В этот вторник обязательно кто-то умрет. Но не совершенно утром. Скорее когда сумерки обрастут фонарями.

«Это всего лишь человек», – думает она. Но руки все равно потеют. Слюна густеет и как будто цементирует язык. Наверное, отсюда вечное косноязычие Анны, которое не лечится ни одними курсами ораторского мастерства.

– Мы рассмотрели вашу просьбу о переводе.

Анна не успевает спросить – он уже отвечает:

– И все ваши тесты тоже внимательно изучили. Первоначальные и повторные.

Он смотрит на страницы, беззвучно шевелит губами. Подвижность его растопыренных усов вызывает брезгливый ужас, что-то связанное с инсектофобией. Она не дышит, чтобы не спугнуть.

– Ну а чего бы вы хотели, Анна Владимировна? – Он закрывает папку и завязывает тканевые веревочки на слишком аккуратный бантик.

– Дайте мне что-то более созидательное. Целительное. Я больше так не могу.

Он приглаживает свои неприятные усы и долго молчит. И она молчит, хотя заготовила так много красивых и убедительных доводов. Но уже понимает, в каком виде продолжит свое существование.

– Вы знаете, я тоже так больше не могу. Очень жаль, но вам отказано.

Она кивает. Встает, цепляется ремешком сумки за край стула, долго извиняется.

– До свидания.

Он не отвечает. Смотрит в потолок поверх нее.

Анна выходит из покрытого струпьями побелки здания. Смотрит на часы. С Площади Александра Невского до Технологического института хорошо. Почти даже удобно – обойдется без львов.

На работе Анна пытается закончить отчет, но строчки плывут от назойливого желания Наташи заболеть.

Никто на самом деле не хочет заболеть по-настоящему, не просит об этом. Не молится о воспалении легких или о раке. Но люди неосознанно просят простуды. Особенно взрослые люди. Особенно взрослые уставшие люди. Они просят о любой возможности отдохнуть и побыть слабыми.

Наташе за соседним столом это очень нужно. Ее мысли – почти молитва. От них невозможно отгородиться.

Поэтому Анна встает, берет копченую чайную кружку и проходит мимо стола Наташи. Как будто случайно касается.

И все. И уже через пару часов Наташа почувствует слабость и легкий озноб. И завтра не придет. И до конца недели тоже.

Зато Анна сможет вернуться к отчету. Хорошо бы закончить его пораньше, потому что после работы ехать к бабке.

И лучше бы ехать.

Анна вылетает из офиса не просто позже, а прямо совсем поздно. Говорит что-то злое и короткое; не слышно – ветер. Идет к самому грустному в мире льву у Морского университета. Гладит его нежно.

Ей это до сих пор немного странно. Хотя в Петербурге немодно удивляться – в старых городах, как и у старых людей, уже давно ничего не происходит впервые.

Анна гладит холодного каменного льва и шепчет ему на ухо:

– Проведи проводами пролетами прогонами пропастями проселками проемами; пронеси промеж промоин провалов прорех прорубей; проползи проберись проскочи пробейся; не дай пропасть.

Ее дед так ходил между статуями Ленина. Ходил сам и ее научил. Он сильнее был – мог из города в город перемещаться. Она не умеет – она только по львам, и то после кровь совсем холодная. А еще недавно нашли камни в почках. «Точно из-за проклятых львов», – думает Анна.

Она вываливается изо льва на барельефе по пятой линии. Хорошо, что снег и падать не так больно. Голова тяжелая и гулкая, почти как после метро. В «Севере» покупает одноименные пирожные. Бабка их любит. В очереди касается худого мальчика – он молится о простуде. Ей хочется думать, что из-за контрольной, а не из-за проблем с одноклассниками. Когда-то она пыталась спасти их всех.

В двушке ее бабки царство ковров, хрусталя и телевизоров. В красном углу 3D-картинки – то ли иконы, то ли партийная верхушка, то ли эстрадные звезды – не разобрать. С кресла, из-за стола и с дивана смотрится по-разному.

– Не все так однозначно, – говорит бабка. – Вырастешь – поймешь.

Бабка управляет телевещанием и отвечает за порождение новых богов.

Дед доживает во второй комнате. Он был партийным богом. Гигантом. Элитой. А сейчас лежит усохший и серый, как забытая в холодильнике морковь. Проросший волосами в самых странных местах.

Хорошо, что уже не пахнет. Раньше вонь была непереносимая.

Антон, старший брат Анны, уже давно сидит на бабкином диване и смотрит телевизор. Антон не терпит опозданий, поэтому всегда выходит заранее. И других заставляет.

Антону особенно не молятся, но тревожную веру в него передают из поколения в поколение. Сомнительное приданое – Анна бы такого не хотела.

Приходит отец Анны, отец Антона, отец Эдика, сын бабки и сын деда – Алик.

Анна как-то просила его забрать заказ у метро. Нужно было придумать четкое описание. «Могучий, – сказала она. – Вы поймете».

Еще ему подходило описание «твердо стоит на ногах». Но только в переносном смысле, потому что стоял он, как правило, не особенно твердо.

Алика немного подкосили десятые с разнообразной химией, но время все расставило по своим местам. За отца Анна никогда не опасалась. Особенно в Петербурге.

– Ну что, шампусика? – Алик потирает огромные ладони в предвкушении.

Анна ненавидит этот жест.

– Ну что ты так смотришь, малая? Я бог радости и веселья!

– Пап, ты бог пьянства. Не путай, пожалуйста.

Он машет на нее рукой – он в восхитительном предвкушении.

Эдик ковыряется в тарелке. Антон остается сидеть на диване – стол получается ему по плечи. Анне кажется, что голова Антона лежит на блюде с картофелем. Бабка раскладывает перед собой приборы и пульты от всех телевизоров. Все телевизоры в доме включены и бубнят не в такт. Анна физически ощущает неправильность своего здесь присутствия.

– Ну! – Алик поднимает запотевшую рюмку. Ему нравится холодная немота в пальцах. – Давай уже, хвастайся!

Бабка смотрит выжидательно. Вся их нескладная божковая семья надеется на лучшее будущее, связанное с Эдиком.

– Бог парковки, – тихо говорит Эдик. Ему хочется, чтобы они не расслышали и просто продолжили есть и пить.

– В смысле? – Алик ставит рюмку на стол. Это очень плохой знак. – А с айти что? Говорили же, что будешь богом приложений? Или чего там? Бабка? Говорили же?

– Да погоди, не ори. – Она в нетерпении машет на Алика. И даже делает телевизор потише. – Касатик, ты повтори бабушке. Бабушка плохо слышит.

– Сказали, что я бог парковки. Они сказали, что это очень перспективно. Что буду жить в центре. И вообще, со временем может быть релокация в Москву. Там это очень востребовано.

Алик молча выпивает. Занюхивает коркой и брезгливо отбрасывает ее на тарелку.

Дед сдавленно мычит из спальни. Никто не обращает внимания.

Анне жалко Эдика.

– А мне кажется, это очень круто. Особенно сейчас, когда количество машин только растет, – говорит Анна.

Эдик благодарно кивает.

– Да хуйня это все! Драндулеты эти ваши. Брички, паровозы, аэропланы – где они все? Вот там же будут и автомобили. Бабка, ну что ты молчишь?

Бабка поджимает набрякшие губы. Антон выравнивает приборы перед собой и начинает пальцем собирать крошки со скатерти. Он уже просчитал все возможные плохие исходы. И ужасные тоже. Тревожность требует расчетливости.

– Ладно, – говорит бабка, – в следующий раз повезет. Ну-ка встань. – Бабка сгоняет Антона с дивана-книжки. В два щелчка раскрывает его.

В ящике для белья лежит маленькая девочка. Замерзшая, как окорочок в дальнем углу морозилки.

– Вот. Седня в морге своровала. Хорошая заготовка для бога. Может, на этот раз что путнее получится.

– А этого мы что, зря кормили? Ни хуя, – говорит раскрасневшийся Алик. – Поехали к тому усатому, который там все решает. К решале, короче.

Анна не помнит свою прежнюю семью. Помнит, как проснулась в диване-книжке и как стала жить с этими.

Алик быстро одевается и торопит всех. Кладет бутылку в карман.

– Погнали! Слышь, машинковый бог, машинку нам организуй. Не по львам же нам шляться.

Иногда Анна размышляет: «Почему бог пьянства именно такой? Ведь в Петербурге можно пить как-то более утонченно и красиво. С эстетическим налетом тоски».

Приезжает такси. Антон не может понять, хочет ли он ехать. Садится и выходит из такси. Снова садится.

– Нет, я на метро лучше или трамвае.

– Потерянное поколение, – бухтит Алик и с шутовским поклоном предлагает Анне садиться.

И они едут.

– Что?

– Волнушку, говорю, вырастили. Садись давай, – командует он Анне.

И они едут. Бабка спереди, сзади Алик, Эдик и Анна.

Алик сидит за водителем, буквально обнимая его кресло, и контролирует все происходящее. На светофорах болеет за таксиста, как за пилота «Формулы-1». Делает глоток. Предлагает остальным.

Анна морщится:

– Если ты бог чего-то, не обязательно это олицетворять.

– Анка, ты не простуда, ты, блин, геморрой. Его и олицетворяешь, – говорит Алик и снова возвращается к гонке.

Анна расплачивается с таксистом. Извиняется и идет в утренний дом со струпьями.

– Где он тут? – громко и гулко говорит Алик. Алика очень много вообще и в этом тихом здании особенно.

– До конца коридора, последняя дверь справа.

Алик резко открывает дверь и замирает. За его спиной замирает бабка, замирают Эдик и Анна. Подвижным остается только усатый человек. Но исключительно потому, что он чуть покачивается, свешиваясь с потолка. Анна первая приходит в себя и кричит:

– Держи его за ноги!

Она подлетает к тяжелому столу, с трудом сдвигает его и вскакивает. Канцелярским ножом перерезает провод.

Человек падает на Алика. Они вместе лежат на полу. Анна спрыгивает и начинает стучать по его груди. Пытается делать искусственное дыхание. Пробует нащупать пульс. Она уже не думает про ужасные усы. «Пусть он только ими пошевелит», – молится она.

– Я так и знал, – с облегчением говорит появившийся Антон. – Знал, что все будет плохо.

Бабка смотрит почти безучастно. Алик делает длинные глотки из бутылки. Антон мечется по комнате. Эдик без конца спрашивает, чем помочь.

Но Анна не знает чем. Она не умеет лечить. А человек упорствует в своей смерти и не дышит. И не собирается дышать.

Это понимают все.

Почти даже Анна.

В том детстве, которое Анна не помнит, ее спрашивали:

– Девочка, кем ты хочешь стать, когда вырастешь?

– Я хочу стать врачом, – говорила Анна.

– Молодец, – говорили Анне.

В следующем, уже божественном, детстве Анне говорили, что это ее природа, что Петербург не самое плохое место для богини простуды.

По крайней мере, всегда будет работа. Ее не забудут, а значит, она проживет очень долго. Почти вечно.

* * *

На следующий день Анна говорит, что простудилась, и с помощью льва отправляется ко Льву Толстому. Вернее, не к нему, а на его улицу. И подает документы в медицинский.

– Вы уверены в своем решении? Все-таки семь лет учиться, – спрашивают в приемной комиссии.

– Да, – отвечает Анна. – Я хочу стать врачом.

Дальше у Анны со многим будет сложно и плохо. Только вот с профессией и с парковкой все будет хорошо.