В 2016 г. большая команда под руководством Дамиана Блази провела, быть может, самое интересное на сегодняшний момент исследование частой роли, которую играют в речи систематические ассоциации между звуком и значением. Исследование охватило данные 4298 языков (около 2/3 всех языков мира), представляющих 359 различных линий. Линия – это группа родственных языков или один язык, у которого отсутствуют современные родственники. В последнем случае язык обычно называют изолятом. Каждый изолят – единственный оставшийся язык семьи, остальные представители которой исчезли. Блази и его коллеги рассмотрели списки слов для каждого из языков, содержавшие от 40 до 100 базовых понятий. Слова из этих списков обычно распространены и сравнительно редко заимствуются. Следовательно, такие слова обычно древние, в том смысле что они наследуются через многие поколения носителей одного и того же языка. Эти слова – базовые местоимения типа «я», «мы» и «ты», но также обозначения частей тела, элементов окружающей среды типа «луны» и «солнца» и многих типов действий. Поскольку список слов для каждого языка представляет примерно один и тот же набор понятий, Блази и его коллеги заинтересовались вопросом, не кодируются ли некоторые понятия одними и теми же звуками во всех языках мира[125].

В этом исследовании авторы предлагают данные в пользу ряда неизвестных прежде соответствий между значением и звучанием, выявленные в массиве рассмотренных языков. Как хорошо понимали Блази и его коллеги, бывает непросто показать, что подобные соответствия закономерны, а не случайны. Допустим, во множестве языков слово 'солнце' содержит звук [n]. Это закономерное соответствие или просто случайность? Как мы убедились в главе 5 на примерах других исследований (включая и мои), где задействованы данные тысяч языков, существует много искажающих факторов, на которые нужно делать поправки. Например, в нашем придуманном случае звук [n] – один из самых частотных согласных в языках мира. Чтобы продемонстрировать, что [n] действительно связан с 'солнцем' нетривиальным образом, нам понадобится показать не только то, что [n] широко распространен в словах, обозначающих понятие 'солнце', но и что звук этот чаще встречается в слове 'солнце', чем в других словах. Еще одна ключевая переменная, которую нужно учитывать, – это родство языков. Допустим, звук [n] особенно распространен в словах, обозначающих 'солнце', но эта распространенность обусловлена в основном тем фактом, что в некоторые очень крупные языковые семьи, типа индоевропейской, входит много языков с соответствием между [n] и 'солнцем'. В таком случае распространенность связи звука со значением будет обусловлена просто родством определенных языков, поскольку в их предковом языке волею случая слово 'солнце' содержало [n]. Еще одна важная переменная, на которую нужно сделать поправку, – языковые контакты. Пусть даже слова, исследованные Блази и его коллегами, обозначают распространенные занятия и редко заимствуются, они тем не менее заимствуются. И мы могли бы обнаружить, что избыточное число языков содержит ассоциацию 'солнца' с [n] просто в силу того, что они заимствовали слово «солнце» из английского или других языков, где есть такое соответствие.

Блази и его коллеги исследовали данные, применяя набор статистических методов, чтобы убедиться: обнаруженные ассоциации между звуком и значением оказываются неслучайными, они не вызваны факторами вроде вышеупомянутых. То, что они обнаружили, изумило многих лингвистов, включая меня. Хотя систематических связей между 'солнцем' и каким-либо звуком не оказалось, ряд систематических соответствий все же выявился. У некоторых из них нет внятного объяснения. Например, в слове 'звезда' особенно высока вероятность встретить звук [z], хотя эта ассоциация явно не работает для английского (по-английски 'звезда' – star). Однако некоторые из обнаруженных ассоциаций можно вполне убедительно объяснить. В словах, обозначающих 'маленький' на языках мира, особенно часто встречается гласный переднего ряда верхнего подъема [i], как в упомянутом выше случае с teeny weeny. Об этой ассоциации уже некоторое время говорили, с учетом факторов, о которых я упоминал, и имелись разрозненные наблюдения по небольшой выборке языков. Другие предполагавшиеся ранее ассоциации тоже подтвердились. Слово для обозначения женской груди часто содержит [m] – звук, который обычно производят младенцы во время сосания. Исследование также выявило ассоциации, прежде не предполагавшиеся, включая интересный факт, что обозначения 'языка' с повышенной вероятностью требуют звука [l]. Этот звук по-научному называется боковым, поскольку в нем задействовано подтягивание языка вверх по бокам. Одна возможность состоит в том, что подтягивание языка делает этот звук несколько более значимым перцептивно, поэтому между «языком» и звуком [l] существует проприоцептивная связь. Другие соответствия звуков и значений можно объяснить с большей уверенностью. Возможно, самый показательный пример – слова со значением 'нос', в которых часто присутствует носовой [n], во многих языках мира, включая английский. В этом случае причина более очевидна. Когда мы произносим звук [n], вибрации, производимые нашими голосовыми связками, резонируют в носовой полости, поэтому [n], вероятно, воспринимается как естественный способ привлечь внимание к носу. Эта параллель между 'носом' и [n] представляет собой неслучайное соответствие между звуком и значением, имеющее понятные физические причины.

Результаты, полученные Блази и его коллегами, указывают на систематическое соответствие между звуками и значениями, существующее даже в базовых словах. Это не просто примеры звукоподражательных слов, которые, как могут возразить некоторые, периферийны по отношению к ядру языка. Напротив, ассоциации, открытые в этом исследовании, подчеркивают соответствия между звуками и словами, которые встречаются часто на внутриязыковом и межъязыковом уровне. Эти соответствия играют центральную роль в том, как люди кодируют некоторые самые базовые понятия. Эти ассоциации никогда не были бы открыты без тщательного исследования языков многих популяций, не относящихся к WEIRD, и не были бы расшифрованы без солидной опоры на вычислительные и количественные методы. В этом смысле данное исследование сходно с теми, о которых я уже рассказывал. Ученые использовали большие объемы данных по разнообразным популяциям, чтобы поставить под сомнение стандартный постулат в лингвистике, который десятилетиями основывался главным образом на изучении лишь небольшой выборки языков мира, преимущественно WEIRD-популяций.

За пару лет до публикации этого важнейшего исследования еще одна работа привлекла значительное внимание во всем мире, так как в ней утверждалось, что определенные слова не являются по форме произвольными. В данном случае предположение состояло не в том, что какой-то конкретный звук в каком-то слове распространен в языках мира, но что само слово очень схоже во многих языках. Это слово было обыкновенным междометием huh 'а?'. (На первый взгляд может показаться, что huh вообще не слово, к чему я еще вернусь.) Рассмотрим функции этого слова. Оно говорится в ответ на утверждения, которые либо неясны, либо озадачивают. Озадаченность может быть обусловлена неясностью аудиосигнала, возможно из-за фоновых шумов. Или просто тем фактом, что человек, произносящий это слово, не согласен с тем, что утверждает его собеседник. Если кто-то скажет мне «Салах играет лучше Неймара», я могу ответить "Huh?", даже если расслышал все четко. Как указывают лингвисты, huh – пример междометия, восстанавливающего нить разговора и не позволяющего ему прерваться. Когда это слово произносится в ответ говорящему, ожидается, что говорящий повторит свое утверждение: «Я сказал, что Салах играет лучше Неймара». Или, возможно, он осознает ошибку, сообразит, что произнес бессмысленное или в каком-то еще отношении проблематичное предложение, и соответствующим образом поправит его[126].

В этом исследовании, привлекшем всеобщее внимание, Марк Дингемансе и его коллеги из Нидерландов пишут, что это короткое слово-поправка не просто распространено во всех рассмотренных ими языках; оно в них имеет, по сути, одинаковую форму. Рассмотрим с фонетической точки зрения форму huh в английском. Оно транскрибируется как [hã]. Символ [h] означает, что оно начинается с гортанно-фрикативного звука, то есть звука воздуха, пропускаемого через невибрирующие голосовые связки. Знак [ã] отображает звук, который получается при вибрации голосовых связок с достаточно широко открытым ртом и языком, расположенным низко и ближе к центру рта, в то время как мягкое нёбо опущено, чтобы вибрации могли отдаваться в носовой полости. Наконец, это слово обычно произносится с восходящей интонацией, как если бы произносящий это слово задавал вопрос. Теперь рассмотрим слово, используемое в той же функции поправки в лаосском, совершенно неродственном языке: [hã]. В лаосском интонация на этом слове тоже восходящая, хотя лаосский – тоновый язык. Конечно, подобное сходство может быть случайным, и не исключено, что в двух языках просто волею случая оказалось одинаковое слово huh.

Возможность совпадения исчезла, когда Дингемансе и его коллеги изучили фонетические транскрипции слов-поправок в 31 языке из разных языковых семей и регионов мира. Во всех языках наблюдались очевидные сходства. Тогда авторы сосредоточились на десяти языках, неродственных друг другу, для которых было доступно больше всего акустических данных. Они обнаружили ряд устойчивых общих черт в акустических данных. Во всех рассмотренных языках без исключения, как установили ученые, эквиваленты huh были односложными. Это относилось даже к тем языкам, в которых чаще встречались многосложные слова. Во всех них единственный гласный в слове был среднего ряда нижнего подъема и за этим гласным никогда не следовал согласный. Во многих языках перед этим гласным тоже не было согласного, а если и был, то это всегда был согласный [h] или похожий на него. Наконец, во всех этих неродственных языках слово произносилось с восходящей интонацией. Короче говоря, функция восстановления нити разговора в языках мира обозначается одной и той же базовой формой.

Можно возразить, что [hã] и сходные с ним формы не настоящие слова, а просто инстинктивные возгласы или иные первичные элементы коммуникации сродни тому, что производят другие животные. Однако, в отличие от возгласов и криков, [hã] и его варианты усваиваются в том же возрасте, что и другие слова. Кроме того, другие приматы не производят звуков, аналогичных [hã], а значит, по-видимому, это не врожденная биологическая реакция. Более того, оно не произносится непроизвольно, в отличие от возгласов и криков. Проще говоря, [hã] – это выученное слово, которое выполняет определенную функцию в разговоре и которое путем эволюции пришло к сходной форме в языках мира. Это слово требует минимального усилия, поэтому используется базовая конфигурация открытого рта и только один гласный, чтобы продемонстрировать непонимание и потребность восстановить нить разговора. Типично восходящий тон, связанный с этим словом, дает понять его функцию, поскольку восходящий тон часто, хотя и не всегда, связан с вопросом. Пусть huh и не классическое слово, тем не менее это слово. Более того, это важное слово, так как оно необходимо для хода диалога, что отражает его универсальность. Формы, которые это важное слово принимает, сходны в языках мира, что еще больше ставит под вопрос представление, согласно которому неслучайные соответствия между формой и значением существуют только на периферии речи. Можно было бы считать, что huh находится на периферии речи, но с учетом того, насколько важно оно оказывается для восстановления нити разговора в столь многих языках, эту позицию отстаивать все труднее. Это универсальное слово, которое занимает центральное положение в речи, передавая общую мысль в предсказуемой фонетической упаковке.

Два исследования, о которых я рассказывал выше, достаточно свежие и проливают новый свет на систематическую ассоциацию между некоторыми звуками и некоторыми типами слов. Другие исследования по теме связей между звуком и значением намного старше, но в последние годы получили интересное развитие. Это касается линии изучения, начатого достаточно давно. В книге, написанной почти столетие назад, было показано, что носители английского языка, если им предложить выбор между вымышленными словами takete и maluma, чаще называют первым словом колючую фигуру с острыми углами. И наоборот, округлую фигуру предпочитают называть maluma. Изображение takete несколько напоминало небрежно нарисованную звезду, тогда как maluma – два перекрывающихся овала. Этот основной результат с тех пор воспроизводился и с носителями других языков. Часто цитируемое исследование двадцатилетней давности помогло оживить изучение этой темы. Оно продемонстрировало, что люди чаще склонны называть двумерную фигуру со множеством острых углов kiki, а фигуру с закругленными краями – bouba. Причем это исследование цитируется настолько часто, что описанный им результат получил название эффект «буба-кики». Для множества культур было доказано, что bouba или сходные по звучанию слова – более естественное обозначение округлых форм, а kiki или созвучные слова служат более подходящим обозначением острых угловатых форм. Полагаю, ваша интуиция согласится с этим выводом[127].

Споры о том, почему bouba естественным образом ассоциируется с округлыми формами, а kiki – с остроугольными, продолжаются до сих пор, при этом предлагаются разнообразные гипотезы. Среди них есть несколько правдоподобных объяснений. Исследование 2020 г., проведенное психологом Арашем Арьяни и его коллегами, предложило, возможно, лучший на сегодняшний день вариант. Оно предполагает, что эффект «буба-кики» может быть обусловлен тем, что некоторые слова типа kiki вызывают такие же эмоции, как и определенные формы, в данном случае остроугольные. Как, спросите вы, может последовательность звуков или изображение геометрической фигуры вызывать эмоции? Оказывается, некоторые звуки, присутствующие в слове kiki и аналогичных словах, в особенности [k], [t] и определенные краткие гласные, вызывают более сильные эмоции, чем некоторые другие звуки. В сущности, последовательность кратких звуков воспринимается как более резкая, каким-то образом обозначающая резкий перепад эмоций. Если вы вслух произнесете слово типа kiki, то вы ощутите его отрывистость. Голосовые связки останавливаются при произнесении двух звуков [k] и вибрируют на звуках [i]. Если ваш родной язык английский, вы можете произнести звуки [k] с придыханием, фыркая воздухом на каждом [k]. Это слово работает в режиме старт-стоп, представляя собой два четких всплеска одного и того же слога. Резкие перепады могут естественным образом возбуждать чувство резкой перемены. Между тем в слове bouba нет придыхания, гласные тянутся дольше и голосовые связки вибрируют на протяжении всего слова. То есть это слово произносится более «гладко», его фонетической последовательности не присущи столь резкие перепады. Возможно, это вызывает меньше эмоционального возбуждения или ощущения резкой перемены.

Даже если резкие формы ассоциируются с отрывисто звучащими словами типа kiki, это не дает прямого объяснения ассоциации этих слов с небрежно нарисованной звездой или другой фигурой с многочисленными острыми углами. И наоборот, менее резкий характер слов типа bouba не объясняет ассоциаций с закругленными формами. Однако исследование показывает, что у людей возникают негативные ассоциации с объектами, содержащими острые углы. В реальном мире острые углы обычно более опасны, чем закругленные края, поэтому у этой ассоциации есть убедительная мотивация. Кроме того, остроугольные края чаще имеются у предметов, склонных ломаться и хрустеть, по сравнению с округлыми объектами. Звуки треска и хруста больше похожи на kiki, чем на bouba; это тоже может порождать ассоциации между словами и изображениями. И наоборот, округлые предметы и их изображения, как было показано, способны вызывать чувство спокойствия, мотивируя ассоциацию между закругленными формами и словами типа bouba – менее отрывистыми и звучащими не так резко. Наконец, стоит отметить, что при произнесении слова bouba в большей степени, чем при произнесении kiki, задействованы губы, так как bouba содержит два губно-губных звука [b] и гласный в первом слоге, требующий округления губ. Округление губ тоже может играть роль в ассоциации между bouba и круглыми предметами.

Хотя эти кросс-сенсорные ассоциации между словами и формами интуитивно понятны, их экспериментальные доказательства появляются только сейчас. Чтобы проверить гипотезу, что слова bouba и kiki ассоциируются с определенными видами возбуждения, соответствующими возбуждению, которое вызывают определенные визуальные стимулы, Арьяни и его коллеги разработали несколько тестов. В первом они просто просили испытуемых оценить ряд слов типа kiki и типа bouba по шкале от «очень успокаивающего» до «очень возбуждающего». По той же шкале испытуемые должны были оценить серию изображений. Изображения и слова были взяты из предыдущих исследований эффекта «буба-кики». Двадцать четыре участника эксперимента систематически оценивали слова типа kiki и остроугольные формы как более возбуждающие, а слова типа bouba и закругленные формы – как более успокаивающие. В ходе другого эксперимента Арьяни и его коллеги придумали 168 новых слов, прежде не использовавшихся в исследованиях на данную тему. Эти слова, похожие по звучанию на bouba и kiki, были представлены испытуемым в виде аудиофайлов. Одновременно испытуемым предъявлялись изображения округлых или остроугольных форм, и их спрашивали, какие изображения лучше всего соответствуют звукам. Формы с острыми углами выбирались намного чаще, когда испытуемые слышали новые слова с «более возбуждающими» акустическими характеристиками, в то время как округлые объекты выбирались чаще, когда испытуемые слышали «менее возбуждающие» новые слова. Короче говоря, результаты этой работы указывают на то, что существует глубинное сходство между определенными звуками и определенными зрительными репрезентациями форм, так как некоторые звуки и формы вызывают похожие чувства возбуждения или волнения. Это параллельное возбуждение, по-видимому, служит причиной – по крайней мере, отчасти – эффекта «буба-кики». Но это не значит, что другие факторы, например, огубленность звуков, как у первого гласного в слове bouba, также не играют роли[128].

Перечисленные выше исследования представляют важные новые достижения в нашем понимании неслучайных ассоциаций между определенными вербальными символами, будь то звуки или целые слова, и некоторыми конкретными значениями. Английское использование звука [n] в слове nose 'нос' явно не совпадение. Английское использование слова huh для восстановления нити беседы тоже не случайно. Эти ассоциации указывают на более глубокие параллели между звуком и значением в языках мира. Аналогичным образом устойчивый характер эффекта «буба-кики», который явно коренится в естественном возбуждении, связанном с определенными звуковыми последовательностями, указывает на фундаментальные ассоциации между чувствами, существующие в разных культурах. Подобные кросс-культурные параллели подсвечивают прежде не замеченные отношения, в которых слова речи не совсем произвольны. Оговорюсь, что большинство произносимых слов все же, по-видимому, произвольны по форме, как давно утверждают некоторые влиятельные лингвисты. Но теперь мы можем признать, что связь между значениями и звуками слова куда менее произвольна, чем считалось когда-то.

Неслучайные ассоциации настолько распространены, что могут быть использованы для создания новых слов. Экспериментальная работа показала, что люди способны различать значения вымышленных слов, опираясь на звуки, применяемые в этих словах, если предоставить им выбор. Например, в ходе одного исследования авторы просили испытуемых сыграть в игру наподобие шарады, в которой они должны были использовать вымышленные слова для передачи значений 30 пар антонимов типа «плохой-хороший» или «быстрый-медленный». Примерно в 2/3 случаев вымышленные слова демонстрировали четкие тенденции, когда каждое слово противопоставлялось своему антониму. Например, слово, которое сочиняли для значения 'тихий', обычно отличалось более высоким тоном и меньшей громкостью, чем вымышленные слова со значением 'громкий'. Слова со значением 'быстрый' обычно содержали повторяющиеся звуки более высокого тона по сравнению с 'медленным'. Следовательно, по крайней мере для некоторых значений, люди способны придумывать новые слова, которые передают данное понятие более естественно, чем содержание их антонимов. Слушатели, не знающие новых вымышленных слов, способны улавливать их значения, когда им предлагается ограниченный выбор. Это предполагает, что закономерности звуков, используемых в вымышленных словах, позволяют слушателям более естественным путем определять значение нового слова[129].

Одно из самых интересных на сегодняшний день исследований по этой теме провели когнитивисты Маркус Перлман и Гэри Лупьян. Они применили инновационный подход, чтобы разобраться, как люди могут создавать новые слова с иконическими звуками, которые естественным образом отражают значения, а также изучить, как эти значения понимают наивные слушатели. Перлман и Лупьян устроили конкурс, в котором 11 команд участников получили задание создать вымышленные слова для 30 различных значений. Затем эти слова были предъявлены другим людям, чтобы проверить, понимают ли они их. Команда, создавшая вымышленные слова, которые легче всего поддавались пониманию, получала $1000. Это гарантировало, что команды будут достаточно мотивированы, чтобы создавать иконичные, поддающиеся расшифровке слова. Тридцать различных значений поделили на три категории: действия, существительные и свойства. Действия включали такие понятия, как «спать», «есть», «резать». В представленные существительные входили «тигр», «змея» и «огонь». В числе свойств были более абстрактные понятия типа «много», «хороший» и «этот». После того как команды создали новые слова, они были предъявлены более чем 700 слушателям, чтобы проверить, насколько они понятны. Слушатели должны были угадывать значение вымышленного слова из ограниченного набора вариантов. Их также просили оценить, насколько вымышленные слова «похожи» на свое значение[130].

И как же справились команды? На самом деле достаточно хорошо. Когда слушателей просили выбрать, какие значения соответствуют вымышленному слову, они угадывали намного чаще случайного совпадения. Когда им предоставляли выбор между десятью значениями из одной и той же семантической категории, они выбирали правильное значение почти в 40﹪ случаев, то есть почти в 4 раза чаще, чем при выборе случайных ответов, – в таком случае при наличии десяти возможных вариантов частота угадывания составила бы 10﹪. Когда выбор предоставлялся из десяти значений, взятых из всех трех категорий, слушатели выбирали верное значение в 36﹪ случаев, что опять же намного выше, чем 10﹪, предсказанных случайным выбором. Для вымышленных слов, созданных самыми успешными словотворческими командами, уровень успеха был существенно выше. Одна команда даже сумела создать слова для обозначения действий, которые интерпретировались верно в 75﹪ случаев.

Вас, возможно, интересует, как удавалось командам успешно создавать новые иконические слова. Вот пара любопытных примеров. Одна команда, создавая вымышленное слово со значением 'готовить (еду)', включила в это слово следующую последовательность звуков: [bl bl bl bl]. Логика состояла в том, что это напоминает бульканье кипящей воды – звуки, ассоциирующиеся с кулинарией. Некоторые команды использовали слова с нисходящим тоном для обозначения 'плохого' и более оптимистическим восходящим тоном для 'хорошего'. Для создания ассоциации между новыми словами и их значениями использовались разнообразные стратегии, что показывает, насколько креативными могут быть люди, когда их стимулируют к созданию новых слов, которые смогут интуитивно понять другие. Надо оговориться, речь идет не о том, что иконичность – какая-то волшебная палочка для порождения слов: значения существенно различались в плане того, насколько легко их было передать. Например, вымышленные слова для обозначения некоторых действий, в первую очередь 'спать' и 'есть', были обычно намного понятнее, чем слова типа 'собирать'. И тем не менее из этого исследования стало ясно, что говорящие могут удивительно умело изобретать слова, звуки которых естественным образом передают значение.

Можно возразить: хотя это интересные результаты, они не доказывают, что языки действительно в значительной мере опираются на иконические слова. С точки зрения скептика, возможно, люди успешно пользуются иконичностью тогда, когда им нужно передать мысли в неестественных обстоятельствах, примерно так, как игрок в шарады может успешно придумывать новые жесты, чтобы изобразить некое понятие перед своим товарищем по игре. Кажущаяся редкость иконических и других неслучайных слов может создавать впечатление, что систематические ассоциации между звуком и значением не играют важной роли в речи, но это впечатление игнорирует тот факт, что слова постоянно меняются и становятся более произвольными. Например, как отмечалось в главе 6, более распространенные и предсказуемые слова зачастую сокращаются или изменяются иными способами, чтобы для их произнесения требовалось меньше усилий. Суть в том, что нынешняя форма слова не обязательно указывает на то, было ли оно когда-либо иконичным. Многие слова, некогда отражавшие естественные параллели звучания и значения, могут уже их не отражать. Таким же образом значения слов могут со временем меняться, еще больше усложняя выявление подобных закономерностей. В некотором отношении даже удивительно, что многие слова, такие как идеофоны, продолжают демонстрировать подобные неслучайные соответствия между звуком и значением.