Из-за преобладания западных ветров самолеты из Международного аэропорта Майями обычно взлетают в восточном направлении, над заливом Бискейн. Если вы сидите у иллюминатора на рейсе, который отправляется из страны в солнечный день – а дни в этой части света обычно солнечные, – то увидите, как воды внизу отражают ослепительный набор красок. Мелководье залива играет всеми оттенками зеленого, к которым добавляются пятна синевы в более глубоких местах. Когда самолет быстро пролетает над заливом и над узким островом, на котором расположен город Майами-Бич, открывается вид на воды океана. Они простираются вдаль, за горизонт, к соседним Багамским островам и атоллам. Вода у берегов ярко-зеленая, но темнеет и синеет по мере того, как океанское дно под ней опускается и переходит в континентальный шельф. Термины «зеленый» и «синий» едва ли соответствуют ослепительному спектру, открывающемуся в такие дни с самолета, и я не раз ловил себя на поиске адекватных дескрипторов (подобно тому, как я искал более подходящие дескрипторы для снега в тот холодный день на Манхэттене). Такие поиски довольно безуспешны. Некоторые оттенки можно описать как бирюзовые, некоторые как аквамариновые, может быть, даже как цвета морской волны или голубые. Но, честно говоря, точные цвета, обозначаемые подобными терминами, не всегда для меня ясны, и даже если бы я был более уверен в их значении, то в любом случае использовал бы их только как модификаторы в словесных парах типа turquoise blue (букв. 'бирюзово-голубой'). Если бы я применил подобные термины сами по себе, без помощи более базовых терминов blue 'синий' и green 'зеленый', то этот выбор показался бы несколько напыщенным или чересчур поэтическим для обычного разговора[63]. На практике я, скорее всего, скажу, что вода различных оттенков зеленого и синего, от ярко-зеленого до темно-синего, как только что описал вам. Для этого есть очевидная причина, а именно green и blue служат так называемыми базовыми цветовыми обозначениями в английском.

В этой главе мы рассмотрим, насколько базовые цветообозначения различаются в языках мира и что нам это говорит о том, как люди описывают и припоминают определенные стимулы вроде этих волн океана. Однако наше внимание не ограничится исключительно обозначениями цветов – мы также рассмотрим новые данные о других типах сенсорных терминов, в частности об обозначениях запахов. Хотя цветообозначения – наиболее исследованный тип сенсорных терминов в языках мира, новые исследования того, как языки кодируют сенсорные стимулы, дали неожиданные результаты в нескольких сенсорных областях. В этом разделе главы мы сосредоточимся на цветообозначениях, а во втором – на словах, обозначающих запахи. В третьем разделе мы расширим охват до других, не столь хорошо изученных сенсорных областей.

В лингвистике и смежных дисциплинах известно, что базовые цветообозначения имеют в языке особый статус. В своем основополагающем глобальном исследовании, посвященном таким словам и впервые опубликованном в 1969 г., лингвисты Брент Берлин и Пол Кей сформулировали набор характеристик, общих для базовых цветообозначений типа «зеленый» и «синий», в отличие от «бирюзового» или «цвета морской волны». Вот пересказ этих характеристик[64]:

a) базовые цветообозначения – это отдельные слова, а не комбинации определяющих слов с другими цветовыми терминами (например, не «васильково-синий»);

б) их значение не описывается как входящее в значение другого цветообозначения. Например, в случае «багрового» термин используется для обозначения части того видимого спектра, который мы зовем красным. Поэтому вполне можно сказать, что платье «багрово-красное», но бессмысленно будет сказать о том же самом платье, что оно «красно-багровое»;

в) они используются для описания любого объекта, без ограничений. Многие небазовые цветообозначения применяются ограниченно, к определенным объектам. Например, мне доводилось слышать, как цвет машины называют «оранжевый закат», но я не стал бы использовать этот сложный термин применительно к большинству других объектов. Цвет волос может называться «белокурым», но этот термин не распространяется на другие предметы. Значит, «белокурый» и «закат» обозначают цвета в ограниченном контексте и не являются базовыми цветообозначениями;

г) базовые цвета когнитивно значимы для носителей языка. Если вы дадите носителю английского языка с нормальным зрением красную покерную фишку и спросите его, какого она цвета, он тут же распознает ее красноту и даст ей определение. Это будет первый термин, использованный для описания данного предмета всеми или почти всеми опрошенными. Попросите их назвать цвет спелого банана, и они скажут «желтый». Короче говоря, они легко различают базовые цвета и, что важно, располагают в своем языке терминами для их обозначения. Напротив, не все знают цвета типа «бирюзовый», «морской волны» или «барвинковый», и цвета, обозначаемые этими словами, не столь насущны и узнаваемы.

Существуют и другие критерии, позволяющие установить, какие термины в языке являются базовыми цветообозначениями, но приведенного выше списка достаточно, чтобы понять, почему green и blue в английском – базовые цветообозначения. Они, конечно, не единственные. В английском, как и во многих других языках, существует 11 базовых цветообозначений: white 'белый', black 'черный', red 'красный', green 'зеленый', yellow 'желтый', blue 'синий', brown 'коричневый', purple 'фиолетовый', pink 'розовый', orange 'оранжевый', и gray 'серый'. В цветовом спектре зеленые оттенки перетекают в синие, без ясной физической границы между ними. Тот факт, что в английском существуют только два базовых цветообозначения для этой части спектра, навязывает бинарный выбор между этими перетекающими цветами: их приходится классифицировать либо как синие, либо как зеленые. Подобное принудительное содействие лексическому выбору способствует явлению, которое когнитивисты называют категориальным восприятием. В сущности, мы обычно классифицируем сине-зеленые оттенки или как зеленые, или как синие, даже когда видимые цвета попадают в небинарный континуум. Эта идея совпадает с моими интуитивными ощущениями во время полета над многоцветными водами вокруг Майами. Однако интуиция – вряд ли достаточная замена эксперименту, и скоро мы рассмотрим некоторые экспериментальные данные, указывающие на то, что цветовые термины помогают формировать категориальное различение цветов.

Является ли английская система из 11 базовых цветообозначений типичной или нет? За последние десятилетия систематические исследования лингвистов, применивших те же методы к более чем сотне языков, помогли ответить на этот вопрос. Эта работа в рамках проекта «Всемирная база цветообозначений», запущенного Берлином и Кеем, во многих отношениях изменила наше понимание цветовых терминов. Например, она показала, что в некоторых языках очень мало базовых цветообозначений. Согласно «Всемирной базе цветообозначений», а также большинству других исследований по этой теме, в языках обычно существует от 2 до 11 базовых цветообозначений. Но есть и исключения. В некоторых языках их более 11. В корейском – 15. На другом конце спектра – языки, в которых, по-видимому, вообще нет терминов, отвечающих критериям базовых цветообозначений. Языки удивительно разнообразны в области описания цвета, однако это разнообразие не совсем случайно. Интересен тот факт, например, что количество базовых цветообозначений в языках обычно скромное, особенно если учесть невероятное разнообразие видимого цветового спектра, и не только в плане оттенков, но также в плане яркости, насыщенности и других качеств, которые мы ассоциируем с цветом[65].

У «Всемирной базы цветообозначений» была простая методология, осуществлявшаяся полевыми экспедициями в разных местностях. В исследовании специалисты задействовали набор цветных фишек, представлявших весь спектр. Набор состоял из 330 различных цветов. От респондентов требовалось выполнить два простых задания. Первое было заданием на называние, в котором каждому респонденту предъявлялось базовое цветообозначение из его родного языка. Затем от него требовалось выбрать все цветные фишки, которые, по его мнению, могли соотноситься с данным термином. Ответы на это задание можно было использовать, чтобы определить оттенки, которые может представлять каждое из соответствующих базовых цветообозначений. Второе задание было «фокусным». Для него испытуемым давали базовое цветообозначение на их языке и затем просили их выбрать наилучший пример этого цвета среди 330 вариантов. С помощью этого простого метода двух заданий десятки лингвистов поучаствовали в создании «Всемирной базы цветообозначений» и существенно улучшили наше понимание того, как люди описывают цвета. Разумеется, этот метод был несовершенен и очень сильно ориентирован на оттенки, а не на другие визуальные качества.

Исследователи типа Джона Люси из Чикагского университета, чьи работы упоминались в главе 3, отмечают, что в некоторых языках о цветах говорят в таких терминах, которые неотделимы от других физических характеристик, в частности, блеска, отражательной способности и текстуры описываемых объектов. Например, слово «золотистый» означает блеск, а не только оттенок. Однако в английском и многих других языках оттенок, как правило, отделен от других факторов вроде блеска. Но, по мнению Люси, неразумно полагать, что все языки разделяют эти факторы, поэтому он и другие авторы считают, что данные «Всемирной базы цветообозначений» по своей природе ограничены в плане того, что они могут сказать нам о целостной системе цветообозначений в конкретном языке. В качестве примера рассмотрим язык хануноо, на котором говорят на острове Миндоро (Филиппины). Его цветовая терминология была подробно описана антропологом Гарольдом Конклином. В статье, в основу которой легли его полевые исследования, проведенные там в середине XX в., Конклин отметил следующее: «Во-первых, существует противопоставление светлого и темного… Во-вторых, существует противопоставление между сухостью и влажностью или свежестью (сочностью) видимых компонентов природной среды, которое отражается в терминах rara ['красный'] и latuy ['зеленый'] соответственно. Это различие особенно важно в категориях растительной жизни… Блестящий, влажный, коричневый ствол свежесрезанного бамбука будет malatuy ['зеленым'] (а не marara ['красным'])». Цветовые термины в хануноо явно относятся в большей степени к общему противопоставлению видимых качеств, куда входят не только оттенки, но и такие признаки, как видимая влажность. Аналогичные наблюдения были сделаны в других языках, поэтому важно отметить, что, когда мы говорим о «цветах» в когнитивистике, эти цвета отражают лишь часть терминов для обозначения визуальных свойств, закодированных в языках мира. Некоторые из «цветовых» терминов в языках культур, не принадлежащих к WEIRD, могут иметь не очевидное с точки зрения английской цветовой терминологии отношение к визуальным свойствам[66].

Тем не менее данные, полученные в ходе создания «Всемирной базы цветообозначений», все еще служат отличным источником сведений о том, как люди воспринимают оттенки и говорят о них. При опросе носители каждого языка последовательны в выборе слов, которыми они обозначают цветные фишки. Общая согласованность ответов внутри популяций позволяет предположить, что, за некоторыми примечательными исключениями, методы обзора цветообозначений кое-что говорят нам о том, как люди воспринимают цвета и говорят о них. Эти данные, возможно, не показательны в отношении того, как факторы вроде блеска, отражающей способности или текстуры в некоторых языках взаимосвязаны с оттенками. Однако ясно и то, что восприятие цветов – важный компонент человеческого зрительного аппарата, подвергавшийся естественному отбору на протяжении миллионов лет. Изучение того, как люди говорят о цветах, – довольно важная часть понимания того, как люди говорят о базовых физических стимулах в окружающей среде. Справедливо будет сказать, что «Всемирная база цветообозначений» дала очень полезные сведения о том, как люди рассуждают о цветах, и таким образом пролила свет и на человеческое мышление. Исследование в конечном счете выявило интересные сходства и различия в базовых цветообозначениях по всему миру.

В чем проявляются эти сходства и различия и что они говорят нам о языке, мышлении и, возможно, человеческом зрении? Например, они говорят нам, что языки демонстрируют сильные тенденции в том, как кодируются ими цвета. Хотя ученые указывают на исключения в виде языков, в которых нет отчетливых цветообозначений, отвечающих вышеперечисленным критериям, можно как минимум уверенно утверждать, что в подавляющем большинстве языков базовые цветообозначения есть. Это, возможно, неудивительно, если учесть, насколько насущны цвета для зрения и какую важную роль они играют для различения объектов в нашей среде. Людям часто приходится говорить о цветах, подобно тому, как им требуется различать формы, и эта функциональная потребность заставляет языки развивать цветовые термины. Интересно, что форма, по-видимому, играет более фундаментальную роль в языках мира – как мы убедились в главе 3, типы форм часто служат основанием для выделения различных классов существительных. Нельзя сказать того же о цвете, однако все же базовая цветовая терминология пронизывает язык. Что еще важнее, существуют некоторые любопытные закономерности, проявляющиеся в базовой цветовой терминологии 110 языков, исследованных в ходе создания «Всемирной базы цветообозначений». Например, задание на определение базового цвета показало, что носители разных языков выбирают сходные фишки как наилучшие примеры определенных цветов. Иными словами, хотя носители двух различных языков могут различаться в том, сколько оттенков они отнесут к «желтому» (то есть к категории своего языка, которая лучше всего переводится на английский как yellow 'желтый'), лучший пример желтого, с их точки зрения, часто будет выбираться из очень узкого диапазона среди 330 цветных фишек.

Еще один результат разработки «Всемирной базы цветообозначений» состоит в том, что, как уже упоминалось, языки используют сравнительно малое количество базовых цветообозначений. В то время как в опросе использовались 330 цветных фишек, в языках обычно бывает от двух до 11 терминов, отвечающих критериям базовых цветообозначений. Что еще интереснее, существуют простые и надежные способы предсказать цветообозначения в конкретном языке. Например, если мне известно, что в языке только два цветообозначения, я могу предсказать с уверенностью, что эти два слова описывают по отдельности «белый» и «черный». В случае с «двухцветовыми» языками эти слова на самом деле лучше рассматривать как различающие «теплый» и «холодный» цвет. Если в языке три базовых цветообозначения, то можно предсказать, что эти три термина будут отдельно означать белые, черные и красные фишки. Если это язык с четырьмя базовыми цветообозначениями, то эти термины будут каждый в отдельности обозначать белые, черные, красные и желтые (либо зеленые) фишки. Однако термин, применяемый к зеленым фишкам, часто используется также для характеристики синих фишек. Эта общая цветовая категория для обозначения зеленого и синего или голубого часто именуется у лингвистов и антропологов словом зелубой (grue). Только если в языке шесть базовых цветообозначений, тогда обычно появляются раздельные термины для зеленого и синего. А если в языке семь и более базовых цветовых терминов, туда войдут отдельные обозначения коричневого, фиолетового, розового, оранжевого и серого. Подобные тенденции указывают на то, что шесть основных цветов особенно важны в человеческой коммуникации. В порядке убывания значимости это (1) черный и белый, (2) красный, (3) зеленый и желтый, (4) синий. Почему они могут быть настолько значимы для человеческого общения? Простейший ответ, возможно, в том, что мы предрасположены иметь обозначения этих цветов, поскольку человеческое зрение лучше оснащено для различения определенных оттенков. У всех человеческих популяций есть общая врожденная склонность говорить о цветах в нашей среде, которые мы можем легко различить с помощью нашей зрительной системы. Это, во всяком случае, традиционный ответ, и он подкрепляется данными о том, как работают зрительные нейроны, поскольку зрение человека и многих других приматов, по-видимому, настроено на определенные цветовые контрасты, например красного и зеленого. Возможно, эта настройка в конечном счете связана с полезностью различения ярко окрашенных плодов на фоне окружающей их в природе листвы, учитывая, что приматы обычно растительноядны. Однако, хотя врожденные склонности в цветовом восприятии, скорее всего, обусловливают некоторые закономерности базовой цветовой терминологии по всему миру, важно подчеркнуть, что значение этих склонностей достаточно скромное. Более того, некоторые исследования предполагают, что эти склонности могут объясняться не просто характеристиками человеческого зрительного аппарата, но специфическими цветовыми тенденциями, с которыми человек сталкивается в естественной среде обитания, помимо ярко окрашенных плодов. Один из вариантов этой идеи, предложенный лингвистом Анной Вежбицкой, гласит, что базовые цветообозначения обязаны своей первичностью человеческому опыту встреч с такими явлениями, как день, ночь, огонь, солнце, растительность, небо и земля. Мы еще вернемся к мысли, что факторы окружающей среды участвуют в формировании цветовой терминологии[67].

Учитывая, что языки значительно различаются даже в отношении базовых обозначений цветов, было бы чрезмерным упрощением утверждать, что цветовые системы человеческих языков диктуются исключительно человеческим зрением. По этой причине многие ученые уже давно подчеркивают, что культурные факторы должны также играть роль в том, как эволюционируют цветовые термины. В конце концов, у людей по всему миру зрительный аппарат одинаков, но существуют явные вариации в том, насколько важны в их культурах базовые цветообозначения для коммуникации. Возможно, тот факт, что в языках почти всегда есть обозначения красного, независимо от наличия в них, например, синего, обусловлен тем, что людям необходимо чаще говорить о красных предметах, чем о синих. Красный цвет универсален для всех сред и популяций, так как и у людей, и у их добычи кровь красная. Английское слово red 'красный' даже восходит к санскритскому[68] обозначению крови. Кровь естественным образом подводит нас к понятию ярко-красного цвета, и сходные этимологии существуют во многих языковых семьях. Напротив, ярко-синие объекты сравнительно редко встречаются в разнообразных средах, в которых обитают люди. Например, в глубине амазонских джунглей ярко-синий цвет не преобладает среди тех предметов, на которых сосредоточено внимание людей, и его распространение обычно ограничено экологическим фоном, например небом. Но даже в случае с небом оно бо́льшую часть времени не синее – оно сменяет цвет на черный, оранжевый, розовый, белый, голубой, фиолетовый и т. д. Днем и ночью оно демонстрирует бесчисленные оттенки. Говорить о «синем небе» или даже «зелубом небе» – скорее культурная норма, чем утверждение о физической реальности.

Согласно одной новой гипотезе, преобладание красного в культурах мира может быть обусловлено не только визуальным перекосом, но и особой полезностью слова для описания цвета крови и других предметов с ярко-красными пигментами. Подобные красные пигменты распространены по всему миру. Например, растение urucum в Амазонии используется во многих культурах для того, чтобы окрашивать тело в ярко-красный цвет при разных обстоятельствах, в частности для сражений и праздников. Напротив, легкодоступных синих красителей в природе не так много. Хотя в некоторых частях света красители индиго используются тысячелетиями, например для окраски тканей, растения, из которых их добывают, произрастают лишь в тропиках и субтропиках, и из них достаточно сложно получать красители. Синие красители были в определенной мере редкостью в Европе, пока не установились торговые пути с Индией. Если учесть сравнительно недавнее привнесение ярких синих тонов в артефакты многих культур, при том что красный цвет в виде крови существует с древних времен, тот факт, что многие языки располагают обозначением «красного», но не «синего», можно, по крайней мере отчасти, объяснить не только природой человеческого зрения, но и другими факторами. Когда в культуру входит определенный яркий объект и его начинают все чаще упоминать, название этого объекта может начать употребляться для обозначения его характерного цвета, а затем распространиться и на другие предметы того же цвета. Как я уже отмечал, обозначение «красного» может восходить к обозначению «крови». Иногда связь между цветом и объектом еще более очевидна – как в слове orange (англ. 'оранжевый' и 'апельсин'). Можно представить себе, что, в зависимости от плодов, цветов и естественных пигментов, присутствующих в естественной среде данной популяции, определенные цвета могут и не упоминаться слишком часто. Когда люди начали производить окрашенную продукцию, от текстиля и керамики до пластика и металла, функциональное значение многих цветов могло заметно возрасти. Пусть, возможно, человеческое зрение по всему миру одинаково, результаты создания «Всемирной базы цветообозначений» могут также быть обусловлены тем, что некоторые цвета попросту чаще встречаются в природе, тогда как другие распространились лишь в определенных культурах. Когда культуры приобретают новые цветные объекты, могут выкристаллизовываться новые цветовые категории.

Возможно, частая встречаемость того или иного цвета в определенной среде повышает вероятность того, что люди в этой среде создадут слово для обозначения этого цвета. Это интуитивное соображение: языки естественным образом порождают обозначения понятий, выражение которых отвечает общей коммуникативной потребности. Если вы часто наблюдаете тот или иной цвет, вам с большей вероятностью требуется называть этот цвет при общении с другими, особенно если вам нужно называть этот цвет для осуществления повседневной деятельности. Конечно же, интуиция может завести нас не туда, но одно новаторское исследование дало кое-какие весьма любопытные данные в пользу того, что цветовые термины развиваются в соответствии с различными коммуникативными потребностями носителей языков разных культур и не являются всего лишь косвенным результатом биологических особенностей человеческого зрения. Коллектив исследователей под руководством Теда Гибсона, лингвиста и когнитивиста из Массачусетского технологического института, представил некоторые доказательства того, что цветовые термины складываются ради более эффективного кодирования оттенков, о которых люди часто говорят, особенно ярких или «теплых». Первое доказательство этого, обнаруженное в языках «Всемирной базы цветообозначений» и еще трех, исследованных Гибсоном и его коллегами, состоит в том, что набор цветовых терминов в разных языках значительно отличается по точности. Так, если в двух языках имеются одни и те же четыре обозначения – «черный», «белый», «красный» и «желтый», – эти термины могут различаться тем, насколько последовательно они используются для описания цветных фишек. Когда команда Гибсона проанализировала данные «Всемирной базы цветообозначений», она обнаружила, что в одних языках системы цветовой терминологии намного точнее и эффективнее, чем в других, по крайней мере применительно к именованию цветных фишек. Носители некоторых языков употребляют цветовые термины действительно последовательно и предсказуемо. Например, обозначение «красного» может использоваться носителями для описания только определенных цветных фишек, без особых различий между говорящими. Напротив, носители языков с более бессистемным применением цветовых терминов могут тоже располагать термином, который переводится как «красный», но этот термин используется для описания цветов более непредсказуемым образом, в зависимости от того, какого человека просят называть цветные фишки[69].

Еще Гибсон и его сотрудники обнаружили, что термины для обозначения ярких цветов типа красного, желтого и оранжевого обычно точнее и эффективнее, чем обозначения холодных цветов типа зеленого и синего, причем во всех рассмотренных языках. Этого никто прежде не замечал в данных «Всемирной базы цветообозначений», и это не предсказывается распространенностью шести цветовых терминов, перечисленных выше. Можно сказать иначе: если в языке есть обозначения и красного, и зеленого, первое обычно употребляется более точно. Это, возможно, помогает объяснить мои терминологические затруднения на рейсе из Майами. В некоторых языках один носитель может применять термин, приблизительно эквивалентный «зеленому», к большему числу оттенков, чем другой носитель того же языка, или к меньшему числу, или к слегка иному набору оттенков. Эту неточность можно описать, если тщательно перевести все данные по ответам носителей на вопросы «Всемирной базы цветообозначений» в количественные значения. Гибсон и его коллеги предприняли такую квантификацию с помощью нового вычислительного метода. Методологические подробности их исследования здесь несущественны, но общие выводы, к которым привел их анализ, таковы: хотя большинство языков использует цветовые термины достаточно эффективно, обозначения теплых цветов обычно употребляются более точно и последовательно, чем обозначения холодных. Кроме того, языки различаются по общей точности своей цветовой терминологии; в одних языках цветовыми терминами последовательно обозначаются узкие диапазоны цветов, тогда как другие более изменчивы и непредсказуемы в своем употреблении цветовых понятий. Два языка, в каждом из которых шесть базовых цветообозначений, могут использовать их с разной степенью точности; то есть носители одного языка могут использовать термины более последовательно, чем носители другого, характеризуя более ограниченную долю цветового спектра.

Более интересное открытие, возможно, состоит в том, что языки склонны более эффективно кодировать яркие, теплые цвета, чем холодные. Чем это обусловлено? Кто-то скажет: нашими врожденными зрительными способностями. Однако Гибсон и его коллеги пришли к иному выводу. В их исследовании предлагается любопытная корреляция, которая может определять истинную причину этой закономерности: более теплые цвета относительно чаще свойственны объектам переднего плана. Объекты переднего плана в визуальных сценах включают много предметов, о которых люди будут говорить с большей вероятностью, чем о предметах на заднем плане. Проведя анализ 20 000 изображений, авторы обнаружили, что пиксели объектов на переднем плане чаще бывали теплых тонов, красных и желтых, тогда как пиксели предметов заднего плана были обычно более холодных тонов, коричневых, зеленых и т. д. Авторы заключили, что цветообозначения эволюционировали в сторону более эффективного кодирования информации о цветах объектов, на которых люди с большей вероятностью сосредоточивают внимание и о которых говорят. Эта гипотеза меняет наши представления о том, почему базовые цветообозначения сформировались так, а не иначе. Эту гипотезу подкрепляют еще два интересных факта. Первый состоит в том, что европейские языки вроде английского и испанского обладают очень точной цветовой терминологией, вероятно, потому что на этих языках говорят представители культур, в которых обычно много искусственно окрашенных артефактов. Носители испанского и английского часто используют базовые цветообозначения, называя искусственно окрашенные предметы, такие как стены в спальне, одежда, автомобили и т. д., то есть предметы, которые часто находятся на переднем плане и служат темой разговора. Масштабное расцвечивание объектов, ставшее возможным благодаря краскам и индустриализации, дало еще больше ярких и теплых цветов в нашей повседневной жизни, до степени, которая является аномальной в сравнении с большинством культур в истории и даже большинством культур, представленных во «Всемирной базе цветообозначений».

Возможно, цветообозначения в некоторых языках стали более последовательно применяться на протяжении последних нескольких сотен лет, по мере того как увеличивалась потребность в постоянном и эффективном назывании цветов. Более яркие и теплые цвета становились все более распространенными в повседневной жизни человека, и такие цвета, часто наблюдаемые на переднем плане, стали превалировать в речи и мышлении. Это превалирование, по-видимому, создало коммуникативную полезность последовательного применения новых терминов типа «оранжевый» и «розовый» в отношении точных цветовых диапазонов. Согласно этой гипотезе, формирование цветовых терминов обусловлено их полезностью и частотностью в речи. Хотя эта гипотеза подкрепляется цветообозначениями в английском и в испанском, это, однако, родственные индоевропейские языки. Трудно установить причинно-следственную связь между языковыми и внеязыковыми параметрами типа индустриализации и роста применения красок, даже когда соответствующие факторы связаны явственными глобальными корреляциями. Этот пункт еще будет обсуждаться в главе 5, когда речь пойдет о данных, указывающих на то, что языки эволюционируют, приспосабливаясь к физической среде своих носителей. Однако многообещающе выглядит то, что гипотеза Гибсона и его коллег так хорошо подкрепляется использованным ими инновационным расчетом, который в конечном итоге опирался на исследования полевых лингвистов, вносивших много лет данные во «Всемирную базу цветообозначений».

Если ненадолго отвлечься от вопроса, почему системы цветообозначений в языках различаются, становится ясно, что они различаются весьма заметно. Даже если существуют определенные наблюдаемые закономерности, ограничивающие эту вариативность, сама вариативность реальна. Множество лингвистов, антропологов и психологов издавна бьются над вопросом, влияют ли различия в цветовой терминологии на то, как люди действительно думают о цветах, даже когда о них не говорят. Например, оказывает ли отсутствие обозначения того или иного цвета в данном языке какой-либо негативный эффект на способность носителя визуально отличать этот цвет от других? Многие исследователи пытались ответить на этот вопрос эмпирически. Работы таких исследователей показали, что кросс-лингвистические различия в цветовой терминологии действительно влияют на то, как люди концептуально различают и припоминают цвета, хотя масштабы этого эффекта все еще остаются спорными. Некоторые работы на эту тему демонстрируют, в частности, что люди лучше припоминают цветовые различия, если в их родном языке есть отдельные обозначения соответствующих цветов.

Одно из самых знаменитых исследований, подтверждающих различия в припоминании цветов между популяциями, было проведено свыше 20 лет назад. Опубликованное в Nature, это исследование описывает цветовую терминологию языка беринмо из Новой Гвинеи, а также некоторые эксперименты с носителями этого языка. В беринмо есть только пять базовых цветообозначений для описания цветовой шкалы Манселла, использованной в этой работе. В нем есть категория «зелубого», поскольку его носители используют одно и то же слово, nol, для обозначения большинства цветных фишек, которые носители английского называют green и blue. Однако у носителей беринмо есть также слово wor, используемое для обозначения желтого и ярко-зеленого. Иными словами, язык беринмо проводит различие, которое не проводится в английском, – между желтовато-зелеными тонами и другими видами зеленого, так как эти цвета именуются wor и nol соответственно. При этом беринмо не делает различия между зеленым и синим, очевидные в английском. Учитывая эти пункты, исследователи провели эксперимент, чтобы проверить, различаются ли носители двух языков в том, как они припоминают разные смежные цветные фишки. Метод был прост: испытуемым показывали цветную фишку, а затем, через 30 секунд, спрашивали, какую из двух фишек им показали. Носители английского, как правило, верно выбирали фишку, если два предложенных им на выбор цвета различались по английским названиям. Если они видели зеленую или голубую фишку, а затем через 30 секунд им предлагали выбор между двумя сходными фишками, их припоминание было точнее, когда им приходилось выбирать между двумя фишками с разных сторон границы синего/зеленого. Напротив, они были не столь точны, если предложенные на выбор фишки попадали по разные стороны границы между nol/wor. В припоминании цветных фишек носителями беринмо явно прослеживалась противоположная закономерность: они точнее выбирали верную фишку, если два варианта попадали по разные стороны границы между nol/wor, и менее точно, если они оказывались по разные стороны границы между blue/green. Это, по-видимому, отчетливый пример категориального восприятия – когнитивного феномена, упомянутого в начале этой главы. Категориальное восприятие имеет место, когда люди более четко различают стимулы, поскольку стимулы попадают в различные понятийные категории (например, категории, отражаемые в цветовых терминах), или когда различают стимулы хуже, поскольку они попадают в одну и ту же понятийную категорию. Существуют многочисленные примеры категориального восприятия, и многие из них никак не связаны с восприятием цвета. Вот еще один лингвистический пример: носители английского языка различают звуки l и r как либо l, либо r, даже когда им проигрывают искусственно сгенерированные звуки, равно похожие на l и на r. Дело в том, что в английском эти звуки попадают в разные категории и используются для различения значений слов, поэтому носители английского всю жизнь тренируются воспринимать подобные звуки категориальным, бинарным образом. Напротив, носители японского языка не различают звуки l и r подобным четким, бинарным образом, так как в их языке не существует отдельных категорий для этих звуков[70].

В случаях, подобных экспериментам по припоминанию цветов с беринмо, любопытно вот что: они предполагают, что родной язык значительно влияет на самые базовые категории, связанные со зрением. Крайне трудно доказать, что наблюдаемые кросс-популяционные различия в категориальном восприятии действительно вызваны языковыми различиями. В конце концов, беринмо ведут совсем иной, доиндустриальный образ жизни по сравнению с WEIRD-популяциями носителей английского. Как показывает исследование Гибсона и его коллег, опыт знакомства носителей беринмо с цветом может отличаться от нашего – как в детском, так и в зрелом возрасте. Скорее всего, подобные внеязыковые факторы помогают объяснить результаты, полученные на материале беринмо и других аборигенных популяций.

И все же языковые факторы выглядят наиболее вероятной причиной различий в разграничении цветов, которые наблюдаются в других культурах. Так, было продемонстрировано, что носители ряда языков, в которых определяются базовые цветообозначения для «синего» и «голубого», лучше различают оттенки по сторонам этого водораздела, чем носители английского. Сюда входят носители русского, корейского языков и некоторых диалектов испанского. Учитывая, что на всех этих языках говорят крупные, индустриализованные популяции, соответствующие языковые факторы объясняют различия в разграничении цветов лучше, чем, скажем, то, насколько часто представители соответствующих культур сталкиваются с соответствующими цветами. Что характерно, ныне исследования показали, что подобные различия в разграничении цветов между популяциями более заметно проявляются в экспериментальных заданиях, в которых цвета предъявляются в правом зрительном поле (например, когда цвет показывают справа от точки фиксации в центре экрана). Один из ключевых моментов здесь в том, что правое зрительное поле обрабатывается вначале левым полушарием коры головного мозга, в то время как левое зрительное поле сперва обрабатывается правым полушарием. Еще одна важная деталь состоит в том, что речь по большей части обрабатывается в левом полушарии. Например, соответствующие исследования показали, что, когда люди видят различия между цветами, пересекающими цветовые границы, скажем, зеленого/синего для носителей английского, они быстрее улавливают эти различия, чем когда им приходится отмечать различия между цветами, не пересекающими цветовые границы, скажем, синего/голубого для носителей английского. Что важно, более высокая скорость различения оттенков, пересекающих границы цветовых терминов, заметна только тогда, когда цвета предъявляются в правом зрительном поле, а не в левом. Поскольку обработка речи протекает в основном в левом полушарии, тот факт, что это явление имеет место в правом зрительном поле, но не в левом, предполагает, что языковые факторы мотивируют категориальное восприятие цветов, воспринимаемых правым зрительным полем[71].

Вышесказанное демонстрирует одну постоянную трудность, связанную с интерпретацией результатов кросс-культурных исследований восприятия или памяти: установление причинных факторов, порождающих данные кросс-культурные различия. Эти различия могут быть обусловлены языковыми различиями, другими культурными факторами типа уровня индустриализации, некоей комбинацией этих факторов или каким-либо иным фактором, не связанным с тем и другим. В данном случае трудно с уверенностью установить, вызваны ли различия в восприятии и припоминании цветов в первую очередь языковыми различиями или иным фактором. В некоторых академических кругах на эту тему бушуют дебаты. Два психолога из Висконсинского университета представили убедительные доказательства того, что цветовые термины до некоторой степени влияют на внеязыковое восприятие цветов. Эти исследователи, Льюис Фордер и Гэри Лупьян, продемонстрировали, что простое прослушивание названия цвета перед предъявлением определенного цветового стимула влияет на различение человеком цветов. Точнее, категориальное восприятие цветов усиливается после прослушивания их названий. В ходе этого эксперимента люди начинали точнее различать зрительно те цвета, которые называли разными базовыми цветообозначениями, и менее точно те, которые были обозначены одним и тем же словом. Испытуемым предъявлялись четыре кружка, три из которых были закрашены одним цветом, а четвертый – цветом слегка другого оттенка. Участников просили выбрать, какой из четырех цветов слегка отличается от трех других. В некоторых случаях люди слышали соответствующее цветообозначение примерно за секунду до предъявления цветных кружков на компьютерном экране. Авторы формулируют один из своих ключевых результатов следующим образом: «Вскоре после прослушивания названия цвета (например, зеленого) участники точнее различали кружки, пересекавшие цветовую границу, например зеленый среди синих, а также точнее отличали типичные зеленые тона от нетипичных зеленых». Повышение точности различения цветов, пересекающих цветовые границы, не было пренебрежимым; в действительности испытуемые различали их на 10﹪ точнее после вербальной подсказки соответствующим цветообозначением. Это говорит о том, что цветовые термины непосредственно влияют на реальную точность различения цветов людьми. Эксперимент Фордера и Лупьяна проводился исключительно на носителях английского языка, принадлежащих к одной и той же культуре, поэтому результаты не были обусловлены внеязыковыми культурными различиями. Учитывая, что базовые цветообозначения сильно различаются в языках мира, можно предположить, что носители языков с четкими границами цветовых терминов будут отличаться друг от друга в плане того, что произойдет с их различением цветов в ходе выполнения этого задания. Надеюсь, будущая работа с носителями разных языков позволит проверить, верно ли это предположение[72].

Давайте вернемся к тому, как трудно мне было описать тот ослепительный набор оттенков залива Бискейн, о котором шла речь в начале главы. Стоит подчеркнуть несколько пунктов, основываясь на литературе по этому вопросу. Во-первых, базовые этикетки, которые мне было так трудно подобрать, зависят в основном от моего родного языка. У меня может быть только одно базовое цветообозначение для описания волн (что-то вроде «зелубой»), два термина («зеленый» и «синий») или три термина, если я носитель языка типа корейского или русского («зеленый», «голубой» и «синий»). Бедность выбора базовых цветообозначений проистекает, по-видимому, из того факта, что языки обычно не так богаты обозначениями холодных цветов, как теплых. Этот факт, в свою очередь, обусловлен распространенностью более холодных цветов типа «зелубого» в фоновой части природного пейзажа, включая океанские волны, и большей «встречаемостью» теплых цветов в артефактах переднего плана, которые так распространились в последние несколько столетий, по крайней мере среди представителей WEIRD-обществ. Согласно некоторым исследованиям, мой родной язык может влиять на мое реальное припоминание некоторых красок, которые я наблюдал с самолета, вылетая из Майами. Наконец, возможно, если бы сидящий позади меня пассажир несколько раз подряд произнес «зеленый», когда мы пролетали над заливом, это неуловимо повлияло бы на то, как мое сознание различает цвета, которые я вижу внизу.