представление, будто рекурсия – фундаментальное свойство синтаксиса. В статье 2020 г. Пуллум дал обзор ряда исследований языков, не принадлежащих WEIRD-популяциям, за последние десятилетия, и во всех этих языках рекурсии не обнаружилось. Давайте рассмотрим некоторые из примеров Пуллума[139].

Пуллум указывает, что Кен Хейл, лингвист, изучавший австралийские языки, еще в 1970-е гг. заметил, что предложения в языке вальпири не вкладываются друг в друга, а просто свободно нанизываются. Это, по-видимому, распространяется и на другие австралийские языки. Примерно в то же время, когда Хейл проводил свои наблюдения, лингвист Дес Дербишир опубликовал серию данных по амазонскому языку хишкарьяна (Hixkaryana). Дербишир отметил отсутствие рекурсии в этом языке. Вместо этого, писал он, синтаксис языка опирается на те же стратегии, что и синтаксис пираха. Дербишир, который на протяжении десятилетий был миссионером, работал и жил среди хишкарьяна, обнаружил, что предложения на их языке просто ставятся друг за другом, а не вкладываются друг в друга[140].

Куда более распространенный язык, где, по-видимому, не используется рекурсия, – разговорный индонезийский, один из языков с наибольшим количеством носителей. Это отметил лингвист Роберт Энглебретсон в подробной грамматике индонезийского. Индонезийский не последний пример, который можно привести, но он иллюстрирует тот факт, что некоторые языки не из Амазонии и Австралии могут не использовать рекурсию в разговорной речи. Очень трудно доказать полное отсутствие или невозможность рекурсии в каком-либо языке. Но можно убедиться, что в последние десятилетия было описано множество языков, для которых достоверных свидетельств рекурсии у нас просто нет. Поэтому, вероятно, стоит призадуматься, прежде чем объявлять рекурсию ключевым признаком синтаксиса и, в более широком смысле, объявлять рекурсию критически важной для формулировки наших мыслей. Еще один фактор, который может заставить нас сомневаться, – то, что рекурсивно вложенные предложения встречаются в речи сравнительно редко даже в тех многочисленных языках, которые, как и английский, допускают их[141].

Все открытия языков без рекурсии датируются концом XX в., но получили намного более пристальное внимание в начале XXI столетия, после находок в языке пираха и последующих широко освещаемых дебатов о рекурсии. Отметим, что ни один из этих исключительных языков не является индоевропейским. Это неудивительно в том смысле, что языки многих регионов очень специфичны в сравнении с языками лучше документированных языковых семей. Многие из коренных языков Амазонии совершенно не родственны друг другу, а тем более языкам других регионов. Данные языков с «необычным» синтаксисом представляют еще один пример, когда масштабы разнообразия речи, как и других аспектов человеческого поведения и мышления, недооценивались из-за исследовательского перекоса в сторону народов и языков WEIRD-популяций. Даже сейчас подавляющее большинство исследований синтаксиса проводится на материале языков горстки WEIRD-популяций. Как и многие утверждения об универсалиях человеческой психологии, в которых можно усомниться при изучении самых разных народов мира, утверждения об универсалиях синтаксиса обычно сталкиваются с противоречащими им фактами, стоит только рассмотреть достаточно репрезентативную выборку языков. Эванс и Левинсон предполагают, что все выдвигавшиеся лингвистические универсалии, включая рекурсию, при ближайшем рассмотрении не работают. И наоборот, многие очень сложные явления, которые не обнаруживаются в языках WEIRD и которые никогда не выдвигались в качестве универсалий, на самом деле широко распространены в языках регионов типа Амазонии. Для таких исследователей, как Эванс, Левинсон и многие другие, включая меня, общее представление об определенных языковых «универсалиях» как минимум отчасти коренится в искаженной выборке, служившей основой лингвистических исследований на протяжении большей части XX в. По мере того как это искажение развеивалось благодаря документированию неродственных языков по всему миру, доказательства в пользу универсалий – что неслучайно – стали тоже развеиваться.