В Амазонии, когда сухой сезон уступает место сезону дождей, осадки часто выпадают короткими приступами, пока солнце все еще светит. Конечно, это явление вряд ли уникально для данной части света, и во многих языках мира есть выражения, описывающие дождь, который идет при солнечном свете. (Например, в южных штатах США бытует загадочное выражение «черт бьет жену».) У меня много воспоминаний детства о том, как я играл на улице под такими микроливнями. Некоторые из этих воспоминаний отмечены особым обонятельным ощущением – запахом дождя, впитавшегося в сухую почву. Подозреваю, что и вам знаком этот запах. У него на самом деле есть название в английском – petrichor, запах влажной земли, который мы ощущаем, когда дождь падает на сухую почву. Это сравнительно новое слово в языке: оно появилось в 1960-е гг. Многие носители английского языка совершенно незнакомы с этим термином, и он не распространен в разговорной речи. Если я скажу знакомому: «Petrichor вызывает у меня сильное чувство ностальгии», – он, вероятно, будет озадачен моей странной речью, даже если знает это слово. Таким образом, слово petrichor в некотором роде служит исключением, подтверждающим правило: английский язык плохо справляется с задачей называния различных запахов и в разговоре мы не используем названия конкретных запахов типа petrichor. Кроме того, наши обозначения запахов не абстрактны. Даже petrichor применяется только к petrichor; это не термин, обозначающий широкое обонятельное ощущение, переживаемое во множестве контекстов. Напротив, вспомним базовые цветообозначения, о которых шла речь в предыдущем разделе. Мы говорим о синих небесах, синих джинсах, синих машинах и множестве других неродственных объектов с неким общим зрительным признаком, который можем извлечь из каждого, и именно это абстрактное качество синевы мы обозначаем цветовым термином. Однако термин petrichor не абстрактен. Это специфический запах, существующий в конкретном контексте, и даже при этом мы испытываем трудности с его называнием.

Бедность языка запахов, особенно в сравнении с богатством абстрактного языка красок, известна давно. Вот слова немецкого ученого Ганса Геннинга, сказанные более 100 лет назад: «Обонятельная абстракция невозможна. Мы можем легко абстрагировать общий цвет – например, белый – жасмина, ландыша, камфары и молока, но никто не может таким же путем абстрагировать общий запах, приняв во внимание общие признаки и отринув различия». Почему запахи так трудно называть, и называть абстрактно? В научной литературе по этому поводу ведется много споров. Одна из возможных причин попросту в том, что люди сравнительно плохо ощущают запахи. Например, в экспериментах с запахами, ассоциирующимися даже с обычными предметами типа арахисового масла или кофе, многим людям непросто назвать предмет, связанный с определенным ароматом. Даже для таких распространенных запахов люди способны назвать их источник лишь в половине случаев. Подобные факты привели некоторых исследователей к выводу, что у людей сильный неврологический дефицит в том, что касается обоняния, если сравнивать с другими чувствами, а также с обонятельными способностями наших родичей-млекопитающих. Скорее всего, это так. И все же остается неясно, насколько велик наш видоспецифичный обонятельный дефицит. Если вспомнить, что у человека имеется около 400 различных типов обонятельных рецепторов, возникает еще больше недоумения, почему же мы так плохо справляемся с тем, чтобы называть абстрактные запахи[73].

Хотя вряд ли кто из исследователей поспорит с утверждением, что люди сравнительно плохо различают и называют запахи, нам также стоит остерегаться попасть в ловушку постулата, что все люди совсем не умеют называть запахи только потому, что, скажем, этого не умеют носители английского и немецкого языков. Нам следует быть осторожными при экстраполяции на всех людей сильных утверждений, выведенных из наблюдений над WEIRD-популяциями. На самом деле, по мере того как когнитивные исследования культур и языков мира расширяют охват, обнаруживается (по-видимому, неизбежно), что представители некоторых других культур говорят о запахах совершенно не так, как носители английского и других WEIRD-языков. Ряд исследований, многими из которых руководила Асифа Маджид, лингвист и когнитивист из Оксфордского университета, изменили наши представления о том, как люди говорят о запахах. Эти исследования также помогли пролить новый свет на человеческое обоняние.

Исследования Маджид и ее соавторов охватывают представителей культур разных регионов, главным образом в Мезоамерике, высокогорье Анд и джунглях Юго-Восточной Азии. К этим исследованиям их подтолкнули утверждения полевых лингвистов, что в некоторых языках, существующих на этих территориях, намного больше терминов для обозначения запахов, чем в языках типа английского. Эти утверждения не были подкреплены, например, предъявлением носителям этих языков конкретных запахов для проверки их обонятельного лексикона. Один характерный пример – язык джахай, на котором говорит племя охотников-собирателей, обитающее в тропических лесах на границе Малайзии и Таиланда. Язык джахай, как оказывается, располагает рядом базовых терминов для обозначения запахов, аналогичных базовым цветообозначениям. Носители языка джахай знакомы с этими терминами и используют их в разговорной речи, так что это не просто эзотерические слова, бытующие у каких-то специалистов. Что важно, джахай используют базовые обозначения запахов абстрактно, не связывая их с одним конкретным объектом. Напротив, вспомним, как мы описываем запахи на английском – даже более распространенные, чем petrichor. Войдя в кинотеатр, я отмечаю: «Здесь пахнет попкорном». Однако я не располагаю отдельным или абстрактным словом для именования этого запаха, независимым от объекта, с которым я его ассоциирую. Если я приду в какое-то другое место со сходным, но иным маслянистым запахом, я скажу: «Здесь пахнет попкорном», – даже если мне известно, что причина моего обонятельного ощущения не в том, что кто-то готовит здесь попкорн. Я говорю «пахнет попкорном» в силу своей лексической ограниченности, но запах, возможно, не в точности такой, как у попкорна, и это выражение несколько небрежно. Я не располагаю словом для обозначения специфического запахового сходства между кинотеатром и этим другим местом. Мне приходится обходиться тем, что исследователи называют «источниковой» отсылкой к запаху, именованием, всегда привязанным к одному и тому же объекту-источнику. Если бы я испытывал сходные затруднения с цветовыми терминами, я, возможно, описал бы хроматический облик полуденного солнца словами «похоже на банан». Наши языковые ограничения в отношении обоняния настолько привычны, что мы даже не замечаем, как часто для описания ощущаемых нами запахов мы апеллируем к конкретным объектам, а не называем абстрактные запахи.

Напротив, у носителей джахай есть целый арсенал обозначений запахов, которые они могут применять в подобных ситуациях. По наблюдению Маджид и ее коллеги Никласа Буренхульта, в джахай «термин Itpit используется для описания запаха различных цветов и спелых фруктов, включая сильный запах дуриана, духов, мыла, алойного дерева и бинтуронга, который, если верить "Википедии", пахнет попкорном»[74]. Обратите внимание, что абстрактный термин Itpit в джахай – глагол, поэтому, вместо того чтобы сказать «в кинотеатре пахнет попкорном», я скажу что-то вроде «в кинотеатре итпитит». Я могу применить этот абстрактный термин в любом помещении со сходным запахом. Другой термин, Cnes, применяется носителями джахай, среди прочего, к запаху дыма, запаху определенного вида многоножки и запаху древесины дикого манго.

Маджид и Буренхульт протестировали способность носителей джахай называть запахи и обнаружили, что те в сравнении с контрольной группой носителей английского очень часто применяли к ощущаемым запахам абстрактные термины. Использованная ими экспериментальная процедура была достаточно прозрачна. Они просто показывали носителям английского и джахай различные базовые цвета вроде тех, что используются во «Всемирной базе цветообозначений», и спрашивали их, какие цвета они видят. Затем носителям обоих языков предъявлялись различные запахи с помощью базового набора ароматизированных карточек. Двенадцать запахов были основаны на предметах, запах которых знаком большинству людей, хотя, вероятно, в большей степени известен представителям индустриализированных обществ, так как в набор ароматов входили запахи разбавителя краски и шоколада. Однако, несмотря на это потенциальное затруднение, носители джахай называли запахи гораздо более последовательно, чем носители английского. Десять протестированных носителей джахай гораздо чаще, чем носители английского, употребляли один и тот же термин, типа Itpit, при описании конкретного запаха.

Они также чаще придерживались набора абстрактных терминов для обозначения запахов, которыми располагали. Носители английского обычно использовали источниковые дескрипторы, например «пахнет бананом». Причина проста: за очень редкими исключениями, типа «затхлый» (musty), которые применимы лишь в ограниченных контекстах, носители английского просто не имеют в своем распоряжении абстрактных терминов для запахов. Но у нас есть более точные цветовые термины, чем у носителей джахай. Это стало очевидно в ходе простого эксперимента Маджид и Буренхульта: носители английского обычно использовали одни и те же базовые цветообозначения для описания цветовых стимулов, тогда как среди носителей джахай выбор цветообозначений больше варьировал от человека к человеку.

Язык маник, на котором, как и на джахай, говорят в Юго-Восточной Азии, тоже стал предметом исследований Маджид и ее коллег, включая Эвелину Внук, специалиста по этому языку. В этом языке, на котором говорят примерно 300 человек в горных джунглях Таиланда, очень сложные обозначения запахов. Они не принадлежат одному классу слов, как в джахай, где обозначения запахов – глаголы. В маник одни из обозначений запахов служат глаголами, другие – существительными. В нем как минимум 15 терминов для обозначения запахов, каждый из которых описывает запахи, связанные с разнообразными предметами. Когда носителей языка маник попросили составить списки объектов, которые сочетаются с конкретными названиями запахов, они представили впечатляющий ассортимент. Например, при задании перечислить объекты, ассоциирующиеся с названием запаха cane, несколько носителей маник предположили, что «клубни» пахнут cane. Однако этот запах ассоциируется не только с клубнями, но также, как показывают некоторые ответы, с запахом риса, дикого кабана, жареного дикого кабана и даже шерсти животных. Сходные закономерности прослеживались и для остальных 14 запаховых терминов маник. Хотя обозначения запахов в джахай и маник совсем разные, все они иллюстрируют важный пункт: люди в действительности используют обозначения запахов типа Itpit и cane абстрактно, они вовсе не обречены описывать запахи в терминах конкретных объектов. В этом отношении их обозначения запахов могут напоминать наши цветообозначения[75].

Что обусловливает принципиально разные системы именования запахов, сложившиеся в языках мира? Почему у носителей языков типа маник и джахай в распоряжении больше абстрактных обозначений запахов, чем у нас (и носителей бесчисленного множества других языков)? Краткий ответ состоит в том, что это неизвестно, но в числе потенциальных факторов – характеристики окружающей среды и образ жизни. Вполне логично, что носители языка джахай чаще ощущают различные запахи по сравнению, скажем, с жителями полярного круга. Среди прочего, в джунглях Юго-Восточной Азии много видов флоры и фауны, которых нет в более высоких широтах. Трудно представить себе, чтобы подобные факторы среды не повлияли на обонятельные термины, употребляемые в конкретных языках. В конце концов, если люди в данной среде никогда не сталкиваются с определенным видом запаха, зачем им понадобится называть его каким-то словом? Такое слово будет для них коммуникативно бесполезно. Однако другие, не относящиеся к окружающей среде факторы могут быть тоже задействованы в эволюции обозначений запахов, включая упомянутые выше межкультурные различия образа жизни.

Чтобы попытаться понять, какие причинные факторы влияют на обонятельную терминологию и, возможно, склоняют некоторые культуры использовать абстрактные обозначения запахов, Маджид и ее коллеги исследовали группы, которые живут в сходных физических условиях, но отличаются по образу жизни. Как и маник, эти группы живут в тропических лесах Малайского полуострова. Две популяции, носители родственных, но различных языков семак-бери и семелай, ведут разный образ жизни. Семак-бери – охотники-собиратели, в то время как семелай занимаются сельским хозяйством. В ходе простого набора экспериментов ученые проверили последовательность, с которой представители этих двух культур именуют запахи и цвета. Они обнаружили, что носители языка семелай предсказуемо используют одни и те же обозначения цветов, но достаточно непредсказуемо применяют обозначения запахов. Эта закономерность сходна с той, что наблюдается в WEIRD-популяциях: цвета более абстрактно кодируемы, чем запахи. Однако семак-бери описывали цвета и запахи с одинаковой предсказуемостью и последовательностью среди говорящих. Это, возможно, удивит, если учесть, что семелай и семак-бери живут в одной и той же общей среде и, казалось бы, постоянно сталкиваются с одними и теми же запахами. Более того, их языки близкородственны, поэтому различия в закономерностях именования нельзя объяснить просто языковым разнообразием. Очевидное различие между двумя популяциями – их стратегия добывания пищи, поэтому Маджид и ее соавтор Николь Круспе приходят к выводу, что охотники-собиратели, такие как семак-бери, могут обладать особо тонкой настройкой обонятельных способностей, которая отражается в словах, используемых ими для обозначения запахов. Почему дело может быть в этом? Возможно, потому, что образ жизни охотников-собирателей тесно связан с восприятием тропического леса, а не с обработкой земли, и народы вроде семак-бери проводят больше времени, осмысляя, различая и обсуждая запахи в лесу. Маджид и Круспе указывают, в частности, что мужчины семак-бери «охотно ходят в одиночку по лесу, а семелай неохотно делают это без сопровождения»[76].

Различия в образе жизни могут действительно быть ключевым фактором, влияющим на то, как в языках развиваются обозначения запахов. На данный момент у нас нет решающих доказательств того, что популяции охотников-собирателей по всему миру проявляют сходства в именовании запахов вследствие общего образа жизни. Однако результаты, полученные на Малайском полуострове, безусловно, вписываются в такое объяснение. Наше понимание того, как именовать запахи и как мысленно их представлять, должно углубляться по мере изучения популяций в самых разных регионах. Подобные исследования уже проводятся, и благодаря работе Маджид и ее коллег уже получены кое-какие результаты на материале американских континентов. Изучение языка индейцев сери, обитающих у восточного побережья Калифорнийского залива и традиционно занимающихся охотой и собирательством, показало, что обозначения запахов в этом языке очень устойчивы в сравнении с европейскими языками. В сери богатый обонятельный лексикон, что согласуется с исследованиями языков Малайского полуострова. Есть даже ряд сходств между обонятельными терминами в сери и в маник. В обоих языках имеются специальные термины для «запаха гниющего дерева» и «запаха мокрой одежды».

Еще одно сходство между обонятельной терминологией сери и описанной на Малайском полуострове в том, что образ жизни, по-видимому, играет роль в распространенности определенных обозначений запахов в речи. В случае сери старшие носители этого языка, воспитанные как охотники-собиратели, чаще употребляют определенные термины, когда их просят описать конкретные запахи. Носители помоложе, явно хуже знакомые с цветами и растениями, когда-то встречавшимися в повседневной жизни этих индейцев, реже употребляют некоторые обозначения запахов. Все это согласуется с тем, что образ жизни может влиять на человеческий опыт в области запахов, а этот опыт, в свою очередь, может влиять на то, как человек концептуализирует запахи в речи. И это, безусловно, согласуется с моей собственной интуицией человека, живущего в полутропической городской среде, но время от времени посещающего охотников-собирателей в тропической Амазонии. Временами в различных тамошних деревнях я чувствую, как меня захлестывают обонятельные впечатления, отсутствующие в городской среде. Образ жизни охотников-собирателей в этом регионе заставляет их постоянно сталкиваться со множеством запахов, которые оказались незнакомыми большинству современных людей. Поскольку жители Амазонии сталкиваются с этими запахами регулярно, у них может быть больше общей коммуникативной потребности говорить с другими о запахах абстрактно.

Исследуя образ жизни и запаховые термины сери, авторы предлагают следующий вывод: «Дело, конечно, не в том, что только у сообществ охотников-собирателей имеется лексикон запахов – обонятельные лексиконы существуют и у сообществ, не состоящих из охотников-собирателей, – но представляется, что в образе жизни охотников-собирателей есть нечто, способствующее вниманию к запахам и склонности говорить о них»[77]. Если мы предположим, что такой образ жизни, как охота и собирательство, действительно влияет на эволюцию обонятельной терминологии в данном языке, стоит подчеркнуть, что этот эффект в конечном итоге обусловлен степенью взаимодействия индивидов с определенными стимулами в естественной среде обитания. Случай сери доказывает это. Хотя все они живут в одной и той же общей среде, старшие сери когда-то проводили время за охотой и собирательством, взаимодействуя со своей естественной средой так, как не доводилось младшим. На географическом уровне они могут обитать в той же самой среде, но они не живут в точно таких же условиях среды и не обсуждают их. Точно так же носители европейских языков в наши дни не ведут образ жизни охотников-собирателей, как их предки. Если бы мы его вели, мы взаимодействовали бы с нашей средой совершенно иначе, а не как большинство из нас взаимодействует ныне. У нас было бы гораздо больше мотивации интерпретировать определенные запахи, например, уделяя им внимание при выслеживании животных или при сборе ягод. Поэтому образ жизни охотников-собирателей вызвал бы более высокую потребность в разговоре о таких запахах. В некотором смысле «образ жизни» в этом случае, по сути, показатель степени взаимодействия людей с их родной, естественной средой. По мере уменьшения этого взаимодействия полезность многих обонятельных терминов, скорее всего, тоже снижается. Обратите внимание: это закономерность, обратная той, что наблюдается в случае с цветами. По мере того как окрашенные объекты становятся более распространенными в индустриальных сообществах, полезность абстрактных цветовых терминов растет вместе с потребностью говорить о таких цветах. Внесем ясность: подобное технологическое давление на эволюцию цветовых терминов не означает, что развитый цветовой лексикон не может сформироваться без таких технологий. В некоторых случаях он явно так и сформировался; однако упомянутое давление помогает объяснить некоторые тенденции, заметные в том, как языки определенных культур кодируют обозначения базовых цветов[78].

Наличие устойчивых терминов для обозначения запаха установлено в еще одном коренном языке Мексики. Этот язык, уэуэтла-тепеуа, заставляет еще больше усомниться в традиционном представлении, что запахи не воспринимаются абстрактно. В нем почти полсотни терминов, посвященных запахам. Большинство их – идеофоны, то есть слова, основанные на звуковом символизме. Например, в верхнем некаха слово kimkimkim означает повторяющееся мигание светлячка. (Идеофоны подробно обсуждаются в главе 7.) Троекратное повторение подряд одного и того же слога kim отображает повтор мигания. В уэуэтла-тепеуа многие идеофоны тоже основаны на понятии редупликации, когда повтор той или иной звуковой последовательности отражает повтор некой физической сущности. В этом языке данная сущность может быть запахом. Например, слово ɬkak применяется к пряному запаху (или вкусу), а слово ɬkakak используется для описания настолько пряного запаха (или вкуса), что от него можно чихнуть. Этот и другие термины были обнаружены после того, как исследователи предъявили носителям уэуэтла-тепеуа ряд запахов с помощью Sniffin' Sticks. Это палочки, которые выглядят как фломастеры, но вместо краски их кончики выделяют отчетливые воспроизводимые запахи. Их все чаще используют в исследованиях обонятельной терминологии, так как они позволяют специалистам проверить у носителей языка способности давать последовательные названия соответствующим запахам. Чем чаще исследователи используют подобные инструменты, тем больше они обнаруживают, что мы, вероятно, сильно недооценивали обонятельную терминологию в некоторых слабо документированных языках. Наверное, это не так уж и удивительно. С методологической точки зрения гораздо легче попросить носителя назвать цветные фишки, чем запахи. Чтобы добиться определенного цветообозначения, исследователю достаточно взять набор двумерных фишек и попросить людей их назвать. Работать с запахами труднее. Даже в наборы Sniffin' Sticks явно не входят все запахи, которые можно назвать. Видимый световой спектр можно поделить на секции по тону и яркости и предъявить его испытуемым. Хотя это задание тоже несколько искусственно, оно достаточно полно отражает цвета, с которыми люди знакомы. Однако как предъявить полный набор запахов? Мы даже не знаем, что значит дать полное описание запахов, и у нас нет «спектра запахов», аналогичного цветовому. Еще одна трудность в том, что запахи часто ассоциируются со специфическими ощущениями. Например, возьмем тот же отчасти абстрактный запаховый термин «затхлый». Действительно ли «затхлый» – всего лишь обозначение определенного запаха, или он означает запах плюс ощущение? Даже если вы учуете затхлый запах на улице в солнечный день (возможно, от искусственной нюхательной палочки), точно ли будет сказать «на улице пахнет затхлым»? Когда мы разрабатываем кросс-культурные обонятельные тесты, основываясь на стимулах типа Sniffin' Sticks, мы можем непреднамеренно упрощать обозначения общих ощущений, ассоциирующихся с соответствующими запахами, устраняя некоторые значимые факторы. Вспомним из предыдущего раздела, что антропологи высказывают аналогичные замечания относительно цветов. В некоторых языках слово, обозначающее цвет, кодирует намного больше информации, чем просто оттенок предмета. Оно может означать также блеск предмета, а возможно, даже его текстуру. Поэтому предъявление носителям языков по всему миру базового набора цветовых стимулов может искусственно снижать языковое разнообразие, существующее в цветовой терминологии. Аналогичным образом нужно быть осторожным со следующим утверждением: поскольку носители языка могут называть ароматизированные палочки разными обонятельными терминами, эти термины кодируют лишь абстрактную информацию о запахах. Это не критика подобных исследований, которые действительно проливают немало света на то, как в реальности люди различных культур мира говорят о запахах. Я просто хочу подчеркнуть проблемы, с которыми сталкиваются ученые при интерпретации кросс-культурных данных по обонятельной терминологии. Кросс-культурные исследования требуют и экспериментального, и этнографического подходов, при которых исследователи проводят значительное время с носителями разных языков, пытаясь понять нюансы их говорения и мышления о запахах и других ощущениях[79].

Еще один методологический прием, который используется в наши дни, – создание больших баз данных с расшифровками разговоров и историй на многих языках, чтобы эти базы данных проанализировать с помощью компьютера и лучше понять язык запахов. Этот подход давно применяется для понимания многих явлений в хорошо документированных языках, таких как английский. Теперь этот подход начинают осваивать для описания не столь известных языков. Например, лингвисты использовали этот метод, чтобы зарегистрировать обонятельные термины в языке ча'палаа, носители которого живут на территории Эквадора. В этом языке обнаружилось 15 абстрактных обозначений запахов, выявленных просто тогда, когда носителей ча'палаа просили называть запахи. Многие из этих терминов оказались сравнительно частотными в речи. В составленном лингвистами корпусе данных речи ча'палаа, полученном в результате многих часов естественных разговоров, были засвидетельствованы восемь из абстрактных терминов. Они представлены в таблице.

Результаты исследований языка ча'палаа особенно примечательны, поскольку демонстрируют, что носители некоторых языков не просто располагают множеством абстрактных запаховых терминов, но и активно употребляют их в речи. Вспомним, что в английском существуют обонятельные термины типа petrichor, в живой речи весьма редкие. Авторы исследования сопоставили частотность запаховых терминов в ча'палаа и в двух других языках: английском и имбабура-кечуа. Последний язык был выбран потому, что на нем говорят в том же географическом регионе, что и на ча'палаа, в сходных условиях среды. Вывод исследования оказался простым: «Носители ча'палаа располагают более сложными языковыми ресурсами для обсуждения обоняния, чем носители имбабура-кечуа и английского, и они также говорят о запахах чаще, чем носители этих языков»[80].

По мере того как ученые исследуют обозначения запахов в языках мира, они обнаруживают, что некоторые из наших представлений о том, как люди говорят и мыслят о запахах, возможно, искажены нашим знанием относительно узкого среза мировых культур. Запахи не столь невыразимы, как мы когда-то считали; их можно называть абстрактными терминами. Это абстрактное именование запахов не ограничивается языками какого-то одного региона в мире. Но насколько вообще оно распространено? Насколько люди различаются по своему ощущению запахов? Нам еще многое предстоит узнать о том, как люди воспринимают запахи и как запахи кодируются в языках мира.