Умер нормально, совсем просто. Третьего дня, в среду, Валентина моя попросила привесить гардину в спальне. Ну так, не вполголоса попросила. Не тихо. Гардина эта с прошлого ноября жердилась и выпиралась за кухонной шторой. Иногда подло выпадала оттуда. Ну и в среду тоже.

Ну взял стол, поставил на него табурет. На табурет еще табурет.

Крепко.

Залез.

Занес карандаш разметить и упал немного. Ну нормально – руки-ноги целы.

Просто как будто толкнули сильно, и весь воздух наружу.

Просто вместе с душой.

Ну и летаю я под потолком, в районе люстры (плафон один перегорел, только заметил), смотрю на себя внизу. Кровяка жижно, лениво так вытекает из головы прямо на ковер. Вбегает Валентина моя. Руками взмахивает, как будто хочет ко мне подлететь. Но не летит – бежит к ковру. Хотя там можно не бежать, можно пешком уже.

Потом видит меня у люстры. Смотрит несколько раз то на меня на полу, то на меня под потолком. Ну, белеет и оседает на кровать.

– Валентина, ты не волнуйся, главное, – говорю. – Тебе волноваться нельзя. Все нормально.

Валентина лежит немного, потом приоткрывает один глаз и смотрит.

– Все у тебя не как у людей, – снимает с ноги тапку и прицельно кидает в меня. – Сгинь!

Я уворачиваюсь – тапка надевается на плафон. Хочу снять, но руки все сквозь и сквозь.

Валентина скатывается с кровати на пол, подползает к бывшему ко мне и начинает рыдать. Ну, я не мешаю, конечно.

Через некоторое время в Валентину возвращаются цвета.

– Нормально? – спрашиваю.

– Нормальнее некуда, – отвечает. Гладит бывшего меня на полу. – В скорую, наверное, надо?

– Ну позвони, – отвечаю.

Нескоро приезжает крупная такая нескорая женщина; в руках у нее чемодан с облезлым крестом. Ну а куда торопиться – Валентина по телефону сказала, что торопиться уже поздно. Женщина с чемоданом нормально так на все реагирует, без драматургии. Смотрит на меня на полу и на потолке. Говорит, что смерть зафиксировать не может, потому что фиксирует некоторую жизнь.

– Да это не жизнь! – возмущается Валентина.

– Как и у всех, – говорит женщина и уходит вместе с чемоданом и облезлым крестом.

Валентина еще немного плачет, потом засыпает с бывшим мной на ковре. Я стараюсь спуститься к ней, но сложно себя располагать в пространстве. Неудобно. Как будто в планке стою.

Наутро снова обретаю себя на потолке. Валентина гремит кухней. Неловко перемещаюсь туда.

Валентина вытаскивает из холодильника йогурты, томаты, соленья, кетчупы и всякое другое, что не еда, но может ею стать.

– Валентина, ну ты чего? – тихо спрашиваю я.

Она вздрагивает и ударяется об холодильную дверь.

– Тфунапугал, – садится на табурет. – Да я тут подумала, что надо тебя прибрать, а то стухнешь.

– Ну нормально.

– Надька мне недавно рассказывала, что к бабке ходила. Хорошая бабка: все знает, все посмотрела, все рассказала, все сняла. Хорошая. Может, и нам к ней?

– Ну нормально. Давай.

Валентина приволакивает бывшего меня к холодильнику и начинает туда складывать. Сложно, конечно, но она у меня сильная женщина. Морально и физически.

– Валентина, ты прости, что помочь не могу.

– Я привыкшая. – Валентина закрывает дверцу – не закрывается. Открывает, убирает бывшую мою руку поглубже. Нормально.

Поскольку никакая одежда или камуфляж на мне не держатся, решаем пригнать с Валентиновой работы продуктовую тележку на колесах и уже ее накрыть простыней в крупный застиранный цветок.

Это у нас получается. Так и едем к бабке.

Бабка эта необычная. Обычные живут в глуши, а эта живет в новом квартале «Новая жизнь». Это в трех остановках от нас. Нормально, можно пешком. Ну, мы с Валентиной идем.

Валентина закатывает меня с тележкой в грузовой лифт. Двери долго думают, прежде чем закрыться. Едем.

Вдруг лифт дергается, свет тухнет, и все затихает.

– Нормально все, не паникуй, – говорю, – надо кнопку нажать.

– Не видно ж. Посвети.

Валентина снимает простыню с тележки. От меня становится светло. Холодный такой свет, как от больницы или от городской администрации. Ну нормально.

Валентина тыкает в кнопочный бок лифта. В колокольчик. Но колокольчик не нужен – лифт взбрыкивает и сам продолжает ехать.

Бабка открывает не сразу и оказывается совсем не бабкой, а женщиной средних лет в ярком макияже.

– Вижу, беда у тебя, – сразу определяет женщина-бабка.

Валентина моя кивает, снимает простынку в крупный застиранный цветок.

Женщина-бабка смотрит на меня, потом долго верещит на одной ноте и пытается сбежать внутрь квартиры. Запинается о порог, падает громко.

Соседи вызывают полицию.

Мы с Валентиной не пытаемся скрыться с места преступления и честно все рассказываем. Полицейские скучают, матерятся и все записывают. Дают подписать Валентине, потом мне.

«С моих слов записано верно».

– Подпиши, – дают мне ручку. Ну а я не могу.

– Вы извините, я бестелесный.

– Нет тела, нет дела, – говорят.

Полицейские забирают ручку и уходят.

Женщина-бабка с ударенным об пол лицом уже слегка пришла в себя и даже готова давать платные и не очень советы.

– У него какое-то неоконченное дело, – говорит женщина-бабка. – Надо все закончить, тогда и упокоится.

Валентина моя кивает.

– Ну или похоронить попробуйте. Тоже иногда помогает.

Сначала мы с Валентиной досматриваем все сериалы, которые когда-то не досмотрели. Нормально, но не помогает. Потом ходим в разные места, куда все время хотели, но все время некогда было. С местами сложнее – тележку не везде пропускают.

Думаем про путешествие, но денег пока не хватает. Немного отчаиваемся.

Как-то вечером Валентина забывается и ставит недоеденный йогурт в холодильник. Бывшему мне на ухо. Морщится недовольно, но оставляет как есть. Все равно рядом уже сосиски и картофель.

Валентина тыкает в бывшего меня пальцем.

– Хоронить тебя надо.

– Ну, давай, – соглашаюсь я.

Вечером ложусь в кровать рядом с Валентиной. Со своей стороны. Она ворочается, чешется, вздыхает.

– Очень ты сильно светишься. Мешаешь.

– Ну да, – говорю я и иду в ванную. Играю там с вытяжкой – вою в нее и дую.

Приезжают похоронщики. Шумные, плотные, краснощекие. Я снова ухожу в ванную. Пытаюсь играть с водой. Иногда нормально так получается.

Похоронщики размораживают бывшего меня, но с окоченелостью справиться не могут.

– Хозяйка, давай мы его так? Ему уже без разницы.

Валентина заглядывает ко мне, как бы спрашивает разрешения.

– Ну нормально, – отвечаю.

Валентина кивает им.

Похороны проходят конвейерно – ну это понятно, зима. Потом все садятся в микроавтобус, дуют теплым на руки и едут в кафе. Самые близкие знают о моем развоплощении, но почти со мной не разговаривают. Пару раз спрашивают, не больно ли мне. И про дальних их родственников, которые уже умерли.

Говорят нечокательные тосты. Скорее официальные, чем горькие. Валентину приобнимает мой сослуживец Володька. Утешает. Двоюродный брат закусывает короткий тост и зовет меня в коридор.

– Братка, ты иди, мы тут лучше сами погорюем. По-человечески.

– Ну так, а я не человек?

– Да неловко нам при тебе, смущаешь.

Он пихает мне пятисотовую бумажку. Я от растерянности беру.

Беру и иду на улицу. Сажусь в такси и еду домой. Таксист не удивляется – за рулем уже двадцать лет.

Дома темно и тихо. На ковре пятно. Ложусь в него головой, смотрю в потолок.

«Ну и не жалко, – думаю. – Ну и ничего меня здесь не держит».

Лежу дальше. Потом встаю и перемещаюсь в пространстве за карандашом.

Подлетаю под потолок.

Отмеряю, сверлю, вешаю, неровно, поправляю.

Исчезаю.

Нормально.