Мы молча бредём домой. Наверное, Киди и Нина тоже не знают, что сказать.

– Мне правда жаль, – наконец выдавливаю я.

Нина, слегка потрясённая, смотрит на меня.

– Всё в порядке, Адди. Ты поступила нехорошо, но мы знаем, что ты об этом сожалеешь.

– Ты поступила… точно так же, как поступила бы я, – шепчет Киди, и мне становится чуточку легче.

Киди тяжело дышит и выглядит совершенно изнурённой. И говорит медленно.

– В любом случае, – вздыхает Нина, – я рада, что ты понимаешь: так нельзя.

– Почему ты сразу не рассказала? – спрашивает Киди. – Ведь это совершенно объяснимо.

– Киди, я не хотела, чтобы ты это слышала, – тихо говорю я в отчаянии. – Не хотела, чтобы тебе тоже было обидно.

Нина прикрывает глаза, словно от боли. Киди сжимает мою ладонь.

– Адди, когда я училась у Мёрфи, то слышала вещи и похуже. Обо мне не беспокойся.

Но я не могу не беспокоиться, видя её усталые глаза, потрескавшиеся сухие губы и бледное лицо. С Киди что-то не так. Уже некоторое время. Я не могу выразить это и не знаю, как ей помочь, но я всё вижу.

– Адди, можно поговорить с тобой наедине?

Нас с Киди удивляет этот вопрос.

– Конечно, Нина.

Киди идёт домой, а мы с Ниной садимся на старую каменную ограду. Нина смотрит вслед Киди, и на её лице отражается моё беспокойство. Киди двигается медленно и осторожно, как будто каждый шаг стоит ей колоссальных усилий.

Мне страшно за неё.

Я уставилась под ноги: вдруг Нина решит снова меня отчитать? Но нет. Некоторое время мы молчим. Вокруг нас с шумом мечется октябрьский шотландский ветер.

– Адди, мне очень жаль, – наконец начинает Нина. Из-за ветра её почти не слышно. – Мне так жаль.

– Почему? – я совершенно озадачена.

– Эта женщина. – Нина качает головой. – Просто ужасная женщина. Она всегда так к тебе относилась?

– Я ей сразу не понравилась, – признаю я. – Не знаю почему. Мы просто не ладим с ней так, как с мистером Эллисоном.

– Всё потому, что она агрессорша, Адди, – решительно говорит Нина. – А такие, как Эмили, плохо относятся к тебе, потому что мисс Мёрфи позволяет себе то же самое. Вот и другие, глядя на её поведение, думают, что им тоже можно.

Вероятно, так и есть.

– Прости, что заставила тебя сниматься в том ролике, – добавляет Нина. – Прости за всё. Я была не очень-то хорошей сестрой.

– Нет, Нина, неправда.

– Правда. Я… Мне всегда было трудно принять, что у вас с Киди особая связь.

– Но ведь вы с Киди близняшки.

– Да, но это не то же самое. У вас есть свой язык, свой особенный шифр. Я всегда чувствовала себя лишней.

– Но ведь именно так мы иногда чувствуем себя в этом мире, – пытаюсь объяснить я. – Поэтому мы и есть друг у друга. У нас свой шифр, потому что остальные иногда общаются так, что мы их не понимаем.

– Я знаю, – заверяет Нина. – Знаю. И я рада, что вы есть друг у друга. Просто… Иногда это тяжело.

Она шмыгает носом.

– Я просто не хочу, чтобы ты проходила через то же, что и Киди, понимаешь?

– В каком смысле?

– Я… – На этот раз это Нина не может посмотреть мне в глаза. – Я не понимала, как трудно ей приходилось. Мы учились в разных классах. У меня вела миссис Брайт, которая обожала всех детей. Всегда подбадривала нас, читала нам, дарила подарки в конце каждой четверти. А у Киди была… Она.

Мисс Мёрфи.

– У меня было столько друзей, – смеётся Нина с горечью. – Знаешь, это я решала, кто у нас в компании крутой, а кто нет. Все хотели со мной общаться. Я казалась себе такой значимой. И когда другие удивлялись, что мы с Киди сёстры, я с ними соглашалась. Поощряла это.

Я молча слушаю Нину.

– На четырнадцать лет мама организовала нам общий день рождения. Киди изо всех сил её отговаривала, но мама настояла. Я позвала свою компанию. А к Киди пришла только Бонни.

Кажется, я что-то припоминаю.

– Все мои друзья над ними издевались, – хрипло говорит Нина. – А я молчала. Но когда они накинулись на Бонни, Киди им показала. Она была в ярости! Ей было плевать, что скажут о ней, но она никому не позволяла оскорблять Бонни.

Кажется, вскоре после этого Бонни с мамой вернулись в Англию, в Нортгемптон. И через несколько месяцев её забрали. Я думаю о том, как Нина сидит за столом на нашей кухне и молчит, пока Киди разбирается с её друзьями. Думаю о своих одноклассниках, которые не помешали Эмили порвать мой тезаурус и написать то ужасное слово.

– А я, – теперь Нина тихо плачет, уставившись вдаль с отсутствующим видом, – я ни разу ничего не сказала. Ни разу не помешала своим типа друзьям. И где они теперь? Поступили в колледжи и университеты, и больше мы не общались. Ни звонков, ничего.

Её плечи трясутся.

– Киди никогда не бросала Бонни. – В словах Нины и гордость, и боль. – Никогда. И никогда не бросит.

Она пинает камушек.

– Киди лучше, чем все они вместе взятые. И всегда была.

Я смотрю на Нину и по тому, как блестят её глаза, понимаю, что ей грустно. Но на этот раз я точно знаю, что надо сказать.

– Нина, я тебя люблю. Мне не нужно, чтобы ты была как Киди. Я люблю тебя за то, что ты такая, какая есть.

Нина разражается громкими рыданиями. Я в ужасе вскакиваю:

– Я сказала что-то не то!

– Нет, всё хорошо, – сквозь слёзы улыбается Нина. – Извини. Я тоже тебя люблю, Адди. Такой, какая ты есть. Ну разве что без драк.

Я смеюсь.

– Можно тебя обнять? – спрашивает Нина.

– Только быстро!

Нина не спорит и быстро, но крепко обнимает меня. Я не помню, когда такое было в последний раз.

Но неважно – главное, что это происходит сейчас.