В воскресенье 26 апреля 1908 г. члены американского отделения Общества психических исследований собрались за столом в доме мистера и миссис Купер, чтобы пообщаться с находящимися поблизости духами. Для этого они использовали доску для спиритических сеансов – в форме капли, с прикрепленным карандашом. Собравшиеся легко прикасались к доске, передавая свою энергию пришедшему призраку, а карандаш «записывал» сообщения под диктовку умершего. Результаты были зафиксированы в журнале Общества и, как указывает в предисловии редактор, «во многом объясняют сами себя». После долгих часов, проведенных в ночи за чтением неясных и бессмысленных посланий из загробного мира, уставшие члены группы хотели побыстрее покончить с этим делом. Мистер Купер вновь положил руку на доску, чтобы сделать последнюю попытку. Протокол заседания выглядит следующим образом (в скобках записаны вопросы участников сеанса):
Чего вы хотите?
(Мы хотим знать, кто вы.)
Рита, Рита… Мы все в аду, в аду, в аду. Ад полон. У каждого из нас внутри ад.
(Что случилось с Ритой?)
Слишком много мужчин для моего мужа.
(Разве нет тех, кто мог бы вам помочь?)
Они никогда не делали этого на земле.
(Разве вы не знаете, что есть те, кто может помочь вам сейчас?)
Нужно немало времени, чтобы стереть кровь моего ребенка с моих рук.
(Мы можем вам помочь?)
Помогите! Ад! Вы морите меня голодом и убиваете моего ребенка, но я получу свет.
(Вы хотите что-нибудь нам сказать?)
Не верьте священнику. Это он. Он лжет.
К этому времени все четверо участников уже были на взводе. [Мистер Купер], человек необычайно крепкий, сильно побледнел и признался, что его пробрала дрожь по позвоночнику. Нормальный, здоровый ребенок, крепко спавший в комнате наверху, проснулся с громким криком. Мы не стали спрашивать, «в бочке ли кошка»[67], и закрыли заседание[68].
Для собравшихся пронзительного крика ребенка в ночи оказалось достаточно, чтобы прервать жуткий диалог. Как мы уже видели в предыдущих главах, ожидание призрака способно посеять хаос в нашем воображении. После приведенного выше отрывка в протоколе нет ни описания дальнейших событий, ни их анализа. Участники сеанса хотят, чтобы мы поверили (как это явно случилось с ними самими), что сильнейший испуг спящего наверху ребенка был связан с угрозами, полученными посредством спиритической доски. Каким-то образом дух, перемещающий карандаш, добрался до ребенка наверху именно в тот момент, когда зловещая атмосфера накалилась до предела. Драматическая кульминация вечера. Получилась леденящая кровь история, однако, если взглянуть на нее скептически и сквозь призму расстройств сна, протокол можно истолковать иначе.
Предположим, что ребенок страдал нарушением сна, известным под названием «ночные страхи». У этой парасомнии есть отличительные особенности: чаще всего она поражает детей, заставляя спящего ребенка вскакивать с постели в состоянии дикого ужаса. Страдающие от ночных страхов убегают от невидимых напастей и угроз, издавая крик, буквально разрывающий ночную тишину. А проснувшись, ничего не помнят. В протоколе нет ни слова о том, что происходило с ребенком после того, как он закричал, однако вполне вероятно, что он вновь легко погрузился в сон. А вот взрослые потом боялись гасить свет в своей спальне. Ночные страхи потрясают тех, кто становится их свидетелем, а не самого спящего.
В своем новаторском труде «Сон как треть жизни человека, или Физиология, патология, гигиена и психология сна» (1892) русский врач Мария Манасеина описывает ночные страхи так:
Вероятно, под названием «ночной кошмар» обычно подразумевают разные отдельные явления. Так, тяжелая форма, называемая pavor nocturnus, или ночные страхи, и возникающая только в раннем возрасте, представляет собой отдельное заболевание. Проявляется оно только между вторым и восьмым годом жизни, в семейном анамнезе всегда присутствует невроз, и зачастую ему предшествуют судороги. При этом никаких других признаков слабого здоровья может не быть. Для ночных страхов характерен пронзительный крик; ребенок видит какой-то предмет, внушающий ему ужас, вскакивает с постели, забивается в угол и громогласно протестует. Он никого не узнает, а утром не помнит, что произошло. Одно и то же видение может повторяться при последующих приступах; некоторые считают, что это заболевание тесно связано с эпилепсией[69].
Ночные страхи, как и многие другие парасомнии, довольно долго толковали неправильно. В частности, в начале XIX в. их считали одной из форм эпилепсии. Саму эпилепсию часто путали с рядом других самостоятельных заболеваний, а термин иногда использовался для описания любых внезапных изменений в состоянии человека – не только припадков, но и кратковременной спутанности сознания, головокружения, сонливости или потери памяти. Один из таких примеров можно найти в статье, опубликованной в лондонском издании The Medical Times and Gazette в 1870 г. Ее автор Джеймс Рассел, врач больницы общего профиля в Бирмингеме, приводит примеры ночных страхов, связывая их с эпилепсией и называя эпизодами «эпилептического бреда»[70]. При этом он все же отмечает связь между нарушениями сна и возникновением эпилептических припадков, поэтому, с учетом имеющихся на тот момент сведений, вполне логично, что ночные страхи считали еще одним симптомом этого заболевания.
Если абстрагироваться от путаницы между ночными страхами и эпилепсией, Рассел приводит впечатляющие примеры. Я бы с удовольствием узнала о них поподробнее, поскольку автор, к сожалению, весьма немногословен и рассказ наверняка мог бы быть гораздо более развернутым. Вот что он пишет:
Что касается эпилепсии: в рассказах некоторых пациентов о том, что происходит во время сна, обнаруживается поразительное сходство с описанием более легкой формы делирия, от которой страдали другие люди. Пациенты разговаривают, суетятся, кричат, плачут, бродят во сне. Просыпаются они в ужасе, с горящими глазами, учащенным сердцебиением, безумным выражением лица и в обильном поту. Иногда видят призраков. В некоторых случаях действия сновидца носят более специфический характер. Одному мальчику постоянно казалось, что он в беде. Он неизменно пытался спасти от утопления свою мать и младшего брата и всегда в качестве объектов своих сновидений выбирал именно этих двух членов семьи. Матери приходилось подолгу сидеть около него дважды или трижды в неделю, а иногда по нескольку ночей кряду. Ребенок просыпался с криками, распахивал окно и выпрыгивал в него. Мать была в полном ужасе, и «ее крики были страшны». Одна девушка подскочила в кровати, настаивая, что видела, как в окно лезут мужчины, при этом глаза ее были широко открыты, в таком состоянии она оставалась в течение двух или трех часов. Одной женщине приснилось, что ее ребенок рожден не ею; во сне она спустилась по лестнице, надеясь найти кого-нибудь, кто взял бы его на воспитание; затем вернулась в спальню, думая о том, что глупо было бы оставлять ребенка у себя; она открыла окно и уже собиралась выкинуть младенца, когда по счастливой случайности кто-то вошел.
Ночные страхи чаще всего описывают и изучают в контексте здоровья детей, но иногда ими страдают и взрослые. Как и в случае с несколькими уже рассмотренными расстройствами сна, они могут либо быть предвестниками болезни, либо проявляться без какой-либо определенной причины.
На ночные страхи похожа парасомния, называемая расстройством поведения в фазе быстрого сна (РПБС). Я вскользь упоминала о РПБС в главе, посвященной лунатизму, но сейчас стоит рассказать о нем подробнее. Когда мы видим сны, наш мозг отправляет сигналы мышцам выполнять то, что мы делаем во сне. Чтобы мы не причинили вреда ни себе, ни окружающим, наше тело сковывается параличом. Если паралич сна – явление, при котором человек просыпается в обездвиженном состоянии, то при РПБС движения спящего соответствуют тому, что происходит во сне. Сейчас вы, наверное, вспомнили свой последний страшный или бурный сон и с ужасом думаете о том, что было бы, если бы вы и в самом деле воспроизводили движения, используемые для защиты или нападения. Для тех, кто страдает РПБС, это очень серьезная проблема.
Модель поведения, характерная для РПБС, очень похожа на то, как ведут себя люди, страдающие ночными страхами и лунатизмом. Во всех этих случаях спящий выполняет сложные действия, разговаривает и ведет себя в соответствии с некой странной или тревожной ситуацией, которую видит только он сам. Для всех трех этих парасомний также характерно забывание – спящий не имеет представления, чем он занимался ночью, если только это не записали на видео или об этом ему не сообщил тот, кто спит рядом с ним.
Тем не менее между этими тремя расстройствами все же есть несколько едва уловимых, но любопытных различий. В 2013 г. Джиневра Угуччони совместно с другими исследователями предприняла попытку изучить лунатизм, ночные страхи и РПБС, чтобы определить и глубже понять суть их отдельных характеристик[71]. При этом особое внимание ученые уделяли содержанию снов – искали способ сравнить то, что спящие видели во сне, с тем, что они делали во время эпизода РПБС или ночных страхов. По причине схожести характеристик ночные страхи и лунатизм Угуччони объединила в одну группу, противопоставив им РПБС.
Хотя большинство снов, сопряженных с парасомниями, испытуемые забыли, ученые выяснили, что подавляющему большинству участников удалось вспомнить хотя бы один случай, когда то, что они делали ночью, отражало их сновидение.
Одним из самых больших различий между РПБС и ночными страхами был уровень агрессии, проявляемой спящим. В жизни тех, кто испытывал ночные страхи и лунатизм, судя по всему, случались «невзгоды», которые сделали их уязвимыми, отчаянно пытающимися убежать или защитить себя. В их число входили такие события, как землетрясения, потеря ценного имущества, трагедия с близким человеком. Почти в каждом случае спящий был беспомощной жертвой, чаще всего реализующей реакцию «беги». Однако те, кто страдал РПБС, находились в режиме «бей». Они помнили опасную ситуацию – встречу с грабителем или хищником, драку в баре, – но вместе с наваждением их глаза, похоже, застил красный туман. Вместо того чтобы убегать или бояться, как это делали лунатики и люди, страдающие ночными страхами, спящие с РПБС становились агрессивными и встречали опасность лицом к лицу, зачастую брыкаясь, крича и, к сожалению, причиняя ущерб и нанося травмы себе или родным.
Любопытный случай был описан в 1829 г. в сборнике «Труды медико-хирургического общества Эдинбурга» (Transactions of the Medico-Chirurgical Society of Edinburgh). Общество было основано в 1821 г. доктором Эндрю Дунканом, чтобы побудить практикующих врачей города к дискуссиям и публикациям. В сборнике публиковались письма и описания необычных случаев со всего мира. Об упоминаемом здесь случае сообщил А. Рентон из города Фуншал (о. Мадейра). Автор описывает историю пятилетнего мальчика Фредерика Бланди. В первый день болезни Фредерик играл со своей подружкой Энн, у которой в тот момент появились необычные симптомы: вялость и дезориентация. Через некоторое время Фредерик тоже стал вести себя странно, но гораздо более агрессивно. Причем симптомы у него были схожи с теми, что характерны для ночных страхов. В какой-то момент Фредерик начал быстро бегать по дому, что нередко случается с маленькими детьми. А затем заснул – это тоже не является чем-то необычным. Рентон так описывает его сон:
От этого [сна] мальчик внезапно очнулся с дичайшим криком и в состоянии неуправляемого бреда, несмотря на все усилия отца удержать его, несколько раз ударился головой о близлежащие предметы и сильно ушибся[72].
Эта тревожная ситуация действительно очень напоминает типичный эпизод ночных страхов. Однако Рентона, только что вернувшегося после осмотра Энн, заинтересовало, есть ли связь между болезнями этих двух детей. Он предположил, что они оба отравились, проглотив что-то ядовитое.
Бедняга Фредерик! Сначала в ход пошли рвотные. Когда они не помогли, Рентон решил сделать промывание желудка, за которым последовала «стимулирующая клизма», за ней – с небольшими перерывами несколько доз касторки, слабительного. Рентон намеревался во что бы то ни стало извлечь отраву из Фредерика.
В конце концов из пищеварительного тракта ребенка вышли семена, которые один из знакомых Рентона позднее отнес к Datura arborea, дурману душистому. Они чрезвычайно ядовиты и способны вызывать различные психические реакции, такие как галлюцинации, бред и психоз. Слишком сильная штука для пятилетнего мальчика! Симптомы начинают проявляться быстро – через полчаса-час после проглатывания. Рентон отмечает, что с момента, когда Фредерик съел семена, до появления симптомов прошел как раз почти час. Убедившись, что в желудке Фредерика не осталось ничего вредного, Рентон оставил его в покое. Вскоре мальчик ожил, и далее Рентон сообщает, что на следующий день он был «вполне здоров».
Судя по заключительным замечаниям, Рентон был потрясен произошедшим. Он признался, что не сумел опознать семена, но при этом утверждал, что это растение дает семена очень редко и он никогда не подумал бы, что ими можно отравиться. Свою статью он написал в качестве предупреждения коллегам-врачам.
Мы уже видели несколько примеров взаимосвязи между нарушениями сна и болезнью – как одно может привести к другому и как симптомы могут накладываться друг на друга. Но этот случай, пожалуй, самый показательный. Если бы Энн не продемонстрировала точно такое же поведение, появилась бы у Рентона мысль, что дети проглотили яд? Или он решил бы, что у Фредерика особенно тяжелый случай ночных страхов?
Кроме того, этот случай показывает, как похожи проявления парасомний на действие изменяющих сознание наркотиков, ядов и на психозы. Неудивительно, что беспокойный сон в литературе часто связан с сумасшествием или наркоманией, как мы видели в случае с одурманенным лауданумом Фрэнклином Блэком в романе «Лунный камень» Уилки Коллинза.
Случай из практики Рентона мне запомнился благодаря неравнодушию, с которым тот его описывает, но в десятках примеров все происходило совсем иначе. Викторианская эпоха не отличалась чутким и внимательным отношением к детям, и зачастую проявленного Рентоном небезразличия очень не хватало. Возможно, это объясняется тем, что в том случае дело было в тяжелом отравлении, а не в ночных страхах как таковых. Остальные же рассказы напоминают мне о мистере Грэдграйнде из романа Чарльза Диккенса «Тяжелые времена», вечно упрекающем своих детей за причудливые фантазии и мечты.
В одном из примеров, датированном 1899 г., автор демонстрирует особенно неоднозначное отношение к этой парасомнии. В эссе «О ночных страхах, симптоматических и идиопатических, с сопутствующими расстройствами у детей» (On Night Terrors, Symptomatic and Idiopathic, with Associated Disordersin Children) доктор Леонард Гатри приводит ряд случаев, о многих из которых он узнал во время работы консультантом в Паддингтонской детской больнице[73]. Он будто никак не может определиться с тем, что такое ночные страхи; мы уже говорили, что это состояние часто принимали за симптом эпилепсии, и Гатри поддерживает это ложное убеждение. Кроме того, он то говорит о случаях серьезно, то пытается представить их забавными историями. Порой он вроде бы совершенно игнорирует страдания ребенка, а в других местах сочувственно проводит параллели между описываемым случаем и воспоминаниями о том, как беспокойно спал в детстве он сам. Возможно, именно культура и принятое в обществе отношение к детям заставляют Гатри колебаться: он хочет проявить сочувствие, что подкрепляется историями из его собственной жизни, но в то же время боится показаться защитником благополучия ребенка, а не приверженцем сухих и неопровержимых научных фактов.
«В самом деле, – пишет он, – я не вижу различий между ночными страхами и кошмарным сном». Причина, по которой ночные страхи у детей сопровождаются такими жуткими приступами крика, по мнению Гатри, в том, что дети вообще всего боятся и склонны кричать, увидев что-то страшное или только подумав о нем. Упоминает он и о своей недавней галлюцинации: Гатри пытался отоспаться после лихорадки и увидел, как некий серый человек погружается в пол. Он «должен был бы закричать от ужаса при этом зрелище», но поскольку он медик, а не «младенец», то, разумеется, «наблюдал за этим явлением с большим интересом». Подозреваю, тут доктор немного лукавит.
Как бы то ни было, он приводит несколько действительно пугающих примеров. Когда я бродила ночами по дому, мои родные имели возможность убедиться в том, что нет ничего более жуткого, чем остекленевший взгляд или странные речи маленького лунатика. Мои эпизоды хождения во сне проходили спокойно – конечно, выглядело это жутко, но, по крайней мере, я молчала. Когда взрослые наблюдают у ребенка приступ ночных страхов, они считают это предупреждением о смертельной опасности, которую видит только он. Должно быть, довольно неприятный опыт.
Большинство эпизодов – это случаи с маленькими пациентами больниц, и Гатри указывает на связь между ночными страхами и болезнями, которые, по-видимому, варьировали от педикулеза до неправильного развития костей, но тем не менее предопределили более поздние исследования конкретно этой парасомнии как симптома или предвестника болезни. Это напоминает мне, как в романе «Дракула» ухудшалось состояние здоровья Мины и Люси и как их беспокойный сон совпадал с явлениями вампира. В одной из историй Гатри рассказывает о восьмилетнем мальчике, поступившем в Паддингтонскую больницу с абсцессом. Он страдал от жара, который, по-видимому, спровоцировал продолжительные ночные страхи и бред.
В ночь накануне нашей с ним встречи он проснулся в 9:30 с криком: «Грабители! Убийцы!» Он прятал голову под одеялом, а когда одеяло снимали, бросался на всех, кто к нему подходил, и кусался. Он никого не узнавал, но внимательно прислушивался к малейшему звуку: ему казалось, что это грабители идут его убивать. Когда на следующий день я его увидел, он все так же бредил. Утверждал, что весь персонал больницы убит, а нянечки – это грабители, переодетые в медсестер. Отказывался от еды, заявляя, что она отравлена, и плевался во все стороны по нескольку часов подряд. ‹…› Он то кричал, то затихал, бормоча под нос «гром и молния» (в день, когда у него начался приступ, была гроза). Маниакальное состояние с галлюцинациями длилось три дня, а затем постепенно прошло.
Были времена, особенно в XIX в., когда ночные страхи считали врожденной патологией, а не чем-то, что может произойти спонтанно. Эта история наглядно демонстрирует, что ночные страхи или приступы бреда, напоминающие парасомнию, в отдельных случаях могут быть вызваны болезнью или травмой.
А еще меня очень позабавило, что среди возможных причин ночных страхов у детей Гатри называет математику. Уверена, все мы согласимся с тем, что наши первые попытки решить примеры с дробями обернулись сущим кошмаром, но Гатри, похоже, искренне верил, что размышления об арифметике во время отхода ко сну способны заставить ребенка проснуться с криком ужаса.
В начале романа Шарлотты Бронте «Джейн Эйр» есть знаменитая сцена, которая наводит на мысль о ночных страхах. Повествование начинается с невеселого детства Джейн, проведенного в доме у ее тети, миссис Рид, вместе с несносными двоюродными сестрами и братом. Джейн в семье изгой, ее вечно притесняют и травят, как в сказке о Золушке. Однажды она наконец-то дает отпор своему противному кузену Джону. Когда тот набрасывается на нее, Джейн ему отвечает. Но, разумеется, едва на место происшествия прибегают взрослые, Джон прикидывается, будто он невинная жертва, а Джейн – злая зачинщица потасовки. В наказание ее запирают в красной комнате – холодной заброшенной спальне, где девять лет назад умер мистер Рид.
В первые часы заключения в красной комнате еще светло, и Джейн в молчаливом негодовании сидит на софе. Пока она не особо напугана, но мысли о смерти мистера Рида, а также столкновение со своим напоминающим призрак отражением в старом зеркале не дают ей покоя. «Я уже была во власти суеверного страха, – рассказывает Джейн, – но час его полной победы еще не настал»[74]. Думаю, подобное испытывали все; возможно, в номере старой гостиницы или после прочтения либо просмотра чего-нибудь жуткого. Вы уверяете себя, что это глупости, но чем больше сгущаются сумерки, тем настойчивее сжимает сердце холодный страх.
А затем «дневной свет стал прощаться с красной комнатой». Девочке постепенно становилось все страшнее, она погрузилась в мысли о призраках и мести усопших. Неясно, бодрствовала ли Джейн в этот момент, но внезапно она увидела в комнате нечто странное.
Откинув падавшие на лоб волосы, я подняла голову и сделала попытку храбро обвести взором темную комнату. Какой-то слабый свет появился на стене. Я спрашивала себя, не лунный ли это луч, пробравшийся сквозь отверстие в занавесе. Нет, лунный луч лежал бы спокойно, а этот свет двигался; пока я смотрела, он скользнул по потолку и затрепетал над моей головой. Теперь я охотно готова допустить, что это была полоска света от фонаря, с которым кто-то шел через лужайку перед домом. Но в ту минуту, когда моя душа была готова к самому ужасному, а чувства потрясены всем пережитым, я решила, что неверный трепетный луч – вестник гостя из другого мира. Мое сердце судорожно забилось, голова запылала, уши наполнил шум, подобный шелесту крыльев; я ощущала чье-то присутствие, что-то давило меня, я задыхалась; всякое самообладание покинуло меня. Я бросилась к двери и с отчаянием начала дергать ручку[75].
Поднялся переполох. В комнату к Джейн ворвались несколько взрослых, недовольных тем, что ее странный, животный крик их до смерти напугал. Появившаяся миссис Рид безжалостно объяснила страх девочки притворством с целью привлечь к себе внимание и вновь заперла ее в комнате. Джейн описывает свое состояние после этого как «нечто вроде припадка». Бронте пишет: «Помню одно: очнулась я, как после страшного кошмара; передо мною рдело жуткое багряное сияние, перечеркнутое широкими черными полосами. Я слышала голоса, но они едва доносились до меня, словно заглушаемые шумом ветра или воды; волнение, неизвестность и всепоглощающий страх как бы сковали все мои ощущения»[76].
Очнувшись, Джейн обнаружила, что рядом с ней находятся семейный врач и несколько взрослых, которые ранее относились к ней очень недоброжелательно. Теперь же в их взглядах читалась серьезная озабоченность. Вскоре она выздоровела, однако запомнила случившееся на всю жизнь.
Хотя произошедшее напрямую не названо ночными страхами, многое в описании указывает на то, что у самой Шарлотты Бронте или у кого-то из ее окружения случались такие приступы. Этот эпизод важен тем, что он наглядно демонстрирует отношение взрослых к детям, страдавшим расстройствами сна. Поначалу на беспокойство Джейн никто не обращал внимания – подобно тому, как игнорировались страхи юного Лафкадио Хирна, о чем я рассказывала в предыдущей главе, – и только когда симптомы стали очевидными и проявились в виде припадка, к ней пригласили врача. Конечно, это не самая главная тема или идея романа «Джейн Эйр», но все же она чрезвычайно важна: относитесь к ночным страхам детей серьезно. Им они кажутся реальными. Например, в исследовании, проведенном в 2001 г., результаты опроса родителей показали, что они представляют себе ночные страхи своих детей не так, как их описывают сами дети. Питер Мурис и его коллеги показали 176 детям в Нидерландах небольшую книжку с картинками, в которой рассказывалось о том, как ребенок боится, когда мама выключает в спальне свет и оставляет его одного в темноте. Затем исследователи задали детям ряд вопросов, выявляющих периодичность, интенсивность и содержание их страхов. Далее родителям задали те же вопросы об их детях. Более 73 % детей сообщили, что испытывают страх во время отхода ко сну, и лишь 34 % родителей согласились с этим[77]. Хотя Мурис и его коллеги не делают предположений относительно того, почему родители зачастую не знают о ночных страхах у своих детей, в заключении сказано, что для устранения расстройств сна все же гораздо полезнее слушать самих маленьких пациентов, а не взрослых.
Важный период в исследовании и осмыслении феномена ночных страхов наступил после Первой мировой войны. Физические увечья, полученные солдатами, больше не рассматривались как единственные травматичные последствия их участия в боевых действиях. Началась серьезная научная работа по оценке и устранению психического ущерба, нанесенного военнослужащим. Для описания целого ряда симптомов, влияющих на психическое состояние участников боевых действий, включая нервозность, изменения настроения и различные расстройства сна, стали использовать термин «снарядный шок».
В 1918-м, в год окончания войны, канадский психиатр и один из основателей Американской психоаналитической ассоциации Джон Маккарди опубликовал важное исследование этих посттравматических симптомов. Он отказался от термина «снарядный шок» в пользу более серьезного определения, которое он также использовал в качестве названия для книги – «Неврозы военного времени» (War Neuroses). Наблюдая за лечением солдат во время войны и принимая в нем непосредственное участие, Маккарди заметил, что медицинские дискуссии и разработки были почти полностью сосредоточены на телесных и легко поддающихся лечению недомоганиях. Психологические травмы, по его словам, «воспринимались большинством представителей профессии равнодушно»[78]. В своей книге он попытался описать множество психических симптомов, которые наблюдал у солдат, продемонстрировать серьезность этих состояний с помощью подробных тематических исследований и предложить возможные методы лечения.
Самое главное, на что обратил внимание Маккарди, – это частота ночных страхов и других расстройств сна у тех, кто возвращался с фронта. В каждом конкретном случае он приводит историю ночных страхов у пациента, указывает его возраст и военную специальность. Пережитые в детстве ночные страхи, по его мнению, свидетельствуют о высокой степени предрасположенности к тому, чтобы ужасы войны вновь проявились через эту парасомнию.
В первом примере приводятся душераздирающие сцены страданий и мучений, которые испытывают солдаты на передовой, а также показано, каким образом сон, вместо того чтобы служить отдохновением для израненной души, может извергнуть из памяти пережитый ад и продлить ощущение ужаса даже в безопасной обстановке.
Вот история из первого примера.
«Пациент – мужчина 27 лет, – пишет Маккарди, – ни разу в жизни не болел». В отличие от некоторых других представленных случаев, у пациента из истории № 1 в детстве не было ночных страхов, и до зачисления на военную службу он считался психически здоровым. В 1915 г. он оказался на передовой во Франции, и его прошиб «холодный пот от страха», когда впервые рядом с ним стали рваться снаряды. Вскоре к этому добавились изменения в настроении: у него начались депрессия и необычная сонливость.
Затем история № 1 принимает печальный оборот. Психическое состояние мужчины ухудшается настолько, что он попадает в госпиталь, где Маккарди его и встретил. «Чтобы как-то держаться, – сообщает Маккарди, – он начал пить». Это сделало его сон еще менее качественным и, скорее всего, имело эффект, противоположный тому, которого добивался пациент: во сне он начал испытывать непривычные переживания. Гипнагогические галлюцинации – те сцены и образы, что возникают у нас перед глазами при отходе ко сну, – стали ярче обычного. Каждый раз, закрывая глаза, он будто вновь оказывался на Сомме и ждал, когда сверху полетят снаряды. В полусонном бреду ему чудилось, что завтра снова на фронт. Эти симптомы мешали ему как следует погрузиться в сон, так как он просыпался, едва они начинали проявляться.
Во время пребывания в госпитале у пациента появились ночные страхи. Маккарди пишет: «В них он вновь был в сражениях на Сомме под беспощадными бомбардировками. Снаряды падали все ближе и ближе, пока один не прилетал прямо ему в голову, и тогда он просыпался с душераздирающим криком. Спустя довольно долгое время он опять засыпал, но почти моментально просыпался от очередного такого сна. Снилось ему всегда одно и то же: бои, в которых он неизменно оказывался в наихудшем положении». Это совпадает с более современными исследованиями бредовых иллюзий у людей, страдающих ночными страхами: им кажется, что они в неминуемой, смертельной опасности, от которой нужно бежать. Очевидно, что солдаты в окопах на передовой постоянно находились в состоянии дикого ужаса перед смертельной угрозой. Поэтому нет ничего удивительного в том, что ночные кошмары стали одним из основных симптомов посттравматического синдрома у ветеранов войны.
Наутро пациент вставал «совершенно измотанным» от повторно пережитого во сне потрясения. К сожалению, его история становилась все трагичнее. Маккарди рассказывает: «Затем из Франции пришло известие о смерти одного из его лучших друзей, что сильно его расстроило. Вскоре после этого в госпитале устроили концерт, он попытался спеть песню, но не смог. Это значительно ухудшило его состояние. Прежние сновидения с еще большей регулярностью стали разрушать его сон». Неясно, что произошло с пациентом дальше. На этом Маккарди заканчивает историю, не сообщая, поправился солдат или нет.
Другой пациент, из истории № 22, переживал особенно сильные ночные страхи. Когда этого человека привезли в госпиталь, ему было всего 23 года. Первые признаки шокового состояния проявились у него в форме снившихся беспокойными ночами ужасов войны. Однако, в отличие от истории № 1, их содержание со временем менялось. Ему перестали приходить в снах специфические образы войны – снаряды, поля брани, удары штыков. Вместо них он переживал очень убедительные чудовищные ситуации, весьма распространенные при ночных кошмарах. Например, «ему снилось, что в госпитале пожар или что вот-вот налетят дирижабли». Маккарди описывает особенно интересный эпизод: «Однажды, когда пациент спал на балконе, ему приснилось, что балкон рухнул, но ему удалось ухватиться пальцами за край. Он проснулся от того, что кричал медсестре, чтобы та пришла и спасла его».
Для Маккарди ночные страхи были одним из важнейших индикаторов невроза. Однако пишет он с чувством безысходности, рассказывая о пациентах, чтобы привлечь внимание к тяжести симптомов, которым, по его мнению, другие врачи не придавали особого значения. В начале книги «Неврозы военного времени» он настоятельно рекомендует врачам относиться к психологическому ущербу так же, как к телесным ранам. Но даже это представляет проблему, поскольку Маккарди, судя по всему, считал, что эмоциональную травму можно исцелить с тем же успехом, что и повреждение мышц или костей. С одной стороны, в «Неврозах военного времени» все истории описаны с чувством глубочайшего сострадания и желанием помочь пациентам. С другой стороны, в конце книги Маккарди предполагает, что если душевные и телесные раны будут восприниматься одинаково, то лечение солдат можно будет усовершенствовать и тогда они смогут вновь исполнять воинский долг. Пациента, по словам Маккарди, «необходимо уверить в том, что его болезнь излечима и потому ему придется в конце концов вернуться [на поле боя]».
Труд Маккарди, хотя он и считал, что ночные страхи солдат можно «излечить» примерно так же, как пулевое ранение или перелом ноги, имел решающее значение для установления того факта, что парасомнии могут возникать в результате травмы. Это было особенно важно в отношении ночных страхов, поскольку прежде считалось, что они встречаются только у детей. Маккарди одним из первых показал, как подобные состояния могут возникать вновь или даже появляться впервые в жизни человека из-за пережитых им ужасов. Он также продемонстрировал, насколько разнообразными и реальными были душевные раны, полученные солдатами, и что излечить их бывает намного сложнее, чем раны физические.
Как и в случае с другими уже рассмотренными парасомниями, в разных культурах ночные страхи объясняют по-разному. Чаще всего – связью со сверхъестественным. К примеру, на юго-западе Нигерии в племени йоруба этот феномен называют огун ору, что означает «ночная война». В своей статье на эту тему исследователи в области психиатрической медицины О. Айна и О. Фамуйива, работающие в Лагосе, приводят результаты интервью с целителем и троими священнослужителями из племени йоруба. Оказалось, что их представления об огун ору несколько различаются. Двое священнослужителей описали его как наказание, которому подвергают женщин их «духи-мужья», а целитель и третий священнослужитель связали это состояние с тем, что во время него ведьма во сне кормит человека. Последняя гипотеза объясняется поверьем, согласно которому сон о еде вызывает отравление, что и приводит к болезни. Айна и Фамуйива описывают несколько ее особенностей: «(1) приступ происходит ночью, когда человек спит; (2) болезнь объясняется тем, что враг отравил его во сне едой, что следует из проведенного целителем гадания; (3) больной просыпается и не может снова заснуть; (4) он или она ведет себя необычно и беспокойно, может закричать по-козьи»[79].
Исследователи приводят истории нескольких представителей народа йоруба, страдавших парасомниями, демонстрируя столкновение традиционных и научных методов лечения расстройств сна в современных условиях. История одной пациентки, И., особенно печальна.
И., 34 лет, швея, обратилась в клинику с жалобами на периодическое беспокойное поведение, обычно проявляющееся по ночам, уже в течение пяти месяцев. В такие ночи она не могла заснуть и громко кричала, а днем избегала общения с людьми. Эпизод длился один-два дня, затем в течение двух-четырех недель симптомы не проявлялись, после чего наступал следующий эпизод. Кое-кто из соседей обозначил ее проблему как огун ору. При сборе анамнеза выяснилось, что около шести лет назад она начала блуждать по ночам, проявляя при этом агрессию, и, по имеющимся сведениям, лечилась у травника.
Родственники были убеждены, что это душевный недуг, возможно, возникший из-за того, что над ней тяготеет семейное проклятие. В клинике она появилась в белых одеяниях адептов церкви, из которой ее привезли. Из рассказа сестры стало известно, что примерно за шесть недель до обращения в клинику пациентку доставили в церковь для получения духовной помощи под наблюдением пророка. В церкви она прошла обряды, призванные разорвать ее связь с духом-мужем, из-за которого она якобы оставалась незамужней до 34 лет, а также сеансы избавления от вероятного семейного проклятия. Две красные свечи в форме человечков были связаны спина к спине и подвешены вверх ногами. На одной свече написали имя пациентки, на второй – духа-мужа. Семь ночей подряд читались молитвы, чтобы настроить их друг против друга. После этого свечи зажгли и оставили догорать. Считалось, что, когда свечи догорят, отношения между пациенткой и духом-мужем будут разорваны. Избавление от проклятий включало молитвы и пост, а также купание в духовной воде.
Эти меры женщине не помогли, и ее отправили в больницу. Результаты анализов вернулись к норме, но, к сожалению, через несколько месяцев она умерла от брюшного тифа.
В Африке, как показывают Айна и Фамуйива, широко распространены верования в нематериальную реальность, тесно связанную с той, в которой мы живем. В частности, у йоруба ночь воспринимается как время, когда разделяющая две реальности завеса наиболее тонка. Духи, ведьмы, демоны, жаждущие мести призраки предков и прочие враждебные силы из потустороннего мира могут проникнуть сквозь нее, чтобы причинить вред спящим смертным. И, как мы видели в приведенном выше случае, при проблемах со сном человек первым делом обращается за помощью в церковь, а не к врачам.
Сама я ночных страхов никогда не испытывала, но моя кузина Оливия борется с ними уже много лет: обращается за помощью в сомнологические клиники, пытается изменить образ жизни, чтобы положить этому конец.
Я довольно часто разговариваю с Оливией о сне – в каком-то смысле хорошо знать кого-то в семье, с кем по ночам тоже происходят необычные вещи. Мы делимся переживаниями и тревогами, порой удивляемся и вздыхаем с облегчением, когда понимаем, что не одиноки в том, что с нами происходит.
Но если мои парасомнии похожи на бесшумные зловещие триллеры, то ночные страхи Оливии – это полноценные фильмы ужасов.
Однажды во время семейного праздника мы с одной из моих сестер и с Оливией болтали в отдельной комнате. Разговор неизбежно коснулся сна.
Оливия достала телефон.
– У меня есть приложение, которое начинает запись, когда я ночью издаю звуки. Хотите послушать?
– Конечно.
Она оглянулась на дверь, на лице появилась ухмылка. Несколько секунд она прокручивала экран.
– Вот, – сказала она, смеясь. – Это было в гостинице Travelodge.
Мы с сестрой ждали, пока Оливия нажмет кнопку воспроизведения. Послышался приглушенный звук, какой-то треск или статический шум, а затем раздался громкий, протяжный, пробирающий до костей вопль. Ничего подобного я раньше не слышала – это звучало гораздо более душераздирающе, чем самый оголтелый крик в каком-нибудь фильме. Теперь всякий раз, когда в фильме кто-то кричит, я думаю о том, насколько плоский и фальшивый это звук по сравнению с тем, что я слышала в записи у Оливии. Это был вопль настоящего ужаса – первозданная, инстинктивная реакция на нечто действительно угрожающее жизни. Сымитировать такой крик невозможно. Уж точно не в людном отеле Travelodge.
– А вот еще, – сказала Оливия. Ее забавляли наши испуганные лица.
Она включила запись. Последовал бурный поток слов – Оливия кого-то в чем-то обвиняла. Мы услышали быстрый топот ног, а затем что-то с грохотом разбилось.
– Я налетела на торшер.
Я уже несколько раз скачивала подобные звукозаписывающие приложения, но, сколько ни пробовала записать себя, всегда приходит чувство неловкости, и я не могу заснуть, если знаю, что идет запись. Понимаю, что это только для меня и мне не нужно ни с кем делиться, но думаю, мне лучше не знать, чем та «другая “я”» занимается по ночам. К тому же при гипнопомпических галлюцинациях или параличе сна я ничего не говорю, а только тяжко вздыхаю. Можно расслышать лишь шуршание простыней и вздохи по поводу моей предрасположенности к галлюцинациям.
При всем том, что мы смеялись над записями, в которых Оливия носилась по комнате, ударялась о стены, ругалась и кричала, ночные страхи сильно отражаются на ее благополучии. Иногда она подвергает себя реальной опасности или совершает поступки с далеко идущими последствиями. Будучи студенткой, она разбила окно в спальне общежития и просунула туда ногу. В результате ей потребовалась госпитализация. В университете не проявили особого сочувствия – возможно, потому, что не понимали, что такое ночные страхи, – и заставили оплатить установку нового окна. А когда она готовилась к защите диссертации и посещала конференции, то иногда краем уха слышала, как коллеги обсуждали душераздирающие крики, раздававшиеся ночью в гостинице.
Несколько лет она работала в университете на севере Англии и там впервые обратилась в сомнологическую клинику. Я никогда не бывала в таких заведениях, потому что мои насыщенные событиями ночи слишком непредсказуемы и я не хочу тратить время врачей, записавшись на прием и не уснув из-за чувства неловкости либо проведя абсолютно нормальную ночь. У Оливии же ночные страхи, к сожалению, случаются часто. В клинике ей измерили мозговые волны и поставили официальный диагноз: ее регулярные пробуждения действительно оказались ночными страхами. Ее попытались лечить препаратом, используемым для облегчения состояния при эпилептических приступах и двигательных расстройствах, а также для устранения проблем со сном. Его уже давно используют как способ снизить тяжесть ночных страхов; к примеру, в 1992 г. американский невролог Марио Мендес успешно сократил количество эпизодов у молодого человека, у которого ночные страхи спровоцировала операция по удалению опухоли ствола головного мозга[80].
К сожалению, Оливии лекарство не помогло. В период приема препарата однажды ночью она проснулась и обнаружила, что стоит у открытого окна и собирается прыгнуть в бурлящую далеко внизу реку. С тех пор во всех командировках ее начальник следил за тем, чтобы в гостиницах ее размещали исключительно на первом этаже.
Несколько лет назад Оливия, получив новую работу в Лондоне, заселилась в гостевой дом. Разумеется, вскоре соседи узнали о масштабе проблемы. Одному из них это показалось перебором. Он выдвинул ей ультиматум: решайте проблему или уезжайте. Для Оливии это было трудное время. Ночные страхи всегда доставляли ей немало беспокойства. Разговаривая о них, мы выяснили, что нас обеих тревожит присутствие некоей части нас самих, которую мы не знаем и которой не можем доверять.
Она вновь взялась за решение своей проблемы – разобраться с причинами парасомнии и попытаться вылечиться. С переменным успехом ходила по неврологам. Из-за риска привыкания к препаратам, а также негативных побочных эффектов от их применения специалисты начали разрабатывать в качестве альтернативы немедикаментозные методы лечения. Например, в 1988 г. Брайан Ласк, врач-психиатр детской больницы Грейт-Ормонд-стрит, разработал методику, которая предполагала наблюдение родителями за своими детьми с целью выявления признаков приближающегося ночного страха (учащенное сердцебиение, потливость, подергивания), после чего следовало разбудить ребенка до начала приступа[81]. Он убедился в ее эффективности в отношении всех 19 детей, которых обследовал. Для выявления скрытой психологической причины ночных страхов используются также когнитивно-поведенческая терапия и гипноз. У одного невролога Оливия прошла курс гипнотерапии, который, по ее словам, немного ей помог и уж точно оказался эффективнее лекарственного препарата. У другого специалиста ей назначили курс мелатонина – гормона, отвечающего за регулирование цикла сна. Это не сработало. Последний невролог, к которому обратилась Оливия, любезно сообщил, что она перерастет эту болезнь, хотя на тот момент ей было 33 года. А больше особо ничем не поможешь, сказали ей.
Надеюсь, Оливия все-таки найдет способ унять свои ночные страхи. Рассказывая мне о своих обращениях в сомнологические клиники, она призналась, что больше всего ее беспокоит стигматизация людей, страдающих от подобных недугов, особенно то, что им приписывают душевные расстройства и связи со сверхъестественным. Но, как мы видели в первой главе, около 70 % из нас хотя бы раз в жизни сталкиваются с парасомнией. Нам нужно чаще говорить о наших необычных ночах и понимать, что они гораздо более распространены, чем принято считать.
Ночные страхи у детей вызывают беспокойство, но их зачастую считают вполне нормальной и распространенной составляющей развития. Как правило, с возрастом они проходят. Интересно, что Агата Кристи, знаменитая писательница середины XX в., автор детективных романов, в детстве, по-видимому, тоже страдала от ночных страхов. Эти страхи были сосредоточены на одном повторяющемся в сновидениях образе, который Агата называла «Стрелок». Выглядел он как француз XVIII в.: у него были напудренные, собранные в хвост волосы, бледное лицо с проницательными голубыми глазами, а в руках – мушкет. В прочих отношениях сны были вполне прозаичными: приятный день в саду или званый ужин. Но затем появлялся Стрелок, который терроризировал маленькую Агату. Не похоже, что Агата боялась его оружия или даже того, что он пытался выстрелить в нее; ее пугало само его присутствие. В автобиографии она писала, что ей было страшно, потому что он был «кем-то, кого там не должно было быть»[82]. Больше всего ее пугали его глаза; когда он особенно сильно устремлял на нее свой холодный взгляд, возникало ощущение, что надвигается нечто неотвратимое. От него было не скрыться. Тогда Агата просыпалась, выкрикивая его имя.
Судя по всему, эти сны мучили ее в четыре года – обычный возраст для детских ночных кошмаров. Однако Стрелок оставался с ней на протяжении всей ее жизни: его образ всплывал в работе или появлялся в снах в периоды особого стресса. К примеру, в более позднем детстве она пережила череду катастроф и трагедий. Отец Агаты умер, когда ей было 11 лет, впоследствии мать перенесла несколько инфарктов. По ночам Агата с трудом засыпала, представляя, что где-то в доме лежит мать с очередным сердечным приступом и к утру, когда Агата встанет, она будет уже мертва. Хотя сны Агаты больше никогда не проявлялись в виде ночных страхов, Стрелок, похоже, остался у нее в голове, олицетворяя все то, что казалось ей страшным и опасным. Она пишет о нем в автобиографии, а в относительно малоизвестном романе «Неоконченный портрет» самое пристальное внимание уделяет снам главной героини.
Это не единственная связь между ночными страхами и миром детективной литературы. Эллис Питерс (псевдоним писательницы Эдит Парджтер) выстраивает вокруг парасомнии сюжет одного из романов серии «Кадфаэль». Написанная в период с 1974 по 1994 г. (в телеверсии главную роль сыграл Дерек Джейкоби), «Кадфаэль» посвящена приключениям средневекового монаха из Шрусбери, имя которого и вынесено в название серии. В каждой книге он пытается раскрыть ужасное убийство. В восьмой по счету, «Послушник дьявола»[83], в аббатство прибывает молодой человек по имени Мэриет, который по непонятной причине хочет принять монашество. Однако, увидев, как один из послушников поранился о косу, Мэриет реагирует слишком остро, словно заново переживая прошлую травму. Кадфаэлю становится любопытно. В ту же ночь Мэриета мучают ночные страхи. Питерс приводит довольно жуткое описание:
Вдруг раздался ужасный крик, и темнота и тишина разлетелись в клочья, как будто две демонические руки разорвали сон всей братии, да и саму ночь. Вопль взлетел высоко под крышу и, порождая дикое эхо, бился там о балки, как летучая мышь. Слышались отдельные слова, но разобрать их было невозможно, только неясное бормотание, вскрики, похожие на проклятия, прерываемые всхлипами и паузами, чтобы сделать вдох[84][85].
Монахи (за исключением весьма благоразумного Кадфаэля) дали Мэриету прозвище «послушник дьявола», решив, что он общается скорее с сатаной, нежели с Богом. Хотя Питерс очень точно описывает симптомы ночных страхов – наутро Мэриет забывает, что с ним происходило, и не помнит сопутствующих снов, – все же есть ощущение, что их перепутали с другими расстройствами сна. Такие приступы у Мэриета автор постоянно называет «кошмарами» или даже «инкубом», а это, как мы уже знаем, совершенно иные явления. Тем не менее описываемое Питерс, несомненно, относится к ночным страхам. И хотя они создают несколько жутковатую атмосферу, как любые расстройства сна, используемые в художественной литературе в качестве сюжетного хода, Питерс с помощью мудрого и лишенного предрассудков Кадфаэля показывает, что юноша страдает от последствий травмы, а не от дьявольского влияния.
В Средние века существовало множество теорий о беспокойном сне и его причинах, как естественных, так и сверхъестественных. Все эти теории, однако, объединяло понимание, что спящего нельзя винить за то, что он делает во сне. Это было особенно важно с точки зрения религиозной культуры; к примеру, то, что называют «ночными поллюциями», – эротические сновидения и эякуляция во сне – необходимо было рационально объяснить как непроизвольный и, следовательно, не греховный акт главным образом для того, чтобы ненароком не дискредитировать высокопоставленных или уважаемых представителей церкви. Что касается Мэриета, вряд ли монахи сразу же заподозрили бы его в сношениях с нечистым.
Но это вовсе не означает, что в «Послушнике дьявола» Питерс ошиблась с чрезмерной суеверной реакцией монахов. Широкое распространение тогда имела идея, что сатана и его приспешники способны проникнуть в уязвимый разум спящего; пусть жертва была невиновна в том, чем она занималась под влиянием дьявола, факт оставался фактом: ею манипулировали. Св. Альберт Великий (ок. 1200–1280), немецкий монах и философ, считал, что управлять воображением спящего могут все ангельские существа, как добрые, так и злые[86].
Ночные страхи у детей плохо поддаются лечению. Лекарственные препараты используются лишь в крайних случаях, в качестве последнего средства. Но в 2018 г. группа исследователей предложила один интересный вариант. Шон Бойден и его коллеги выдвинули теорию, согласно которой ночные страхи – это своего рода эволюционная особенность, оставшаяся от ранних человеческих обществ[87]. Чтобы обеспечить безопасность и согреться, в семьях и общинах люди спали рядом друг с другом – оставаться одному в темноте означало подвергнуть себя опасности, особенно если речь шла о ребенке. В современном же обществе маленьким детям зачастую выделяют свои комнаты и учат их спать в одиночестве. Суть гипотезы в том, что ночные страхи берут начало от первобытного страха остаться без защиты в темноте во время сна. Ученые задаются вопросом: если бы в семьях спали, как раньше, все вместе, помогло бы это улучшить ситуацию с детскими ночными страхами? Чтобы проверить гипотезу, необходима дополнительная работа, но уже сейчас она помогает по-новому взглянуть на то, как детей учат спать.
Один из членов команды Бойдена, Филипп Старк, приводит в научной работе пример из собственного опыта. Его трехлетний сын испытывал сильные ночные страхи «по четыре – семь раз в неделю в течение нескольких месяцев». Что только не перепробовала семья Старкса, чтобы сон малыша пришел в норму: ему изменили диету, следили за тем, чтобы он не увидел ничего пугающего или страшного, строго соблюдали режим сна и бодрствования. Ничего не помогало. Однажды так получилось – «возможно, из-за усталости», – что Старк уснул в одной кровати с сыном. Если верить статье, ночные страхи мальчика быстро ослабли, а затем и вовсе исчезли.
На мой взгляд, идея интересная, даже если во многих семьях это неосуществимо. Мое первое воспоминание связано с ночными страхами. Напуганная, я стояла в кроватке, вцепившись в прутья, и не понимала, что происходит. Помню, как папа склонился надо мной, пытаясь успокоить. В раннем детстве, года в три-четыре, по ночам я была сущим наказанием для родителей. Я не могла спать одна. Приходила к ним в спальню, волоча за собой подушку, и умоляла взять меня к себе в постель до утра. Ночь и темнота пугают маленьких деток. Еще до того, как их воображение будет способно рисовать жутких клоунов, призраков и чудищ, дети понимают, что одному в темноте находиться опасно. Возможно, Бойден с коллегами недалеки от истины, считая ночные страхи разновидностью эволюционного страха разлуки.
Ночные страхи – одна из самых загадочных парасомний. В отношении этого феномена расхождений во мнениях о том, что его вызывает, куда больше, чем в случае галлюцинаций или паралича сна. Какого-либо основного заболевания может не быть вовсе. Просто время от времени человек испытывает ночные страхи, или, чаще всего, это побочный эффект раннего развития ребенка. При этом у ночных страхов, судя по всему, есть и более мрачная сторона: они могут быть следствием травматического опыта, симптомом или предвестником серьезного заболевания, например деменции.
В 1994 г. группа психиатров из Бристоля успешно использовала для лечения ночных страхов у взрослой женщины антидепрессант[88]. Это был препарат, применяемый для лечения ряда психических расстройств, таких как панические атаки, генерализованное тревожное расстройство и обсессивно-компульсивное расстройство. Участницей эксперимента стала 46-летняя женщина с давними проблемами со сном. Ее история немного напоминает мою: в детстве она блуждала во сне, потом это прошло, однако после нескольких лет, проведенных в состоянии стресса из-за сложного брака, закончившегося разводом, у нее появился ряд гораздо более серьезных парасомний. К тому времени, когда она уже была помолвлена с новым партнером, ночные страхи настолько усилились, что это сказывалось на отношениях – каждую ночь у нее случалось по два-три приступа. Она укладывалась спать в одно и то же время, но вскоре после засыпания резко просыпалась, объятая ужасом, вся в поту, с учащенным сердцебиением и одышкой. Когда ее отпускало, она чувствовала растерянность и не могла вспомнить, что произошло и почему ей было так страшно. Днем она едва стояла на ногах и с трудом концентрировалась.
Женщина очень нервничала и стала крепко выпивать, чтобы отключаться при отходе ко сну. Ранее она уже пробовала различные лекарственные препараты, но хотела отказаться от них и уменьшила дозировку. Бристольские исследователи назначили ей антидепрессант в комбинации с транквилизатором, в результате ночные страхи сразу же ослабли, и значительно. Затем, постепенно снижая количество транквилизатора, ученые обнаружили, что ночные страхи не возвращаются. Это позволило предположить, что антидепрессант сам по себе достаточно эффективен для лечения ночных приступов. Женщина перестала употреблять алкоголь, и через восемь месяцев после начала эксперимента у нее наступил самый продолжительный за последние 15 лет период без ночных страхов.
Ночные страхи, пожалуй, одна из наименее изученных парасомний. Возможно, потому, что в них меньше «романтики», чем в остальных. Если их упоминают в художественной литературе, то представляют лишь как симптом посттравматического стрессового расстройства, но и то довольно слабовыраженный: герой просто сидит в постели и кричит. В них нет ни эротического подтекста, как в случае с параличом сна, ни спокойного, витающего в мире грез поведения, как у лунатика. Они пугающие, неэстетичные и шумные, с ними не создать хорошую картинку. Но это не значит, что их не стоит обсуждать. Скорее наоборот: нужно больше информации об их последствиях и о том, как люди их переживают. Как мы уже видели, это особенно важно, когда речь идет о детях, которым бывает трудно рассказать, чего они боятся ночью и как тревожно им спать. Нейробиологи и психологи продолжают работать над пониманием этого мучительного расстройства сна, мы же должны искать способы, как выразить ночные страхи.
Если ночные страхи относительно мало представлены в истории и культуре, то сновидения подробно изучаются на протяжении тысячелетий. Это сопутствующее сну явление оказало на нашу фантазию больше влияния, чем любая другая парасомния. Оно изучено со всех сторон и отображено во всех видах искусства. В следующей главе мы рассмотрим некоторые теории, исследования и художественные представления о жизни, которую проживаем, и местах, куда отправляемся, когда спим.