Я сижу в поле и сочиняю речь. Киди сказала, что полагаться только на память не стоит, поэтому я готовлюсь. За мной, медленно пережёвывая жвачку, наблюдает корова с падающей на глаза мохнатой чёлкой.

– Вряд ли эта речь заставит кого-то передумать, – признаюсь я корове. Она раздувает ноздри.

К нам степенно подходят ещё две её подруги. Коровы от природы очень любопытны. Они ничего не могут с собой поделать: слишком уж любознательны и доверчивы.

Но зато с ними можно отлично побеседовать по душам.

– Киди было плохо, и она пыталась это скрыть, – объясняю я. – Я подозревала, что что-то не так. Но взрослые никогда не говорят мне правду.

К нам спешат ещё три коровы.

– Многие не говорят правду, – добавляю я, вычёркивая одно слово и заменяя его другим. – Говорят, что всё нормально, а на самом деле нет. Что они рады тебя видеть, а на самом деле нет.

Одна из коров пробует лизнуть мой висок.

– Адди?

Я поднимаю глаза. У забора стоит Дженна. Она выгуливает свою собаку Пеббл. Дженна, кажется, слегка удивилась, увидев меня на траве в окружении стада пытливых коров.

Я пристально смотрю на неё. Дженна, обутая в дорогие розовые резиновые сапоги, подходит ближе.

– Как… – Она переступает с ноги на ногу и нервно тянет поводок Пеббл. – Как ты?

Я возвращаюсь к блокноту.

– Что пишешь?

– Речь.

– А зачем?

– Всё ещё хочу побороться за памятник.

– А… – Дженна заглядывает в мой блокнот. – Памятник тем ведьмам?

– Да.

– Значит, ты не бросила эту идею.

– Нет.

– Адди. – Голос Дженны окрашен отчаянием. В болезненный белый цвет. – Мне не по себе из-за того, что произошло.

– Мне тоже, – бормочу я, начиная новый абзац.

– Знаю. – Дженна подходит ещё чуть ближе. – Это было не очень красиво.

Я вздыхаю и смотрю на неё, щурясь от холодного октябрьского солнца.

– Мне всё равно, как это было, Дженна. Правда. И теперь мне всё равно, что вы обо мне думаете.

– Клянусь, я не знала, какое слово она там напишет, – мямлит Дженна. – Она просто сказала, что хочет кое-что написать, но я не знала, что именно.

– Дженна, это уже не важно.

Я встаю, зажав блокнот под мышкой.

– Если бы кто-нибудь захотел испортить дорогую тебе вещь, я бы помешала. Если бы тебя обзывали, я бы сказала им замолчать. Так поступают друзья. И просто хорошие люди. А ты стояла и смотрела.

– Никто не знал, что делать, – возражает она, заливаясь краской.

– Одри знала. И мистер Эллисон.

– Одри. – Дженна закатывает глаза и раздражённо фыркает, услышав имя моей подруги. – Адди, она странная. Она выглядит не как мы и разговаривает не по-нашему.

– Мне не нужно, чтобы мои друзья выглядели как я, – резко отвечаю я. – Или так же разговаривали. Мне не нужно, чтобы им нравилось то же, что и мне. И мне даже не нужно, чтобы они думали как я. Но мне нужно, чтобы они заступились за меня, если кто-нибудь захочет написать гадость на книжке, которую мне подарила сестра.

Я прохожу мимо Дженны и перепрыгиваю через забор. И не оглядываюсь.

⁂

Киди, кажется, уже лучше. Наконец-то.

Мама, папа, Киди, Нина и я гуляем в джуниперском лесу. Мы хотим посмотреть на дерево, которое тревожит меня уже столько недель.

Мама с папой, конечно, не обрадовались инциденту с Эмили. В школе назначили встречу, но родители Эмили всё отменили, когда та в конце концов призналась, что это она написала то слово и порвала мой тезаурус. Мама с папой написали на мисс Мёрфи жалобу. Теперь, когда погода портится, мы с Одри всё чаще обедаем в библиотеке, и я попросила мистера Эллисона помочь мне закончить речь к собранию комитета.

И вот мы всей семьёй идём по лесу и наслаждаемся последними осенними днями.

– Нельзя, чтобы подобное повторилось, – решительно говорит мама.

Я киваю:

– Я знаю. Не нужно было драться.

– Я вообще-то не это имею в виду, – говорит мама. – Я знаю, что ты раскаиваешься. И понимаешь, что так себя вести нельзя. Но Эмили поступила отвратительно.

– Это точно, – хором отзываются папа и Киди.

– Она сделала это нарочно, чтобы тебя обидеть, – продолжает мама. – Если бы ты поступила так по отношению к кому-нибудь, я бы очень встревожилась.

Да уж, мне никогда даже в голову не приходило портить чьи-то вещи и писать на них нехорошие слова.

– Я просто случайно кое-что увидела, – говорю я, и все смотрят на меня.

– Что? – напряжённо спрашивает мама.

– Когда я была в книжном, пришли Эмили с папой. – Я опускаю взгляд. – Её папа вёл себя довольно грубо и велел Клео заказать несколько книг для малышей, потому что Эмили плохо читает и отстаёт от остальных.

Мама шумно вздыхает и качает головой.

– Ну, это кое-что объясняет, – говорит папа.

– Она нападает на тебя, потому что ты очень хорошо читаешь, – объясняет Нина. – Люди вроде неё обычно так и поступают. Издеваются над тем, что у других получается хорошо. Потому что сами так не могут.

Мне это не кажется очень уж логичным. Как и всё, что касается унижения других.

– Адди. – Голос у мамы строгий, но она не сердится. – До этого случая с тезаурусом Эмили оскорбляла тебя, обижала?

– Ну, – мой мозг воспроизводит воспоминания, проигрывая их, как в кино. – Пару раз она назвала меня тупой. И сказала, что никто не хочет со мной обедать. И что сотни лет назад меня бы сожгли как ведьму.

Издав странный звук, мама замирает как вкопанная. Папа тут же сжимает её плечо, и они безмолвно переговариваются, но я, как всегда, не понимаю, о чём.

Киди отбрасывает назад волосы и смотрит на меня, её лицо уже не такое бледное.

– Адди, что делали жители Джунипера, когда их соседок ложно обвиняли в ведьмовстве и выволакивали из домов?

Кажется, это вопрос с подвохом.

– Что делали? – переспрашиваю я.

– Да, что они делали?

– Ну… Ничего.

– Вот именно!

Я вспоминаю, как стыдно и больно было Нине, потому что она молчала, пока её друзья издевались над Бонни и Киди. Думаю о том, что чувствовали ведьмы, когда их тащили через этот лес и когда они, оглядываясь, видели лица тех, кого знали, возможно, всю жизнь.

– Все твои одноклассники просто смотрели и ничего не сделали, – продолжает Киди.

– Кроме Одри, – шепчу я.

– Я бы предпочла, чтобы меня сожгли как ведьму, чем стоять и смотреть, как сжигают других. – Киди пинает пару подвернувшихся под ноги камушков.

– Никто больше никого не сжигает, – отрывисто говорит мама и оборачивается ко мне. – Адди, если Эмили вела себя так постоянно, нужно было сказать взрослым.

– Ну едва ли она могла пожаловаться своей учительнице, – замечает папа.

– Тогда нужно было сказать нам, – грустно улыбается мне мама. – Ты всегда можешь рассказать нам. Или мистеру Эллисону. Или кому-то ещё из учителей.

Я киваю.

– Просто… Просто я не знала, что взрослые тоже могут издеваться.

Все молчат. Впереди виднеется дерево. Я иду к нему, словно в трансе, радуясь, что никто не следует за мной.

Дерево возвышается надо мной во всём своём демонстративном бессмертии. Ветви сучковатые и угрожающие. Одни такие тонкие, что их легко переломить.

Другие такие толстые, что через них можно перекинуть верёвку.

Я касаюсь коры. Папа говорил, что, распилив дерево, можно узнать его историю. Мне иногда кажется, что я похожа на дерево. Я не всегда могу передать свои чувства словами. Но могу выразить что угодно, когда беру бумагу и ручку.

Без деревьев, даже таких зловещих, не было бы бумаги.

Я вспоминаю, как мисс Мёрфи разорвала мой рассказ. Она не понимала до конца, что делает на самом деле: забирает мой голос.

Я тогда испугалась. Смутилась. Я ругала себя, глядя на слова, которые, как она сказала, написаны отвратительным позорным почерком. Я повторяла себе это, хотя даже не понимала, почему мисс Мёрфи злится, но думала, что она, наверное, права. Она отчитывала меня, а я впитывала её слова. Позволяла им проникать под кожу.

Но она была неправа. Она не должна была так себя вести.

Каждую секунду вне дома я анализирую всё, что думаю и делаю. Вглядываюсь в лица людей: вдруг я сказала что-то не то, вдруг кого-то смутила или обидела.

Я стараюсь занимать меньше места. Я съёживаюсь, опускаю глаза и протягиваю руку, вымаливая хоть каплю сочувствия.

Кто-нибудь хоть раз сделал подобное для меня? Задумываются ли они, как тяжело слышать и чувствовать всё вокруг настолько отчётливо, что иногда из-за этого можно отключиться? Мисс Мёрфи больше заботил мой почерк, а не то, что именно я писала. И ей не понравилось, что я решала примеры своим способом, хотя ответы были правильные.

Её бесило, что я всё делаю по-своему. Что я сама другая. И я позволила её мнению на себя повлиять. И поэтому забросила книгу об акулах.

Стоя перед этим деревом и зная его историю, я крепко прижимаю ладонь к коре. Почти до боли. Я представляю, что вдавливаю в кору все те нарочно сказанные гадкие слова, все мерзкие интонации, закатывания глаз, крики, требования, приказы, жестокий смех, фразы, которых, по мнению других, мне не понять, презрительные взгляды, усмешки, неуважение, крохи терпимости и постоянное нежелание проявить хоть какое-то понимание.

Я вдавливаю всё это в дерево обеими руками и чувствую, как оно вбирает в себя стыд, страх, тревогу.

Наконец, я вдавливаю в него то отвратительное слово, что написала Эмили.

И чувствую, что освободилась. Потому что теперь, после всего случившегося, я знаю: со мной всё нормально.

Со мной всё нормально.

Я никому не позволю тыкать мне тем, что я другая. Я представляю, будто в меня тычут палкой, и выбрасываю эту палку в реку. А потом смотрю, как она, уплывая по течению, исчезает.

Я прислоняюсь лбом к гигантскому стволу.

– Мэри, – выдыхаю я. – Джин. – Ещё выдох. – Мэгги.

Я отскакиваю от дерева, словно меня ударило током, и смотрю на него, тяжело дыша. Теперь оно не кажется таким уж пугающим. И таким могущественным.

Я всё ещё тяжело дышу, когда у меня за спиной появляются мама, папа, Нина и Киди. Они молчат.

Мы впятером стоим у дерева и реки, а прошлое уносит ветер.

Но мы стоим крепко.