В пятницу умерли все.

Хотя и не сразу.

Мне одиннадцать. На улице август, а в доме ремонт. Это как будто бы все, что нужно знать о том беспредельном и о том закрытом мире, в котором может жить только ребенок.

Папа отвез маму в профилакторий. Я этого слова выговорить не могу, поэтому говорю «санаторий» или просто «туда».

У нас частный дом, разделенный надвое. В одной половине живут бабушка и дедушка, в другой – я и родители.

Бабушка и дедушка спят на разных постелях в разных комнатах. Это странно, потому что двое женатых взрослых обычно спят вместе. Но в бабушкиной постели только фанера между тонкими матрасами и иногда томится рисовая каша под подушкой, поставленной острым краем вверх. Дедушка обычно на твердом диване, иногда на сундуке. Это чтобы спина здоровее.

Дедушка – хирург.

Родители спят в одной комнате и в одной кровати. Я сплю одна. На ночь папа закрывает ставни, и темнота застывает, как мед в трехлитровой банке, которую привезла тетя Наташа. На улице не горят фонари – их там нет. Нет никаких звуков, поэтому любой шорох звучит опасно.

Иногда папа храпит.

Мне страшно спать одной.

Мне многое страшно, потому что дедушка считает, что ребенка нужно готовить к тому, что мир – хреновое место. В том августе я об этом еще не знаю, мне об этом расскажут в другом августе – через двадцать лет.

В нашей половине мы с папой делаем ремонт – клеим обои в моей комнате, красим рамы и пол.

Я люблю красить, потому что можно придумывать разное. А еще потому что хвалят, ведь я все делаю ровно.

Сегодня у меня два окна и половина гаражных ворот. Из-за краски на нашей половине ночевать нельзя, поэтому мы с папой спим у бабушки с дедушкой. Я и папа на раскладушках. Это немного странно, но мне нравится. Папе как будто не очень.

Перед сном мы смотрим «Последние известия» на большом выпуклом телевизоре. Над телевизором икона. Ее я тоже боюсь, ведь, если буду плохо себя вести, попаду в ад.

Икона следит.

В «Последних известиях» обычно сидит женщина. Бабушка ласково называет ее Катенькой, наверное, они знакомы.

Меня бабушка редко называет ласково. Наверное, потому что мир хреновый и надо учиться этому с детства.

Катенька говорит, что произошло ЧП на подлодке и что туда срочно отправлены спасатели.

На следующий день папа уезжает по делам. Я встаю, потому что долго в кровати лежат только больные.

У бабушки с дедушкой нет крана с водой, есть только умывальник с продолговатым носом. На него нужно надавить, и польется вода. На нашей половине кран с водой уже есть. Но она только холодная. Зимой – ледяная. Поэтому даже через двадцать лет умываюсь, выкручивая холодную до предела.

Я завтракаю и сама развожу краску ацетоном. Получается жидко, но где взять еще краски, чтобы развести ее в обратную сторону, я не знаю, поэтому крашу как есть.

Когда я заканчиваю вторую часть гаражных ворот, бабушка зовет обедать. На обед куриный суп с лапшой. Дедушка шумно прихлебывает и повторяет: «Ах, добро!»

После обеда орешка.

У бабушки на шкафу стоят две стеклянные вазочки, в них орешки со сгущенкой. Они там уже месяц с какого-то святого праздника, который я не помню. Иногда мне выдают по одной.

Бабушка пережила блокаду.

Орешка твердая и давно невкусная. Вареная сгущенка в ней потрескалась, но я все равно говорю «спасибо» и бегу на улицу. Правда, не совсем на улицу, а в наш двор. Он небольшой – помещается ровно две машины буквой «Г». И еще прицеп, приваленный к стене дома. У него торчат колеса – он похож на перевернутого жука.

Я катаюсь по двору на велосипеде – не выхожу за ворота, потому что там опасно. А еще потому, что я поссорилась с соседскими пацанами. Они соорудили шлагбаум, а я смотрела «Зену – королеву воинов», «Команду “А”» и «Сейлор Мун», поэтому боролась за свободу и справедливость и была против шлагбаумов. Сломала его. Потом у меня были разборки с пацанами, а еще потом были разборки папы с их отцами.

Зря.

Во дворе кататься не очень интересно и совсем неудобно разворачиваться, но это как будто бы спокойнее, чем идти за ворота. Там могут обидеть.

Наверное.

Вечером у нас рисовая каша из-под подушки, а потом Катенька и «Последние известия».

Катенька говорит, что продолжаются спасательные работы. Наши справляются хорошо, поэтому помощь британских, то есть английских, спасателей не нужна.

На следующий день мы с папой едем покупать арбуз под мостом. Там рынок, и там дешевле.

Папа оставляет меня в машине и уходит. Я сижу и боюсь, что меня украдут, потому что плохое случается очень часто.

Потом мы едем к маме в санаторий. Она там много гуляет, читает и отдыхает. Мне там скучно, зато есть качели.

Днем папа чинит машину, а я играю. На огороде за домом есть большой бак с водой для полива. Я мечтаю быть русалкой, поэтому все мои игры про подводное царство. Там плавают мои игрушки из киндер-сюрпризов, листья и машинки. Иногда я просто достаю из воды попавших туда мотыльков, жуков и даже кузнечиков. Кладу их на солнце, и через некоторое время они высыхают и исчезают.

Наверное, это тоже спасательная операция. И мне тоже не нужна помощь британцев, которые англичане. Хотя иногда игрушки уходят на дно бака. Я их достать не могу – рука короткая. А еще страшно, потому что не видно, что там внизу. Тогда зову папу.

Вечером я крашу рамы белой краской и придумываю себе разное. Про русалок, которые спасают моряков тоже.

Потом Катенька рассказывает, что по обшивке корпуса кто-то стучит. Я смотрю и переживаю со всеми, хотя не до конца понимаю почему.

Утром папа отвозит меня к маме. Это против правил. Против правил мама оставляет меня на ночь, против правил она приносит мне еду из столовой, и против правил я иногда хожу с ней в бассейн. Я люблю нырять и плавать под водой. Но вечером приходит мамина подруга и говорит, что для детей такое опасно. С тех пор я так не делаю. И даже плаваю плохо.

Даже спустя двадцать лет.

Пока мама читает на балконе, я смотрю телевизор. Не Катеньку, а всякое интересное, что у бабушки с дедушкой нельзя. Поэтому не знаю, как там подлодка и спасатели. И как будто бы не хочу знать.

Следующим утром у мамы процедуры. Днем мы с ней гуляем по парку. Спускаемся к небольшому озеру. Там мужчина раздевается догола, и мы быстро идем дальше.

Мама против правил проводит меня в соляную пещеру. Там нужно сидеть и дышать полчаса, но, кажется, целую вечность.

Через двадцать лет я буду платить за это большие деньги и злиться, что туда водят детей.

Папа забирает меня после обеда. Он покрасил почти весь пол в зале и на кухне. Осталась только дорожка. Я прошу закрасить ее, потому что такой краской еще никогда не красила. И никогда не красила пол.

Пол красить удобнее, чем рамы, – нет выступов и стекол, просто ровная поверхность. Я задумываюсь о Сейлор Мун и русалках. И немножко о людях, которые стучат внутри лодки, и закрашиваю себя в угол.

До двери остается несколько метров, но кругом окрашено – не перепрыгнуть. Ошибаться так стыдно, и было бы так хорошо, чтобы про меня забыли, пока не высохнет пол.

Но темнеет. Скоро крутое яйцо на ужин и Катенька.

Я аккуратно наступаю на свежую краску и закрашиваю островок, на котором стояла. Потом свои следы. Потом снова следы. И еще раз свои следы. Мир слишком опасный – ошибаться нельзя. И так до входной двери.

Потом тайком оттираю краску с подошв кроссовок и бегу на огород.

Там, в баке с водой, за два дня умерли все.

И успели налететь и наползти новые. Я быстро вытаскиваю их и раскладываю на перевернутой вверх дном ржавой лейке.

Лук пошел в стрелку. Огурцы горчат. На пионах муравьи. Через пару недель я понесу их в школу. Пионы и муравьев.

Вечером противное яйцо с солью. И Катенька, почему-то тоже противная. Она говорит, что спасти не удалось.

Никого.