4 октября 1939 г. миссис Дин, молодая женщина из Портсмута, записала свой сон для проекта социальных исследований Mass Observation. Целью этого проекта, начатого в 1937 г., был сбор материалов о повседневной жизни граждан Великобритании в виде дневников или анкет. Во время Второй мировой войны это дало ученым возможность выяснить, каким образом новости, пропаганда и ограничения влияют на людей. В сновидении мысли миссис Дин явно заняты войной:
Помню одну фантастическую сцену: кладбище при церкви, почему-то затопленное на метр [густой] темной жижей с плавающими в ней сорняками, веревками и обрывками проводов. Это приснилось мне в ночь после того, как я увидела в газетах фотографии противогазов для детей, и я ничуть не сомневалась, что это стало причиной такой концовки сна.
Мой сын, который мне привиделся в том страшном сне примерно месяц назад, играл на этом кладбище и пропал. Мы сбились с ног в поисках, а жижа продолжала подниматься и покрывать дорожки. В отчаянии я принялась ощупывать сорняки, наткнулась на что-то продолговатое и потянула вверх. Это был мой сын в таком противогазе, как водолаз внутри своего костюма.
От начала до конца я помню только этот сон. Остальные стираются из памяти почти сразу после пробуждения, но я точно знаю, что на мои сновидения влияет война[89].
Это один из сотен подобных отчетов, представленных в организацию социологических исследований. Ученых особенно интересовало, влияют ли на сны, особенно на плохие и тревожные, сводки новостей и пропаганда, рисующая мрачную картину войны.
Эти сны вызывают глубокий интерес, в каждом из них своя история и свои персонажи. Они дают возможность получить представление о том, чем жили и о чем тревожились британцы. Одни представляют собой зарисовки в несколько предложений, записанные лишь для проформы. Другие – длинные, подробные, перескакивающие с одного на другое повествования, авторы которых, кажется, в восторге от того, что кому-то могут рассказать нечто столь личное и странное. Многие сны связаны с войной. Сцены насилия, паники, когда человек прячется или убегает от врага, и описания апокалиптического воя сирен воздушной тревоги перемежаются с обычными сновидениями, в которых люди ходят по магазинам, гуляют в парке, беспокоятся оттого, что не подготовились к экзамену. Кто-то, как миссис Дин, отмечает влияние войны на сон, другие, записывая свои сновидения, не обращают особого внимания на многочисленные образы, связанные с войной. Она фактически вплетается в саму ткань сна, и некоторых участников опроса Mass Observation больше интересуют другие аспекты сновидений.
Нэнси Браун, библиотекарша из Байдфорда, прислала описания нескольких снов. Они довольно короткие, но при этом она весьма увлеченно рассказывает о своих ощущениях. Ее пояснительные комментарии подтверждают, что участившиеся сновидения на тему войны стали почти нормой. Один из самых интересных снов, представленных Нэнси, записан 29 сентября 1939 г.:
Воздушная тревога. Я укрылась в комнате наверху, со мной несколько детей. Они прижались носами к [французскому] окну. Стекло выбило, но дети пострадали совсем чуть-чуть. Мне пришлось перевязать им руки.
Примечание: считаю это результатом субботнего похода [в кино] на «Грозовой перевал»: Хитклиф намеренно просовывает руки в оконное стекло, а затем Флора Робсон их перевязывает.
Фильмы фигурируют в снах Нэнси Браун не раз. Например, после просмотра боевика ей снится Сталин. Но для Нэнси на первый план всегда выходит сама кинолента, а война остается неким фоном.
В отчете, составленном по результатам исследования, специалисты проекта Mass Observation рассуждают о том, являются ли содержание пропаганды и используемые в ней образы причиной того, что в снах присутствуют сцены насилия и жестокости. В разделе, озаглавленном «Применение вышеизложенного материала для управления страной в военное время», авторы предлагают «посредством пропаганды придерживаться некоего серединного курса: не акцентировать добропорядочность немцев, но и не вызывать чрезмерное усиление агрессии, активно упирая на жестокость врага»[90]. Они задаются вопросом, принесет ли изменение тональности пользу обществу: возможно, тогда получится изменить содержание сновидений у граждан – от образов врага к сценам победы Британии.
Сновидения посещают нас во время циклических фаз быстрого сна, становящихся на протяжении ночи все более продолжительными. Считается, что с помощью сновидений наш мозг фильтрует воспоминания и опыт, встраивая в них то, что мы узнали, или повторяя то, что видели и о чем думали в течение дня. Это может быть нечто обыденное или фантастическое, обрывки образов или полноценные повествования, картины яркие или монохромные. Все мы видим сны по нескольку раз за ночь, даже если после пробуждения не помним их.
История сновидений длинна и сложна и отражает меняющиеся взгляды и специфические с точки зрения культуры идеи и интерпретации. В прошлом сны считали даром богов, пророческими видениями, посещениями демонов или просто результатом неумеренного потребления мяса и вина. В древности куда в большей степени, чем сейчас, они воспринимались как предзнаменования. Вследствие якобы ниспосланных свыше снов люди затевали войны, возводили статуи или переносили их на сотни миль. Явление во сне бога и его послание спящему служило верным признаком значимости и статуса последнего. Нередко отношение к снам как к пророчествам приводило к плачевным последствиям. В книге Роберта Грея «Теория сновидений» (The Theory of Dreams, 1808) автор рассказывает об одном валлийце, которому приснилось, что под камнем у святого источника зарыт клад. Он отправился к источнику, а когда опустил в него руку, чтобы достать клад, его укусила гадюка[91]. Так, во всяком случае, гласит история.
В Викторианскую эпоху большое внимание уделялось рациональному обоснованию и научным исследованиям снов, но одновременно идея о том, что сны бывают пророческими или телепатическими, пережила своего рода возрождение. Один из наиболее примечательных примеров этого связан с частыми в XIX в. полярными экспедициями. Рассказы об Арктике и ее изображения широко печатались и активно обсуждались, и этого было достаточно, чтобы леденящие душу откровения исследователей о жизни в изоляции и перенесенных тяжких испытаниях влияли на умы читающей публики. Например, мемуары Фритьофа Нансена о полярной экспедиции «Самый дальний север» (Farthest North, 1897) читал Зигмунд Фрейд, который тогда мечтал об Арктике. Викторианское общество было очаровано ее инопланетными пейзажами; в рассказах о полярниках часто встречались призраки и необычные тени, мелькавшие на снегу, – явление, по всей видимости, вызванное чрезмерными физическими нагрузками и длительным психологическим стрессом, но тем не менее привлекательное для эпохи страстного увлечения историями о привидениях и готикой.
Однако был один особенно странный тип сновидений, связанный с этим периодом. Если участников экспедиции объявляли пропавшими без вести, викторианская публика со свойственным ей рвением принималась оплакивать их. Тогда-то и стали происходить случаи, когда убитая горем вдова или родственники получали известие о том, что члены экспедиции живы, не от них самих, а от какого-нибудь гражданина, который видел их во сне живыми и здоровыми.
Особенно широкое распространение это получило в тот тревожный и драматичный период, когда бесследно исчезла экспедиция Франклина. Это довольно известные трагические события, но их влияние на британскую общественность обсуждается не слишком широко. В экспедиции, снаряженной в 1845 г. и возглавленной капитаном сэром Джоном Франклином, было два корабля: «Террор» под командованием самого Франклина и «Эребус» под командованием Джеймса Фицджеймса. Перед участниками похода стояла задача исследовать еще не нанесенные на карту участки Северо-Западного прохода – опасного морского пути через Арктику, соединяющего Атлантический и Тихий океаны и в те времена считавшегося жизненно важным для международной торговли. Увенчайся поход успехом, Британия укрепила бы свое звание ведущей торговой державы. Но добиться цели так и не удалось: оба корабля оказались заперты во льдах на территории современной канадской провинции Нунавут. Команда из 129 человек оставалась на борту кораблей больше года, за это время многие умерли, в том числе и Франклин. Фицджеймс и помощник Франклина Фрэнсис Крозье, а также несколько членов экипажа, переживших отравление свинцом, недоедание и воздействие арктических температур, покинули корабли в поисках помощи. Больше их никогда не видели.
Через два года отсутствия новостей в Британии забеспокоились о судьбе пропавших моряков. Начиная с 1848 г. супруга капитана Франклина леди Джейн Франклин убеждала чиновников выделять средства на многочисленные (и крайне опасные) спасательные экспедиции и выплачивать щедрые вознаграждения за информацию. Когда правительство отказалось продолжать поиски и в 1854 г. официально объявило участников экспедиции погибшими, леди Франклин принялась организовывать дальнейшие поиски на собственные средства. Ее горе было ощутимо почти физически и стало популярной темой для разговоров. Тайна исчезновения Франклина и его команды взбудоражила воображение викторианского общества. Скорее из чувства сострадания, чем из желания обмануть, люди, в основном женщины, стали писать леди Франклин о том, что во сне им привиделся ее муж.
Это странное и в каком-то смысле печальное явление подробно описывает Шейн Маккорристайн в своей книге «Призрачная Арктика» (Spectral Arctic). Как сообщает автор, в 1850 г. леди Франклин получила из Саутси письмо следующего содержания:
Во сне я увидела два воздушных шара, летящих высоко, как луна. Я сказала себе: [это] сэр Дж. Франкленд. Я поглядела во второй раз, как шары красиво [поднимаются?], и пока я смотрела, один вдруг исчез, как столб дыма. Второй шар все еще продолжал свой путь и добрался до места, где я увидела обитателей, живых людей. Я видела во сне, как красиво одетая леди смотрела на них, и сказала себе: это леди Франкленд, но больше в этом сне я не видела ничего, только снег падал на обитателей этих двух шаров [так в оригинале][92].
Хотя некоторые из этих писем адресовались непосредственно леди Франклин, интерес к экспедиции настолько возрос, что сообщения об экстрасенсорных снах стали в обход семьи попадать прямиком в газеты. К примеру, в 1848 г. в The Illustrated London News рассказывалось о молодой женщине из Болтона, которая, находясь в состоянии гипнотического транса, утверждала, что во сне «посещает корабли»[93]. Волнующая тайна совпала во времени с популярностью ясновидения и месмеризма и стала чем-то вроде культурного феномена.
По словам Маккорристайна, «смерть [Франклина] несомненно вызвала поразительную гендерно-дифференцированную реакцию, поскольку с экспедицией стали ассоциироваться темы любви и женщин-призраков. Мужское отсутствие и женское (призрачное) присутствие стали связываться воедино в порожденных воображением пересказах истории о гибели экспедиции Франклина». В викторианской Британии, как уже говорилось в предыдущих главах, истории о женщинах, перемещающихся между материальным и потусторонним миром, получили широкое распространение как в художественной литературе, так и в новостных сообщениях о ясновидящих, об экспериментах с призраками и о спиритических сеансах. Предрасположенность женщин к экстрасенсорным снам и видениям объяснялась их повышенной чувствительностью. Но и это еще не все: сенсационные истории о том, как женщины связываются со своими любимыми, застрявшими во льдах, превратились в великолепную мелодраму. Как пишет Маккорристайн далее, «ментальная связь женщин с их возлюбленными-мужчинами преодолевала картографический барьер, переступая даже границы естественного в реальном мире. Такова была сила этой полярной любви, объединяющей души во времени и пространстве…». Среднестатистическому британцу, далекому от реальной трагедии пропавших без вести мореплавателей, трудно было удержаться от обсуждения таких пронзительных, бросающих вызов самой природе историй.
Уилки Коллинз, который, как мы уже видели, интересовался паранормальными снами, явно не остался равнодушен к сообщениям о том, что британцам снятся «Террор» и «Эребус». В 1856 г. в сотрудничестве с Чарльзом Диккенсом он написал пьесу «Замерзшая глубина». Жизнь этого произведения на сцене была недолгой, однако в 1885 г. Коллинз опубликовал оригинальную новеллу – просто краткое изложение сюжета. В ней имеются недвусмысленные намеки на экспедицию Франклина: к примеру, пропавшего капитана зовут Фрэнк. Для пущей драматичности Коллинз вводит ревнивого члена команды в лице Ричарда Вардора. Он обижен на Фрэнка за то, что тот женился на женщине, которую он тоже любит. Клара, жена Фрэнка, воплощает образ отчаявшейся леди Франклин и феномен женщин, заявляющих, что у них есть связь с погибшим экипажем. В какой-то момент Клара погружается в ясновидческий сон и видит следующее:
Наступает тишина, и в этот миг картина меняется. Теперь перед ней [Фрэнк] на айсберге, во власти самого злейшего из своих врагов на земле. Она видит, как он плывет: по черной воде, сквозь пепельный свет.
«Проснись, Фрэнк! Проснись и защити себя! Ричард Вардор знает, что я люблю тебя. Ричард Вардор из мести убьет тебя! Очнись, Фрэнк, очнись! Ты плывешь навстречу своей смерти!» Из ее уст вырывается стон ужаса, зловещий и страшный. «Плывет! Плывет! – шепчет она. – Плывет навстречу своей смерти!»[94]
В книге «Замерзшая глубина» точно передан неподдельный интерес публики к снам об экспедиции Франклина. Это явление весьма своеобразное – и, безусловно, самым тщательным образом задокументированное. Сновидения служили источником надежды (пусть и тщетной) для других людей, их считали способом связаться с любой точкой земного шара – и даже переместиться в нее. И хотя сегодня эти взгляды уже не оказывают на нас такого влияния, одно свойство снов о Франклине никуда не делось: сновидения, как и прежде, эксплуатируют наши тревоги, заставляя проживать пугающие нас ситуации.
Мыслители XIX в. были неравнодушны к взаимосвязи между сновидениями и литературным творчеством. Сны служили источником вдохновения, основой беллетристики. Но и беллетристика, в свою очередь, могла провоцировать странные сны, и таким образом цикл продолжался. Роберт Макниш в книге «Философия сна» (1830) предостерегал от опасностей, связанных с чтением на ночь страшных историй. Он писал: «Если, к примеру, мы внимательно прочитали такие произведения, как “Монах”[95], “Удольфские тайны” или “Невидимый мир сатаны”[96], и за этим последовал приступ кошмара, то ужас спектральных фантомов, которыми наполнился наш разум, его усугубит семикратно. Мы проникнем во все страшные тайны этих сочинений, и вместо того, чтобы притупиться дремотой, они приобретут такую выразительность, коей никогда не могли бы обладать в часы нашего бодрствования».
Далее Макниш сообщает, что особенно часто призраки являются во снах писателям, студентам и философам. Он рассказывает печальную историю современника Кольриджа и Байрона, автора повести «Вампир», писателя и врача Джона Полидори, который якобы принял смертельную дозу лауданума, чтобы избавиться от мучившего его паралича сна (хотя причина его смерти и оспаривалась). У людей такого склада, говорит Макниш, беда с пищеварением из-за малоподвижного образа жизни и «привычки к интеллектуальной или меланхолической рефлексии», что провоцирует яркие и страшные сны. Его личное средство избавления от беспокойных ночей – принять «обычную голубую таблетку». Как ни парадоксально, основным ингредиентом этих голубых таблеток была ртуть – чрезвычайно ядовитое вещество, прием достаточно большой дозы которого вызывает бессонницу, бред и приступы психоза.
Это беспокойство по поводу связи между литературой и сновидениями возродилось в Америке 1950-х гг., во времена общественной паники из-за предполагаемого влияния комиксов на психику. Комиксы, особенно те, в которых есть хотя бы намек на ужасы и жестокость, какими бы скучными мы ни считали их сегодня, осуждались членами американского правительства за поощрение подростковой преступности. Как Макниш предупреждал о том, что готические сюжеты могут напугать читателя, так и публичная полемика вокруг комиксов подводила к мысли, что навеянные этими книгами сновидения способны травмировать детский разум. Споры велись жаркие. В протоколе заседания подкомитета по расследованию правонарушений среди несовершеннолетних г. Нэшвилла (Теннесси) от 1955 г. мы видим, что темой обсуждения стала незримая угроза комиксов. Участники дискуссии сообщают, что дали «образчик» комиксов врачу средних лет, и тот «сообщил, что после прочтения его мучили кошмары». Вообразите только, говорят они, что «будет с разумом ребенка»[97]. В то же время пятью годами ранее статья в американском журнале Newsweek фактически защищала вызванные комиксами кошмары. По мнению так называемых «специалистов в области психиатрии», если ребенок видит плохие сны, спровоцированные рисунками в комиксах, «это очень хорошо, ибо это привлечет внимание к его реальным тревогам и трудностям»[98]. Чего мы не наблюдаем ни у Макниша, ни у борцов с комиксами, так это доказательств, что это не спекуляции. Они не приводят конкретных примеров, как после чтения «Супермена» детям снились кошмары или как после чтения жуткой истории у представителей викторианского общества начинались проблемы со сном. Вероятнее всего, эти «пандемии» проблем со сном использовались критиками как способ продвинуть собственные литературные предпочтения.
Писателем, одобрительно относившимся к темным и пугающим снам, был Роберт Льюис Стивенсон (1850–1894), автор таких произведений, как «Странная история доктора Джекила и мистера Хайда» и «Похититель трупов». Среди работ Стивенсона есть истории как раз из числа тех, что Макниш советует не читать на ночь: в них в изобилии присутствуют готические образы, призраки, вампиры и темнота, таящаяся в каждом из нас, царит атмосфера тления.
В сборник «Через равнины» (1892) Стивенсон включил «Главу о сновидениях», в которой описывает сны как чудесные дары, а не как безумные призрачные тени, порожденные чересчур деятельным воображением. Отдельно он упоминает собственные сновидения, которые часто использовал в качестве материала для своих произведений. У Стивенсона странный, но при этом довольно забавный взгляд на свои сны: он говорит, что их создают и населяют «маленькие человечки», которые «половину работы делают за меня, пока я крепко сплю, и, по всей вероятности, делают и остальное, когда я бодрствую и горячо верую, что делаю это сам»[99].
Маленькие человечки были причастны ко многим сценам из «Странной истории доктора Джекила и мистера Хайда» – зловещей повести о враче, изобретшем диковинный порошок, который превращал его из скромного ученого в примитивного, грубого и жестокого преступника. Но так ли сильно отделены друг от друга эти две личности, как кажется на первый взгляд? Если перечитать историю, помня об интересе Стивенсона к сновидениям, она обретает новый смысл. Нотариус, расследующий дело о ребенке, серьезно травмированном мистером Хайдом, обнаруживает, что не может спокойно уснуть из-за своих фантазий о преступлении. Как пишет Стивенсон, «эта фигура… преследовала нотариуса всю ночь напролет; если он ненадолго забывался сном, то лишь для того, чтобы вновь ее увидеть: она еще более беззвучно кралась по затихшим домам или еще быстрее, еще стремительнее – с головокружительной быстротой – мелькала в еще более запутанных лабиринтах освещенных фонарями улиц, на каждом углу топтала девочку и ускользала прочь, не слушая ее стонов»[100][101].
Суть истории – двойственность личности – весьма интересна с точки зрения сна. Стивенсон рисует доктора Джекила робким интеллектуалом, а Хайда – бесцеремонным дикарем. Однако Хайд и есть доктор Джекил, и следует помнить, что именно Джекил изобрел и принял препарат. В сновидениях с нами происходит нечто подобное, пусть и не столь утрированное, как в повести Стивенсона. Во сне мы менее скованы, и наши действия зачастую диктуются импульсами и инстинктами, а не рациональным суждением. Когда сны особенно яркие, мы ясно видим эту двойственность, даже если от нее нам становится неловко. Например, я во сне гораздо горластее и увереннее в себе, действую решительнее и смело веду себя с людьми, при встрече с которыми в жизни просто оробела бы. Внутренний Хайд есть далеко не у каждого из нас, но, возможно, Стивенсон был прав, предположив, что в наших снах и кошмарах живет другая ипостась нас самих.
Пусть взгляды на функцию и значение сновидений изменились, происходящие ночью драмы по-прежнему завораживают и озадачивают нас. Мы все больше узнаем о том, как работает наш мозг, но сны продолжают иметь культурное значение, особенно с точки зрения того, как мы о них рассказываем. Это небольшие истории, которые мы облекаем в слова, перерабатываем и приукрашаем, чтобы поделиться ими с друзьями в баре или через социальные сети.
Одно из самых знаковых событий в современной истории повествований о сновидениях – труд Зигмунда Фрейда «Толкование сновидений». Впервые опубликованная в 1900 г., эта книга стала культовой классикой, а образ Фрейда часто появляется в кино, анимационных фильмах и книгах, заставляя размышлять над смыслом ночных кошмаров и их персонажей.
Фрейд считается основателем психоанализа – пользующегося особой популярностью способа проанализировать разум другого человека посредством интерпретации бессознательных символов и «масок». На этом основано «Толкование сновидений»: истинные мысли, чувства и подавленные воспоминания человека можно раскрыть через абстрактные символы и мотивы его снов.
Главный тезис работы Фрейда в том, что сны передают наши самые глубокие, сокровенные желания. Они – форма «исполнения желаний». Желание может быть очень простым (вода снится, потому что хочется пить), а может – эмоционально или сексуально окрашенным. Невозможность действовать в соответствии с этим желанием или обсуждать его в период бодрствования причиняет душевные страдания. В сновидениях, согласно Фрейду, содержится масса подсказок к этим желаниям, однако роль психоаналитика заключается в том, чтобы разгадать символы и показать, что за ними прячется.
Одним из первых для представления своей теории Фрейд использует собственный сон, увиденный в 1895 г. Он проводил психоанализ другу семьи, молодой вдове по имени Ирма. Сон этот чрезвычайно жуткий и, по всей видимости, зациклен на теле:
Большая зала – много гостей, которых мы принимаем. Среди них Ирма, которую я беру под руку, точно хочу ответить на ее письмо, упрекаю ее в том, что она не приняла моего «решения». Я говорю ей: «Если у тебя есть еще боли, то в этом виновата только ты сама». Она отвечает: «Если бы ты знал, какие у меня боли теперь в горле, желудке и животе, мне все прямо стягивает». Я пугаюсь и смотрю на нее. У нее бледное, опухшее лицо. Мне приходит в голову, что я мог не заметить какого-нибудь органического заболевания. Я подвожу ее к окну, смотрю ей в горло. Она слегка противится, как все женщины, у которых вставные зубы. Я думаю про себя, что ведь ей это не нужно. Рот открывается, я вижу справа большое белое пятно, а немного поодаль странный нарост, похожий на носовую раковину; я вижу его сероватую кору. Я подзываю тотчас же доктора М., который повторяет исследование и подтверждает его… У доктора М. совершенно другой вид, чем обыкновенно. Он очень бледен, хромает и почему-то без бороды… Мой друг Отто стоит теперь подле меня, а друг Леопольд исследует ей легкие и говорит: «У нее притупление слева внизу». Он указывает еще на инфильтрацию в левом плече (несмотря на надетое платье, я тоже ощущаю ее, как и он)… М. говорит: «Несомненно, это инфекция. Но ничего, у нее будет дизентерия, и яд выделится…» Мы тоже сразу понимаем, откуда эта инфекция. Друг Отто недавно, когда она почувствовала себя нездоровой, впрыснул ей препарат… пропиленовую кислоту… триметиламин (формулу его я вижу ясно перед глазами)… Такой инъекции нельзя делать легкомысленно… По всей вероятности, и шприц был не совсем чист[102][103].
Далее Фрейд разбирает сон по фразам, расчленяя их на символы и идеи. Сновидение подвергается литературному анализу – примерно такому, каким я занимаюсь на семинарах со своими студентами. Особо он останавливается на дизентерии, задаваясь вопросом, не вспоминает ли он таким образом о других заболеваниях пациентов и своих родственников. «Под дизентерией подразумевается что-то другое», – думает Фрейд и приходит к выводу, что это похоже на недавний случай из его практики, когда истерия, главный недуг той эпохи, будто имитировала некоторые симптомы дизентерии. В конце анализа он раскрывает свое желание: обвинить кого-то другого – во сне эта роль отводится Отто – в том, что Ирма до сих пор не избавилась от болезни, от которой он ее лечил.
Несмотря на то что справедливость теорий Фрейда об исполнении желаний и психоанализе оспаривается с момента публикации «Толкования сновидений», эта работа знаменует собой важный момент в современной трактовке снов. Фрейд призывал обращать внимание не только на образы, звуки и ощущения во сне, но и на то, как люди пересказывают сон другим людям. Для него важно, какой язык использует человек и применяет ли он самоцензуру. Что говорит о нас тот факт, что, пересказывая сны, мы предпочитаем умолчать о некоторых интимных или сомнительных с точки зрения нравственности моментах и останавливаемся только на забавном и необычном? Сны – дело очень личное, но, пересказывая их, превращая в истории, мы делаем это так, чтобы повествование наверняка имело успех у публики.
Работа Фрейда оказала грандиозное влияние не только на психоаналитическое сообщество. В «золотой век» Голливуда, в 1940–1950-е гг., во многих фильмах использовались элементы его теории сновидений. Кино часто сравнивают со снами. Оно может быть оторванным от реальности, полным символов, отсылок и ярких эпизодов, может представлять сложные обстоятельства или упрощенные, происходящие в одном месте истории, может погружать вас в ситуацию и не отпускать до тех пор, пока она не разрешится. Как после ночного кошмара, вы вновь и вновь часами или даже днями вспоминаете пережитое. Вспышками возникая перед глазами, увиденное тревожит душу или заставляет смеяться. А иногда не имеет вообще никакого смысла.
Один из самых известных примеров использования теории сновидений Фрейда в качестве сюжетного хода – триллер Альфреда Хичкока «Завороженный», вышедший на экраны в 1945 г. В этом фильме роль доктора Констанс Питерсен, психоаналитика в больнице с весьма сомнительными профессиональными стандартами, сыграла Ингрид Бергман[104]. В больницу на смену старому заведующему приезжает доктор Энтони Эдвардс в исполнении блистательного Грегори Пека. Вскоре становится очевидно, что Эдвардс не тот, за кого себя выдает, что он не помнит, кто он, и что настоящий Эдвардс убит. К тому времени, как это выясняется, Питерсен и «Эдвардс» успевают влюбиться друг в друга, что обнаруживается во время приятной прогулки по сельской местности с перекусом из бутербродов с ливерной колбасой (самый романтичный из всех мясопродуктов!). Питерсен полна решимости доказать, что самозванец не убивал настоящего доктора Эдвардса.
Далее в фильме Питерсен приводит «Эдвардса», уже взявшего псевдоним Джон Браун, к своему старому наставнику, внешне напоминающему Фрейда психоаналитику, особо интересующемуся сновидениями. Тот просит потенциального самозванца вспомнить недавний сон, и зрители переносятся прямо в спящий разум Брауна.
В разработке и постановке сцен этого сновидения участвовал испанский художник-сюрреалист Сальвадор Дали. Сам Дали проявлял живой интерес к пороговым состояниям между сном и бодрствованием, и некоторые из его картин вдохновлены причудливыми образами, рождающимися в подсознании. Например, на его картине 1944 г. «Сон, вызванный полетом пчелы вокруг граната, за секунду до пробуждения»[105] изображена полулежащая обнаженная женщина, на которую наставлен штык, и тигры, возникающие из пасти рыбы, которая, в свою очередь, вылетает из вскрытого граната. Будучи произведением статического искусства, а не письменным повествованием, эта картина все же стремится передать историю сна. Животные движутся по направлению к женщине, а на заднем плане на паучьих ногах неуверенно стоит слон, которому грозит в любое мгновение рухнуть в воду.
По словам Ингрид Бергман, изначально эпизод сновидения в «Завороженном», над которым работал Дали, длился более 20 минут. Если вы смотрели фильм, то знаете, что те две минуты, до которых его урезали, крайне загадочные и напряженные. В какой бы форме ни представлялись сны в художественной литературе и искусстве, они всегда увлекательны, но сон в «Завороженном» производит ошеломляющее впечатление.
Он начинается в необычном игорном доме, где вместо стен висят шторы с огромными тающими глазами. Красивая женщина в очень откровенном платье целует клиентов, что демонстрирует влечение Брауна к добропорядочной Питерсен. По залу ходит мужчина и огромными ножницами режет глаза на шторах. За перекошенным карточным столом Браун играет в карты. Неожиданно его партнеру предъявляет обвинение в шулерстве хозяин игорного дома в матерчатой маске, полностью скрывающей голову. Далее место действия меняется. Партнер Брауна по игре падает с крыши высокого здания, в то время как позади него стоит хозяин казино, держа в руках кривое колесо в фирменном сюрреалистическом стиле Сальвадора Дали. Затем Браун бежит по огромному плоскому склону, напоминающему грань пирамиды, а вдогонку за ним летит пара темных крыльев.
Сновидение интерпретируется в контексте теории Фрейда как абстрактные и сжатые воспоминания и влечения; их анализируют с точки зрения символов, а символы – с точки зрения того, что они маскируют или искажают. В кульминации фильма Питерсен решает загадку сновидения Брауна. Он не убивал Эдвардса, но был свидетелем убийства, а сновидение – это спрессованная, исковерканная версия его воспоминаний. Питерсен понимает, что игорный дом символизирует больницу, а партнер Брауна по игре в карты – Эдвардса. Они вместе обедали на горнолыжном курорте, когда столкнулись с «владельцем казино» – бывшим заведующим больницей доктором Мерчисоном. Возмущенный тем, что из-за возраста его заставили уйти с должности и нашли ему замену, Мерчисон на горнолыжном спуске стреляет Эдвардсу в спину. Эдвардс падает с обрыва, равно как и партнер по картам из сновидения Брауна прыгает с крыши здания, а хозяин за ним наблюдает. Питерсен приходит к выводу, что колесо, которое во сне держит в руках хозяин, символизирует револьвер, орудие убийства.
Причина столь серьезного потрясения Брауна, помимо того, что он стал свидетелем убийства, кроется в непроработанной детской травме. На протяжении всего фильма Браун остро реагирует на наличие любых параллельных линий: на оставленные Питерсен на скатерти следы от вилки, полоски на ее халате. Во время сеанса психоанализа выясняется, что в детстве из-за него погиб его брат: Браун нечаянно столкнул его с наклонной стены на ограду с пиками. Скольжение по склону и следующая за этим смерть воспроизводятся в убийстве на горнолыжном курорте, свежая травма Брауна накладывается на старую, что приводит к глубокому подавлению травматичного воспоминания.
Сновидения с самого детства составляли важную часть моей жизни. Они всегда были мультисенсорными, осязаемыми и материальными, разноцветными и обстоятельными. Если во сне что-то происходит с моим телом, например на меня нападает животное, после пробуждения я продолжаю ощущать в этой части тела пощипывание. Некоторые детские сновидения оказали на меня глубокое воздействие, и теперь мои сны зачастую становятся порталом в необычные переживания.
Через пару лет после того, как Железный Человек (о котором мы говорили в главе 1) перестал появляться в моих снах, мне приснился настолько жуткий кошмар, что лишь через много месяцев я перестала вспоминать о нем с содроганием. Скажу сразу, только не смейтесь: после этого сна у меня развилась боязнь инопланетян. «Как можно бояться инопланетян?» – хихикают люди, когда я рассказываю о столь нелепом факте своей биографии. Вероятно, это мало чем отличается от коулрофобии – боязни клоунов. Я боялась именно пришельцев типа «маленьких серых человечков» на длинных тоненьких ножках и с большой лимоноподобной головой. Этот сон приснился мне где-то в 2000 г., когда такие уродцы встречались буквально повсюду. На стыке тысячелетий преобладала характерная для космической эры эстетика НЛО и инопланетян.
Сперва снилась начальная школа – мои сны часто начинаются с нее, даже сейчас. Это была маленькая школа в нашем городке. Сейчас к ней сделали шикарную пристройку, но в те времена это было простое здание Викторианской эпохи с длиннющим коридором. Меня завораживал этот коридор с дощатым полом, напоминающим сцепленные зубы, и коричневой кафельной плиткой на стенах. В детстве мне казалось, что он тянется на целую милю – весьма благодатная почва для тех тревожных снов, в которых комната вокруг тебя растягивается до бесконечности. Во сне я стояла в этом коридоре и смотрела на старый телевизор 1960-х гг., который появился в фойе. Была ночь, но в школе проходило какое-то мероприятие, и я не слышала телевизора из-за шума окружающей меня толпы. Зато я отчетливо видела черно-белый экран и была единственной, кто обратил на него внимание.
На нем была широкая равнина с горами вдали. Над равниной в небе покачивался размытый серый диск. Камера приблизилась, НЛО занял бо́льшую часть экрана, и на монохромной картине вспыхнули зеленые и красные огоньки.
Далее действие происходило у нас дома. Я уютно устроилась в своей постели. Послышался шум; окно слева от меня открылось, занавески с Винни Пухом раздул сквозняк. Ко мне в комнату, слегка подтянув под себя ноги, словно стоя на коленях на невидимой подушке, вплыл человек в твидовом костюме. Сначала я не испугалась, потому что он смахивал на мистера Мажейку, главного персонажа серии детских книг Хамфри Карпентера – одной из моих любимых. Только, по-моему, после этого сна я к ней больше не притрагивалась.
Человек продолжал двигаться медленно, будто под водой, пока не завис над моей кроватью. Он замер и посмотрел на меня сверху вниз. Ровно в тот миг, когда я почувствовала опасность, с человеком произошла страшная перемена. Я не слишком хорошо запомнила, потому что все случилось очень быстро, но раздался отвратительный звук, как будто разорвалась ткань, кожа, плоть, и из тела человека вырвался инопланетянин. Что-то метнулось в мою сторону, и я увидела зубы.
Я очнулась в жутком состоянии. Это было хуже любого сна про Железного Человека и любого виденного мною кошмара. Помню, как бежала вниз по лестнице, как зацепилась за последнюю стойку перил и плакала навзрыд, как никогда раньше.
Я отказывалась возвращаться в постель. Просто не могла. Мои родители и сестры пытались объяснить мне, что это сон, что на самом деле ничего не произошло, – все напрасно. Наверное, я отлично понимала, что это случилось не взаправду, но была очень сильно напугана, и увиденное казалось мне реальностью. Это было настолько ярче всех моих прежних снов, что даже 20 с лишним лет спустя я помню все отчетливо, поэтому и не могла провести грань между иллюзией и реальностью.
Сейчас я задаюсь вопросом, не был ли этот сон о пришельце очень ранним и разовым эпизодом паралича сна. У них определенно есть общее, и не в последнюю очередь потому, что это произошло не глубокой ночью – родители все еще сидели в гостиной у телевизора.
Моя спальня превратилась для меня в комнату парализующего страха. Мне пришлось перебраться на нижнее место двухъярусной кровати сестры. Она была недовольна. В собственную спальню я не заходила несколько месяцев. Я даже не могла одна подняться на второй этаж, если в комнатах было темно. Каждый раз, пытаясь заснуть, я думала лишь о том, что ко мне в комнату лезут инопланетяне. Из плавающих зубастых чудовищ, которых я видела во сне, они превратились в маленьких серых человечков, какими их изображали в поп-культуре. Даже сейчас меня передергивает, когда я вижу что-то связанное с НЛО.
Мы много чего перепробовали, чтобы мой страх темноты ушел. В конце концов родители решили, что должна помочь перестановка в моей комнате. Мне купили новую кровать, поднятую так высоко над полом, что под ней можно было установить письменный стол. Наверное, у пришельцев не получится взобраться по лестнице, надеялась я. Рядом с новой кроватью на полке стоял ночник, и когда я думала, что все уже легли спать, я включала его и оставляла зажженным на всю ночь.
К тому времени Бобик уже отправился в рай для плюшевых мишек (в коробку из-под обуви в шкафу – я отказывалась избавляться от него насовсем), а на смену ему пришел доблестный Альфред, большой жираф, которого я купила в свой день рождения в Честерском зоопарке. Размером он был примерно с мое туловище – вероятно, таковым и остался, потому что вряд ли я выросла с тех пор, как купила его, – и сидел вертикально, что позволяло мне обмотать себя его ногами. Я спала лицом к стене и спиной к двери, прижав Альфреда к себе так, чтобы его голова выглядывала из-за моего плеча. Я просила его разбудить меня, если придут инопланетяне, он обещал, что так и сделает. Всю ночь он оставался на посту, а я верила, что он предупредит меня и защитит, когда в комнате появятся эти маленькие серые человечки, которых я так боялась.
Мой Альфред все еще жив; у меня такое чувство, будто мы вместе преодолели многие трудности. Я до сих пор сплю в той же позе, на боку, обняв себя за плечи, только не прижимаю к груди Альфреда – он остался в родительском доме. Но я всегда здороваюсь с ним, когда приезжаю в гости.
Мне удалось преодолеть свой страх. Процесс шел очень медленно, и ему отнюдь не способствовало то, что в 2002 г. в качестве своего рода экспозиционной терапии я решила посмотреть фильм Найта Шьямалана о пришельцах «Знаки». Если я досмотрю фильм до конца, думала девятилетняя я, то полностью избавлюсь от своего страха. Досмотреть его я не смогла.
В середине XX в., когда воображение публики все еще занимали идеи Фрейда о толковании сновидений и психоанализе, очень многие старались прийти к единому пониманию снов с точки зрения науки и определить их влияние на изобразительное искусство и литературу. Были созданы сомнологические клиники для изучения таких расстройств, как бессонница и нарколепсия, и проведено множество исследований сна. В центре внимания одного из таких исследований был аспект цвета, и перед учеными стояла задача выяснить, чаще ли люди видят монохромные сны. Не так давно результаты были изучены еще раз, а опрос проведен повторно. Полученная картина разительно отличалась от прежней. Оказалось, что между сновидениями и искусством существует более прочная связь, чем считалось ранее. В частности, была выявлена связь между цветами сновидений и видами фильмов и телепередач, которые мы смотрим.
Помню, когда я была ребенком, все вокруг говорили, что мы видим только черно-белые сны. Поэтому я считала себя особенной, ведь мои сны всегда были яркими и цветными. Гипотеза о том, что цветные сны нам не снятся, – миф, поддерживаемый поколениями людей, чье детство пришлось на начало и середину XX в., то есть теми, кто смотрел черно-белое кино и телевизор. В период с 1940-х и до конца 1950-х гг., когда широкое распространение получили монохромные устройства передачи информации, а знаменитую технологию «Техниколор» применяли лишь изредка, многочисленные опросы о присутствии цвета в сновидениях показывали низкие результаты: в выборочных группах о цветных снах сообщали 29 %, 15 % и даже всего 9 % испытуемых. Однако стоило в 1960-х гг. серебряному экрану извергнуть психоделические радуги, результаты опросов внезапно показали, что подавляющее большинство – не меньшинство – участников видят цветные сны[106].
В связи с этим расскажу о недавно произошедшем со мной удивительном случае. Я пристрастилась к голливудскому кино периода 1940-х гг., смотрю по паре фильмов в неделю. Особенно мне нравится Бетт Дейвис с ее сияющими лунным светом глазами, поэтому однажды она непременно должна была мне присниться. Это был особенный сон: она явилась в виде пепельно-серой фигуры на фоне яркого пейзажа. Трава была зеленой, небо – бледно-голубым, а Бетт Дейвис предстала предо мной во всех оттенках серого. Это был не весь сон, только его фрагмент, но я долго над ним размышляла. И поняла, что потребление информации исключительно в черно-белом цвете может постепенно, возможно, даже навсегда вытравить из сновидений краски.
Еще одним феноменом, вероятно возникшим под влиянием «Толкования сновидений», стала внезапная популярность опубликованных дневников сновидений известных писателей и деятелей культуры. Федерико Феллини, знаменитый итальянский режиссер, среди фильмов которого такой хит, как «Сладкая жизнь», вел подробный дневник сновидений. Записи в нем сопровождались странными, зловещими рисунками. Джек Керуак, автор романа «В дороге», опубликовал свое собрание снов и мыслей, которые он записывал сразу после пробуждения. Его «Книга снов» – странный, беспорядочный, зачастую лихорадочный поток мыслей и образов. Некоторые сны заканчиваются на середине предложения, другие – на полуслове, ровно в том же виде, в каком Керуак их наскоро записал. Вот типичный пример:
Девственный вид с вершины травянистого холма за городом, это Мехико, где слоновьи водопои, забавные пастухи, я с огромным – ладно, не огромным, – среднего размера пакетом чая, в который я запускаю руку, словно в золото, но это лишь трава, и день яркий, плывут облака, плато к северу от Великой Америки мира чистое и белое, как борода патриарха в небе над Попокатепетлем… мой шелк и кружева… способен ты… События…[107]
То, как Керуак преподносит свои сновидения, можно сравнить с картинами Сальвадора Дали, уходящими корнями в переживания во время сна, но утрированными и стилизованными в куда большей степени, чем те, с которыми мы обычно сталкиваемся.
Уильям Берроуз, современник и друг Керуака, опубликовал книгу «Мое образование: книга снов»[108] в 1995 г., за два года до своей смерти. Удивительно, насколько по-разному эти два писателя пересказывают свои сны. У Берроуза они отличаются простотой и читаются так же, как если бы вы рассказывали сон стоящему рядом человеку, – немного путаницы, чуть-чуть рефлексии, но в остальном это складный, легко читаемый текст. И в большинстве случаев они крайне прозаичны. Сны – не всегда динамичные, бурные, головокружительные приключения в некоем мистическом мире. Порой они – просто блуждание по гостинице в поисках бумажника, но это не значит, что их нельзя превратить в произведение литературы или изобразительного искусства. Именно так Берроуз представляет свои сны: в них не чувствуется особого приукрашивания, и тем не менее это увлекательное чтение.
Благодаря будничности и одновременно ясности, с которой Берроуз излагает сновидения, мы можем хорошо прочувствовать его ощущения при пробуждении. По ситуациям в некоторых из наиболее подробно описанных снов можно догадаться, чем он был занят в последние несколько дней. В них неоднократно упоминаются значимые в его жизни люди и, что еще важнее, то и дело возникают личные символы. Берроузу часто снились кошки. Очень часто. Вот хороший пример:
Я ищу место, чтобы побриться. Я живу в клетушке с тремя кошками, у меня есть ржавый таз и кран с холодной водой. Я решаю побриться у Аллена Гинзберга, он живет чуть дальше по улице. Лабиринт улиц, комнат, коридоров, переулков, дверных проемов, настолько узких, что приходится протискиваться боком, огромных открытых дворов и комнат. Я решаю взять двух кошек к Аллену, его жилье состоит из ванны в маленькой комнате. В ванне можно побриться. Оглядевшись, обнаруживаю, что мои кошки исчезли. Я лезу под ванну и вытаскиваю тощего серого кота, но своих кошек найти не могу. Может, там отверстие? Надо было оставить их дома[109].
Можно предположить, что в его снах кошки всегда олицетворяют некую тревогу. Если Берроузу снятся его собственные кошки, они то пропадают, то болеют, то начинают вести себя нехарактерным для них образом и царапают его. Но иногда он видит во сне неизвестных кошек, и они, судя по всему, внушают ему страх.
Комната с привидениями. На меня прыгает кошка, превращается в призрака и кусается. Затем у моей головы на подушке я вижу рыжего котенка. Я говорю кому-то, что не буду больше там спать. Поднимаюсь на лифте в другую квартиру.
Вообще, в книге «Мое образование» животные фигурируют часто. Есть предположение, что они символизируют страх, восходящий к нашей первобытной боязни быть растерзанными или покусанными хищниками и ядовитыми гадами. Тем не менее кошки в сновидениях Берроуза завораживают. Но и с ними всегда связан страх: предательства, одиночества или встречи с незнакомыми кошками, агрессивно настроенными по отношению к Берроузу.
У моих родителей есть кот, малыш черно-белого окраса по кличке Мау, который однажды появился у них в саду, худой и голодный, и больше не уходил. Он нечасто мне снится, но, когда это происходит, у него всегда есть одна удивительная особенность: он разговаривает. Возможно, в этом виновата я сама: приезжая в гости к родителям, чтобы немного повеселиться, я озвучиваю его мысли. Однако странно, что в моих снах он превращается в персонажа, который дает мне советы, о чем-то предупреждает или комментирует какую-то ситуацию. Еще иногда мне снятся брошенные котята, крохотные и грустные, которых я нахожу где попало: то в кармане, то в стиральной машине, то их бросает мне на голову пролетающая птица. В этом я виню массовое распространение убогих видеороликов о спасении животных, которые бесконечно подсовывает мне алгоритм ленты в соцсетях. Но не думаю, что вижу эти сны достаточно регулярно, чтобы считать их повторяющимися, как у Берроуза. Куда чаще мне снятся поезда и вокзалы; сюжет и тема снов всегда разные, но, по-моему, у меня это основной повторяющийся мотив. Интересно, что у каждого человека есть свой набор символов и мотивов, из которых сотканы его сны.
Безусловно, нет ничего необычного в том, что люди ведут дневники сновидений. Тем не менее культурный феномен XX в. – дневник сновидений, опубликованный полностью, а не в виде главы в собрании писем или заметок, – свидетельствует о востребованности формата и интересе к тому, чтобы писатели и художники с присущим только им стилем запечатлевали свои сны наяву. Наши сны уникальны по визуальным характеристикам и сюжетным ходам, но также уникальны и способы, которыми мы пытаемся их описать.
В моих снах Мередит всегда была исключительно антагонистом. Самые значительные изменения претерпела я сама. В подростковом возрасте и когда мне было чуть за 20 и мы с ней тогда еще общались, она была агрессором, отрицательным героем, всегда на шаг впереди меня. Я чувствовала беспокойство, слабость, неспособность вырваться из порочного круга ревности и преданности, в который она пыталась меня втянуть. Проснувшись, я испытывала стыд за себя.
В последнее время в моих снах о ней краски сгустились еще сильнее. Как я уже несколько раз описывала в этой книге, теперь я вижу не настоящую Мередит, а нечто усугубленное тем, как она преследует меня во сне со времен моего отрочества. Я стала видеть два типа сновидений о Мередит.
В первом преобладает страх. Обычно такие сны заканчиваются параличом сна или осознанным сновидением. Вот, к примеру: в школе у меня был маленький зеленый мобильник Nokia, и во сне я показывала его мужчине и женщине в белых халатах. Они читали сообщения о Мередит (я специально выделила то из них, в котором она назвала меня «куколкой»). В следующий миг появилась она и со злостью попыталась вырвать телефон у меня из рук. Она толкнула меня в спину, и я очнулась в странной полудреме – в состоянии паралича сна, при котором мне казалось, что она за лодыжки стягивает меня с постели.
Не скажу, что после снов второго типа по утрам я чувствую себя намного лучше, но все же полагаю, это своего рода прогресс. Эти сны злые. Очень злые. Злые, как викинг-метал. Я ненавижу конфликты в любом их проявлении. Когда меня что-то расстраивает, я просто затихаю – ровно так же, как когда мне страшно. Но только не в снах.
Однажды мне снилось, что я жду поезд на станции Юстон. Вокзал был переполнен; вокруг меня сновали люди, а мой рост не позволял заглянуть поверх их плеч.
Пригибаясь и уворачиваясь, я выбралась на более спокойное место, откуда было видно табло. Где поезд до Честера? Я просматривала непрерывно меняющиеся янтарные буквы и символы. Нашла! Платформа 47. Где же это? Мимо меня, как песок в таймере для варки яиц, к коридору впереди плыл людской поток. Я влилась в толпу и позволила ей вынести меня к платформе.
Меня несло все ближе и ближе к кучке людей у стены. Один из них сделал шаг вперед и уставился на меня.
Мередит!
Нет, нет, нет, только не это! Толпа влекла меня вперед, за собой, а вцепиться в пол ступнями я не могла. Не могла остановиться. Она терпеливо дожидалась, пока меня вынесет прямо к ней.
Ее острые, выкрашенные в золото ногти впились мне в запястье, когда она вытаскивала меня из людского потока. Она подвела меня к скамье, мы сели. На мгновение я почувствовала себя совсем юной. Но лишь на мгновение.
– Нам нужно поговорить, – сказала она.
Грудь будто обожгло огнем; я вырвала запястье.
– Мне нечего вам сказать, – крикнула я жестко и злобно, как шипящая кошка.
Попыталась встать, но ее рука, тяжелая, как бетонный блок, рывком усадила меня на место.
– Прошу, Элис.
– О чем поговорить? У меня вот-вот тронется поезд. Я сейчас не могу, Мередит.
– Нам нужно поговорить. – Ее глаза блестели. – Ты отгородилась от меня. Как ты смеешь? Разве ты не понимаешь, как сильно меня обидела?
Кольнуло чувство вины, и я прекратила сопротивляться. Но это длилось какую-то секунду. Я и раньше злилась, а теперь моя грудная клетка будто рвалась на части. Я начала кричать, орать на нее, все громче и громче:
– Ты знаешь, что ты сделала! Ты перешла границы! Ты меня слышишь? Ты знаешь, что сделала. Ты заставила меня поверить в то, что я схожу с ума! Сказала, что мне нужна терапия. Ты знаешь, что сделала!
Она еще крепче сжала мое запястье, и я подумала: еще немного, и она переломает мне кости.
Однако она просто молчала и смотрела на меня так, будто не понимает языка, на котором я говорю. Ее взгляд был холоден. Ей было все равно.
У меня опустились плечи, ярость иссякла. Я тихо сказала, что мне нужно на поезд. Она меня отпустила.
Больше всего на свете я мечтаю о переезде и о побеге. Я все время пытаюсь куда-то уехать, выбраться в какое-нибудь место, но мне всегда что-то мешает. Мне нужно выбраться любым доступным способом, поэтому довольно часто мне снится, как я протискиваюсь сквозь узкую щель в окне или, что еще более странно, пытаюсь пробиться сквозь стену, сделанную будто из резины для медицинских перчаток. Предшественником этих снов были сны о Железном Человеке, но в них действие всегда происходило в широких, открытых пространствах. А нынче во сне мне часто приходится искать выход из каких-то комнат – крошечных, зловещих, холодных помещений с запертыми дверями и маленькими окошками.
Из-за Мередит я стала бояться замкнутых пространств – от коридора, ведущего к синей двери в ее кабинет, до вызывающей клаустрофобию темноты театральной студии. В присутствии Мередит у меня внутри все переворачивалось, но я говорила себе, что это просто застенчивость; впрочем, мое тело всегда знало, в чем дело.
Несколько лет после знакомства с ней, особенно в первые годы учебы в университете, меня особенно мучила тревожность, из-за чего, кстати говоря, я до ужаса боялась больших лекционных аудиторий и конференц-залов. Я стойко это выдержала, однако в нескольких случаях все же доставала своих друзей, убеждая занять места с краю или у самого выхода. И даже тогда я прилагала массу усилий, чтобы слушать лектора, сдерживая при этом приступы тошноты и паники. Мне непременно нужно было сидеть ближе всех к двери – печальный пережиток тех времен, когда по хитрому плану Мередит я всегда добиралась до выхода последней и путь мне преграждала ее рука, закрывающая дверной проем.
За время работы над диссертацией я стала гораздо спокойнее и теперь преподаю в больших аудиториях и заполненных до отказа конференц-залах без прежних отвратительных ощущений в животе. Тем не менее тема бегства меня не отпускает. Только, в отличие от детских кошмаров, сейчас в опасности не моя жизнь, а моя свобода. Я знаю, что меня не собираются убивать; это ощущение, будто меня обхватывают чьи-то руки, будто меня отделяют от других и начинают за мной охотиться.
Мередит отделяла меня с самого начала, причем делала это под предлогом помощи. Первые несколько недель учебного года она оставляла меня в классе якобы для того, чтобы дать отзыв на сочинение.
– Я буду оставлять всех по очереди, – сказала она. Когда я спросила своих друзей в классе, выяснилось, что это возмутительная ложь.
Спустя несколько месяцев из школы неожиданно уволилась библиотекарша, а новая должна была вступить в должность только через пару недель. Однажды во время обеда меня нашла другая учительница английского языка. Она объяснила ситуацию и сказала, что обязанности библиотекаря будет временно исполнять Мередит.
– Но только в том случае, если ты ей поможешь, – заявила она.
Я отчетливо помню эти слова. Дело было не в том, что Мередит просила меня ей помочь или думала, что мне понравится эта идея, и даже не в том, что мне как старосте давно пора было проявить себя, а не просто носить красивый значок. Нет, она пошла бы на это только в том случае, если бы я стала ей помогать, и все упиралось в мое согласие. Знаете, я всей душой люблю библиотеки и библиотекарей, но считаю, что наша школа спокойно перебилась бы неделю без четырех старых компьютеров и нескольких полок с книгами из серии «Аниморфы». Кто знает, может, это просто слова другого учителя, а вовсе не то, что Мередит сказала на самом деле, но подобное она проделывала и раньше. В библиотеке ничего особенного не произошло; помню, как во время обеда я сидела вместе с ней за партой, кроме нас, там никого не было. Она протянула мне свои чипсы и сказала, что я тихая, как мышь. А через неделю уже пришла на работу новая библиотекарша.
Иногда я норовила взбунтоваться, что для меня почти невозможно, какими бы ни были обстоятельства. Я линяла из класса с набитым рюкзаком; изо всех сил старалась держаться подальше от Мередит. Но у меня в комнате всегда лежали ее книги, которые нужно было вернуть, и, несмотря на то что в глубине души мне все отчаяннее хотелось сбежать куда подальше, она так крепко засела в моей голове, что я больше не могла ее не видеть. По-моему, она это уловила, потому что явно пыталась вызвать во мне ревность, рассказывая о других, более послушных учениках, какие они у нее распрекрасные и замечательные. Она указывала на них, предъявляла мне их работы и называла книги, которые разрешила им взять. А я, нуждающийся во внимании тревожный подросток, старалась стать лучше. Это полностью выбивало меня из колеи, ведь сколько бы раз я ни обещала себе уклоняться от общения с ней, после уроков все равно оказывалась у нее в классе. И не только из-за того, что она мной манипулировала. Я боялась, что с другими учениками она будет поступать так же, как со мной. Особенно после того, как я ушла из той школы и поступила в колледж. Мне казалось: делай я так, как она велит, она не переключится на какую-нибудь другую наивную девочку. И было очень трудно избавиться от этой тревоги и понять, что ни за других учеников, ни за нее я ответственности не несу.
В моих снах меня часто заставляют что-то предпринимать ради спасения других людей. Меня заметили и отделили от группы, безопасность которой теперь зависит от того, подчинюсь ли я какому-то авторитетному лицу. Иногда это происходит в странном контексте, далеком от школы, но чаще всего в центре всего этого оказывается Мередит. Если пролистать мой дневник сновидений, то в большинстве случаев она заставляет меня делать то, чего я не хочу, и рассказывает, как пострадают другие, если я не исполню ее капризы.
9 марта 2018 г. мне приснился такой сон.
Я была в большом полуразвалившемся особняке, похожем на дом мисс Хэвишем из романа Диккенса «Большие надежды». В окна пробивался солнечный свет, но внутри дом был темный, захламленный и пыльный. Со мной в доме были мои друзья, больше никого. Мы решили поиграть в прятки – как, я уверена, в подобной ситуации поступила бы любая группа взрослых людей, – и мне первой выпало быть водящей.
Мы находились в комнате с большими эркерными окнами и множеством ниш и укромных уголков. Рваные простыни покрывали обломки мебели, повсюду валялись какие-то деревяшки, старые картины и прочее барахло. Я осторожно пробралась в какую-то нишу, а мои друзья тем временем улизнули за дверь.
Я начала считать до ста.
– Раз… два… три…
Около двери что-то скрипнуло. Какой-то предмет мебели сдвинулся с места.
– Десять… одиннадцать…
Кто-то подкрадывался ко мне сзади. У меня похолодело внутри. Я чувствовала: это не мои друзья. Человек подходил все ближе, и тут я поняла: это Мередит. Я попыталась не обращать на нее внимания и с почти агрессивной непреклонностью продолжила счет.
– Восемнадцать… девятнадцать… двадцать…
– Элис.
От ее голоса, произносящего мое имя, возникло ощущение, будто мне за шиворот бросили пригоршню снега. Отступив от стены, я убрала ладони с глаз.
– Что? – спросила я, стараясь говорить как можно грубее и увереннее, но голос все равно дрогнул.
Выглядела она спокойной – хозяйка положения, как всегда. Одна ее рука была заведена за спину, и она медленно вытянула ее вперед, показывая мне, что прячет.
Это была стеклянная бутылка без этикетки, наполовину заполненная подозрительной темной жидкостью, похожей на ром. Но я была уверена, что это не ром.
Она протянула бутылку мне, держа в другой руке рюмку.
– Что это? – спросила я, отступая немного назад.
Она подвинулась ближе, чтобы сократить расстояние между нами, и встряхнула бутылку.
– Хочу, чтобы ты выпила немного. Все в порядке. Всем остальным я тоже дам, когда их найду, но тебя я увидела первой.
Я обвела взглядом комнату. Некоторые из моих друзей неожиданно вернулись и бродили по комнате, будто забыв про игру. Я задумалась над последними словами Мередит, ведь здесь были и другие люди.
– Все остальные тоже выпьют.
– Я не хочу, – упрямилась я.
Она подошла ближе и протянула бутылку:
– Нет, хочешь.
Никто из присутствующих в комнате не смотрел в мою сторону и не пришел бы на помощь, даже если бы я позвала. Внезапно я ощутила сильный страх перед Мередит и перед напитком, который она держала в руке. Я понимала, что ничего не могу поделать. У меня не хватало ни сил, ни роста, чтобы оттолкнуть ее и выбраться из ниши.
Кивнув, я протянула дрожащую руку.
Мередит выглядела довольной; она наполнила рюмку и протянула ее мне. Я выпила и проснулась.
Возможно, сновидения возникли в процессе эволюции специально для того, чтобы мы могли познакомиться с опасными ситуациями. На этом основана гипотеза нейробиолога Антти Ревонсуо, выдвинутая им в 2000 г. в статье «Переосмысление сновидений» (The Reinterpretation of Dreams). В ней Ревонсуо анализирует прежние и современные теории, касающиеся функций и цели сновидений. Он пренебрегает теорией исполнения желаний Фрейда и выступает против другой его идеи, изложенной Фрейдом позже, в переизданиях работы «По ту сторону принципа удовольствия», согласно которой неприятные или подавленные воспоминания повторяются в сновидениях до тех пор, пока не утратят своего первоначального эмоционального воздействия[110]. Что касается последней идеи, Ревонсуо критикует ее, напоминая, что зачастую эта функция «покидает нас в тот момент, когда мы больше всего в ней нуждаемся»[111].
Можем ли мы согласиться с тем, что у сновидений нет цели или причины? Ревонсуо считает, что нет. Если бы это было так, говорит он, сны были бы куда более хаотичными и не имели бы отношения к нашему повседневному опыту. Они походили бы на стереоэффекты «Волшебный глаз» и не имели бы четкого, пусть и своеобразного, последовательно разворачивающегося сюжета. Ревонсуо размышляет над тем, как наш мозг эволюционировал, подстраиваясь под среду обитания древних людей. Другие исследователи полагают, что во время сновидения мозг и впрямь работает довольно примитивно: мы оказываемся ближе всего к тому, чтобы действовать как наши «родственники» из числа млекопитающих и наши предки: живем в моменте, делаем то, чего от нас требует сложившаяся ситуация, независимо от того, что уже произошло или что произойдет через несколько мгновений.
В этом смысле сновидения возвращают нас в те времена, когда наш мозг постоянно был настороже и готовился среагировать на опасность. Спустя десятилетия после окончания школы нам может присниться, что мы не готовы к экзамену или что мы стоим на сцене и вдруг осознаём, что на нас нет одежды. Разве это не примитивный страх? Сюжеты тревожных снов часто связаны с тем, что мы к чему-то не готовы или уязвимы перед опасностью, – это все равно что встретиться с хищником или природным катаклизмом, не имея ни оружия, ни дара предвидения, чтобы защитить себя. Теория Ревонсуо такова: сны – давний, архаичный процесс, оставшийся с тех времен, когда мы ежедневно сталкивались с потенциально опасными для жизни ситуациями.
Видя себя во сне без оружия и ощущая существом, которое загнал в угол хищник, спящий отрабатывает тактику выживания, а заодно получает напоминание о том, почему так важно соблюдать меры предосторожности. На следующий день он возьмет с собой оружие или же разработает план действий на тот случай, если сон сбудется. По мнению Ревонсуо, у детей сны отражают гораздо больше базовых потребностей и прямых угроз безопасности, чем у взрослых.
Подтверждение обоснованности этой теории сновидений можно найти, наблюдая за представителями племен и общин, живущих в условиях повышенного риска угроз от природного мира – таких, как ядовитые змеи, крупные хищники, лесные пожары. Ревонсуо комментирует работы нескольких антропологов, показывая, что сны представителей племенных обществ по-прежнему функционируют таким образом, чтобы подготовить их к реальным опасностям, с которыми они сталкиваются в повседневной жизни. Хороший пример тому – работа Томаса Грегора, изучавшего жизнь племени мехинаку в Бразилии[112].
Грегор проанализировал 385 снов, приснившихся членам племени. Сны для них имеют огромное значение и часто служат предсказаниями и предостережениями. Мехинаку, как сообщает Грегор, верят, что душа (или «тень») покидает тело во сне через радужную оболочку глаза и путешествует по «ночному миру, населенному духами, чудовищами и душами других спящих жителей деревни». Наутро принято рассказывать о ночных сновидениях – не просто в целях общения, а с тем, чтобы получить помощь в расшифровке знаков, символизирующих опасность.
Грегор обнаружил, что чаще всего мехинаку снятся животные. Они представляют наиболее распространенную опасность – либо сами по себе, либо как символ другого бедствия. Например, рой летающих муравьев в сновидении предупреждает о внезапной смерти кого-то из родственников. Животные и люди в снах мехинаку тесно связаны; во многих историях присутствует трансформация: люди превращаются в животных – что говорит об опасности, которую представляет конкретный человек, – или животное превращается в человека, что снижает накал ситуации.
Один из наиболее интересных аспектов исследования Грегора – гендерные различия в сюжетах и символах сновидений членов общины. Хотя тема нападения животного встречалась в сновидениях и мужчин, и женщин, виды животных существенно различались. Женщинам, которые в этом племени в основном безоружны и не привыкли к противостоянию с более сильными хищниками, в кошмарах снились злые собаки, кабаны и дикие кошки, обитающие в этой местности, например ягуары. Что касается мужчин, возникало впечатление, что они готовы к встрече с подобными опасностями. Они регулярно сталкивались с ними, в течение многих лет применяли оружие и охотились. В их снах тоже фигурировали все упомянутые животные, но не так часто, при этом чувство тревоги и опасности присутствовало в меньшей степени. Зато мужчинам из племени мехинаку снились более коварные, неприметные источники опасности, такие как пауки, змеи и другие ядовитые твари. Если у вас достанет храбрости, силы и есть хорошее оружие, вы можете вступить в схватку с оскалившимся ягуаром, но ничто не спасет вас от смертоносного жала притаившейся в подлеске змеи.
Также Грегор обнаружил в снах мехинаку нечто неожиданное и зловещее: растущую распространенность кошмаров, связанных с вторжением и нападением людей из города. Если говорить конкретнее, и мужчинам, и женщинам в деревне снилось, как горожане их насилуют. У мехинаку такой сюжет сопровождался столь же ярко выраженным беспокойством, как сны о нападении сильного или ядовитого животного.
Грегор приводит интересные аргументы в пользу сбора и анализа сновидений как ключевого инструмента антропологического исследования. Сюжеты и содержание снов могут многое рассказать о жизни сообществ. Но это также подтверждает теорию Ревонсуо, согласно которой сны готовят нас к опасным ситуациям. Они – то пространство, где мы можем отрепетировать свои реакции и выработать тактику поведения на случай столкновения с непредвиденным.
В первые недели 2020 г. стали появляться новости о том, что в Китае обнаружен новый штамм коронавируса. К началу марта заболеваемость в Великобритании неуклонно росла, а к концу месяца у нас и еще в ряде стран ввели общенациональный карантин. Последствия этой ранней и непривычной стадии пандемии были разнообразны: от повышенных требований на работе и дома, потери близких людей и долговременного ухудшения здоровья до воссоединения с природой, обретения новых хобби и выпечки банановых кексов.
Но одним из самых неожиданных стало ее влияние на наш сон. У одних в результате тревоги из-за ситуации развилась бессонница. Для других, особенно тех, кто в обычное время рано вставал по будильнику, чтобы успеть добраться до работы или учебы, переход на удаленку означал, что они могут спать дольше и продлить фазу быстрого сна, которую обычно были вынуждены резко прерывать. Как следствие, они стали видеть длинные и яркие сны, которых у них давно уже не было. Сообщения об этом феномене часто появлялись в новостях: например, на сайте The Guardian в апреле 2020 г. за 11 дней вышло три статьи о так называемых «сновидениях в изоляции»[113]. Но коллективный опыт пандемии – особенно для таких людей, как медработники и другие ключевые специалисты, вынужденные иметь дело с самыми тяжелыми ее сторонами, – оказался травмирующим и, вероятно, еще на протяжении долгих лет будет подпитывать наши кошмары.
Опросы и исследования на тему сновидений во время пандемии начались сразу же, как только этот феномен был замечен, и работа все еще продолжается. Одно из первых исследований было опубликовано в 2020 г. Кэссиди Маккей и Терезой Дечикко из Трентского университета в Канаде. Маккей рассказала, что под руководством Дечикко работала над дипломным проектом, который включал эксперимент с ведением дневников сновидений с целью выяснить, «влияет ли пережитое эмоциональное насилие со стороны партнера на содержание снов человека». Проект начался 24 февраля 2020 г., но был прерван 12 марта, когда Трентский университет, как и многие другие учебные заведения, закрыл свои двери для студентов и перешел на дистанционное обучение. Хотя первоначальный проект Маккей пришлось отменить, они с Дечикко обнаружили кое-что интересное в данных, которые им удалось собрать: на сон участников напрямую влияла пандемия.
В описаниях снов они нашли отчетливые изменения, близкие к тем, которые ожидались бы от людей с генерализованным тревожным расстройством в часы бодрствования. Если говорить о содержании, участникам внезапно начали приходить во сне повторяющиеся образы, причем у некоторых сюжеты сновидений были схожи. Чаще, чем раньше, возникали образы животных, а также еды, что могло отражать наблюдавшийся во многих странах ажиотажный спрос на продукты, связанный с желанием сделать запасы[114]. Кроме того, в сновидениях многих участников эксперимента теперь часто фигурировала голова. Судя по всему, причиной тому стало внезапное обилие образов, имеющих отношение к голове, – кашель и распространение инфекции, маски для лица, приоткрытые рты пациентов под аппаратами ИВЛ. Хотя в исследовании участвовало всего 19 человек, их истории и полученные данные показали интересную картину того, как пандемия постепенно начала завладевать сновидениями людей.
Похожее, но более масштабное исследование провели специалисты из Италии под руководством Серены Скарпелли. Они опросили около 6000 взрослых итальянцев. Интересным результатом этого исследования стало то, что участники, чей образ жизни с точки зрения ситуации на работе или учебе и количества времени, затрачиваемого на сон, изменился в наибольшей степени, также испытывали наибольший эмоциональный накал в сновидениях по сравнению с доковидными временами[115]. В своих выводах специалисты из группы Скарпелли призывают продолжить исследования и не относиться к сновидениям при пандемии только как к интересному и необычному явлению, но изучать их клинические последствия и продумывать возможное лечение. В некоторых статьях на эту тему, в основном из популярной журналистики, ощущается лишь легкое любопытство к этим сновидениям, но я согласна со Скарпелли: они требуют более серьезного отношения, поскольку стали для многих людей источником психотравмирующего воздействия. И если мы не будем пытаться понять эти сны и искать способы снизить их влияние, последствия могут быть серьезными.
Этим занимается Дебора Брайон, психоаналитик из Денвера, США. Она предположила, что общее негативное содержание снов в разгар пандемии отчасти было связано с изменением временно́й перспективы. Если коротко, планы людей на ближайшие несколько месяцев были в значительной степени разрушены, многие потеряли ощущение «будущего». Застряв в настоящем, мы оглядывались на прошлое. У клиентов Брайон это вызывало регулярное повторение воспоминаний о травмирующих событиях, что нередко вело к кошмарам, в которых неприятные ситуации прошлого накладывались на неопределенность и страх заразиться коронавирусом. Тем не менее сны могут и помочь некоторым из таких людей. Как объясняет Брайон, «сны дают нам возможность выйти за рамки временно́го и пространственного континуума, предоставляют нам структуру, позволяющую переработать чувства, которые возникают у нас в условиях пандемии и политической нестабильности»[116]. Брайон обнаружила, что, придя со своими снами к психоаналитику, превратив их в структурированный текст и найдя связи между своим прошлым и беспокойством по поводу предстоящего, некоторые клиенты стали позитивнее смотреть в будущее. Рассказывая о своих снах, мы перерабатываем их и таким образом перерабатываем также часть отрицательных эмоций или переживаний, которые стали первопричиной сновидения.
Есть особый вид сновидений, который в последние несколько десятилетий вызывает большой интерес, в том числе у исследователей. Это осознанные сны. Возможно, с вами такое происходило: обычный сон вовлекает и поглощает нас, но при осознанном сне мы внезапно понимаем, что видим сон. Затем спящий может управлять сновидением, в приливе эйфории воплощая в жизнь свои самые смелые фантазии. Удивлюсь, если вы никогда такого не испытывали, но могу вас уверить, это вполне реальное явление. Я вижу такие сны довольно часто, так что за их существование могу поручиться, однако недавно и ученым с помощью сканирования головного мозга удалось доказать, что сознание способно пробуждаться, когда мозг крепко спит. В следующей главе мы погрузимся в причудливый мир осознанных сновидений.