Просыпаясь среди ночи, я не просто вижу нечто, чего нет в реальности. Иногда это более сложная иллюзия, в которой задействовано больше механизмов чувственного восприятия. Проще говоря, я чувствую галлюцинации.
Несколько лет назад мне приснился тревожный сон. Я стояла на улице и выступала перед шумной толпой. Десятки людей обступали меня со всех сторон, а я изо всех сил старалась перекричать гвалт. Рассматривая лица, я вдруг задержала взгляд на одной женщине.
Если все остальные двигались, то она стояла совершенно неподвижно. Наши глаза встретились, и я похолодела. Даже сейчас от одного воспоминания об этом меня пробирает нервная дрожь. Глаза у нее были невероятно большими и ослепительно-белыми, почти светящимися. Чем дольше она смотрела, тем сильнее меня охватывал ужас. Тем временем на меня с оглушительным ревом надвигалась толпа. Страшный сон обернулся полноценным кошмаром: шум взмыл крещендо, а женщина продолжала буравить меня взглядом и угрожающе молчать.
Я проснулась. Во сне я перевернулась на живот, и мне сразу захотелось принять свою обычную позу на правом боку. Но я не могла. Двигаться не получалось. Мучительный страх из моего сновидения перерос в панику. Я была полностью обездвижена. Не могла даже пальцем пошевелить.
А затем медленно, как тающий лед, пришло осознание: я не просто так не могу двигаться, что-то придавило меня к кровати.
По спине переместилось что-то тяжелое. Кто-то сидел на мне. Женщина из сновидения. Она была реальной, и она была здесь. Я думала, что, проснувшись, больше ее не увижу, но каким-то образом она никуда не делась и сейчас вдавливала меня в матрас.
Я пыталась кричать, но рот будто онемел. Пыталась сбросить ее, но она оставалась на месте. Я чувствовала, как она прижимает меня своим весом, как ее колени давят мне на поясницу.
Она вновь переместилась – на этот раз сползла на кровать рядом со мной. Моя голова была повернута вправо, а она лежала слева от меня. Я почувствовала, как под ней прогнулся матрас, и была уверена: если оглянусь, то увижу ее.
Прошло несколько секунд. Ничего не происходило, но я все еще ощущала ее присутствие. Наконец я обнаружила, что могу пошевелить пальцами, потом руками, и наконец рискнула быстро глянуть на другую сторону кровати.
Пусто.
Конечно, там было пусто. Я включила свет, пошарила рукой по смятой простыне, где, как я была уверена, лежала женщина. Простыня была холодной. Я выругалась на себя за то, что вообще стала это проверять, опять позволила себе предположить присутствие непрошеных гостей в своей спальне. Но ведь я чувствовала ее колени у себя на спине – точно так же, как сейчас чувствую свои ладони, со злостью растирающие лицо. А матрас! Он ведь прогнулся под ее весом – как могло такое привидеться?
Этот феномен известен под названием «паралич сна». Впервые он настиг меня всего несколько лет назад, однако теперь случается по нескольку раз в месяц. Шелли Адлер в своей книге «Паралич сна: ночные кошмары, ноцебо и связь тела с сознанием» (Sleep Paralysis: Night-Mares, Nocebos and the Mind-Body Connection, 2011) сообщает, что хотя бы раз в жизни паралич сна испытывает около 25–30 % людей[48].
Никакие другие ночные переживания не обескураживают и не пугают меня так сильно; зачастую я очень живо чувствую, как чьи-то ладони обхватывают мои запястья, щиколотки, шею. Ощущение прикосновения чужой кожи – всего на несколько мгновений – настолько явственно, что нередко сохраняется до конца дня. Обычно то, что происходит со мной ночью, не влияет на весь остальной день. Но в случае паралича сна я еще долго нервничаю. Меня подташнивает, кожа зудит. В том месте, за которое меня «трогали», – как правило, это шея – сохраняется неприятное призрачное давление.
Когда мы видим сны, мозг отдает мышцам команды в зависимости от того, чем мы занимаемся в сновидении. Если снится, что мы играем в теннис, рука получает сигнал замахнуться невидимой ракеткой и отбить мяч. Безусловно, по множеству причин это может привести к проблемам. Чтобы не допустить этого, мозг одновременно парализует тело. После этого он может посылать мышцам любые сигналы, какие ему вздумается, с учетом того, что мы видим во сне, однако мышцы останутся неподвижными. При нарушении фазы быстрого сна паралич не срабатывает, и это может иметь печальные последствия. А паралич сна – это когда вы частично просыпаетесь до того, как естественным образом выйдете из состояния обездвиженности. Но поскольку вы все еще находитесь в сноподобном состоянии, ваш мозг придумывает, чем объяснить ощущение давления на грудь и конечности. Вы видите монстров, и вы в их власти.
Этот тип наваждения настолько полно задействует все органы чувств и так мастерски их обманывает, что убедит любого в реальности происходящего. Неудивительно, что в прежние времена эту парасомнию сплошь и рядом объясняли демонами и черной магией. Сейчас это явление изучено гораздо лучше, однако в прошлом его тесно связывали с колдовством.
Параличу сна давали разные названия, и большинство из них подразумевали влияние нечистой силы. Старинное его название «ночной кошмар» теперь приобрело значение «дурной сон» или просто «беспокойный сон». Часть «мар» происходит от mara – древнескандинавского слова со значением «ведьма, лежащая на груди человека и пытающаяся его удушить»[49]. Также этим словом обозначали одержимую демонами кобылу, которая приходила и топтала спящего. Когда в эпизоде присутствовал сексуальный компонент, его описывали словом «инкуб», если дьявол был в мужском обличье, или «суккуб» – если в женском. Среди прочих наименований встречались слова «одержимость» и «объятие колдуна» (мое любимое; думаю, нам нужно вернуть этот термин). Все эти названия предполагали присутствие сверхъестественного и только усиливали страх перед колдовством и дьяволом, распространенный в Европе вплоть до XVII в.
Колонизируя другие части света, европейцы привозили с собой и свои предрассудки. Например, обосновавшиеся в Америке английские пуритане стали нагнетать там религиозный страх по поводу того, кого Бог спасет, а кто будет навеки проклят. Одним из самых печально известных случаев широкомасштабной охоты на ведьм стали судебные процессы над «салемскими ведьмами». Они начались в 1692 г. в маленьком пуританском поселении Салем в штате Массачусетс и привели к множеству жертв. В городке царил страх искушения и развращения дьяволом, а женщин считали более склонными подпадать под влияние нечистой силы. В феврале 1692 г. две девочки, Бэтти Пэррис и Эбигейл Уильямс, начали странно себя вести. Они жаловались, что их будто кто-то колет иглами, хотя телесных повреждений заметно не было. Затем добавились «приступы» крика, буйное поведение и конвульсии. Аналогичные симптомы проявились еще у двух юных жительниц городка – Энн Патнэм и Элизабет Хаббард, и вскоре в Салеме началась самая настоящая массовая истерия.
Пытаясь выяснить причину недуга, в колдовстве и наложении проклятия на детей обвинили пожилых женщин. Кажется странным, что такие обвинения были восприняты всерьез, однако, как поясняет Марион Старки, религиозные убеждения, в связи с которыми началась эта охота, допускали, что дьявол не обязательно оставляет физические улики, а потому в качестве доказательств в суде разрешалось использовать «галлюцинации, сновидения и просто фантазии»[50]. Люди на полном серьезе приступили к судебным разбирательствам. Первыми подозреваемыми стали Сара Гуд, Сара Осборн и рабыня Титуба, уроженка Южной Африки. Все указывали пальцем друг на друга, обвиняли в ведовстве и сговоре с дьяволом, слухи и доносы становились все бредовее. В итоге было выдвинуто более 200 обвинений, 19 человек повесили.
Архивы судебных процессов в настоящее время доступны онлайн на сайте библиотеки Вирджинии, и они стоят того, чтобы взглянуть на них. В архивах содержатся карты, письма, стенограммы судебных заседаний и иллюстрации, на которых изображены сцены суда и местное сообщество. Меня же поражает то, насколько часто в обвинениях описывается паралич сна.
Особый интерес вызывает документ о судебном разбирательстве между Ричардом Комэном и Бриджет Бишоп от 2 июня 1692 г. Бишоп стала первой казненной в результате охоты на ведьм, и во многих показаниях против нее содержатся описания, удивительным образом напоминающие паралич сна. Вот один из примеров.
Комэн говорит, что Бишоп и две другие женщины однажды ночью явились в его спальню, «легли [ему] на грудь… и душили так, что он не мог шелохнуться, дабы разбудить супругу, как бы ни силился сделать это»[51]. Следующей ночью, в субботу, паралич повторился, при этом Комэн чувствовал, что его схватили за горло и тянут из постели. Он рассказал об этом жене, и та посоветовала ему спать, положив рядом клинок. Как и следовало ожидать, он вновь увидел Бриджет и женщин. На этот раз он попытался докричаться до жены, но «немедля был поражен немотой и не мог пошевелить ни рукой, ни ногой, и тотчас они схватились за клинок и тщились его отнять, но я так крепко держался, что они не смогли его вырвать».
Спустя восемь суток после того, как этот свидетель дал показания, Бриджет Бишоп казнили за ведовство.
Важно отметить – и довольно досадно это осознавать, – что в 1692 г. верить в колдовство было уже поздновато. Многое из того, в чем ранее усматривали влияние сверхъестественных сил, а именно болезни и смерти по необъяснимым причинам, стали описывать с более реалистичных позиций. Реджинальд Скот, английский политический деятель XVI в., написал «Обнаружение колдовства» в 1584 г. Название труда наводит на мысль, что Скот отыскал и описал некое сборище заклинателей, однако замысел книги совершенно иной: в ней автор излагает естественные причины многих явлений, которые было принято объяснять действиями ведьм. Это не значит, что Скот не верил ни в какие сверхъестественные силы. Несмотря на скептическое отношение к колдовству, он, будучи протестантом, искренне верил в могущество Бога. Тем не менее случаи «колдовства» он считал не более чем результатом болезни или нарушенного восприятия. Среди прочих тем в «Обнаружении колдовства» он затрагивает веру в существование инкуба. Вот как Скот описывает это явление:
Но по сути этот Инкуб – болезнь телесная (как уже было сказано), пусть и приводит к расстройству ума; некоторые зовут его Марой, гнетущей людей во сне столь мучительно, что не в состоянии они ни призвать помощь, ни пошевелиться под бременем этого тяжелого гумора, произведенного густым паром от несварения и сырости в желудке, который, поднимаясь в голову, угнетает мозг так, что люди непомерно слабеют, будучи преследуемы им[52].
Скот заостряет внимание на телесных причинах паралича. И пусть объяснять его проблемами с пищеварением ошибочно, но все же автор гораздо ближе к истине, нежели те, кто ищет причины в колдовстве. Это сочинение было опубликовано более чем за 100 лет до охоты на «салемских ведьм», что показывает, как долго подозрения в колдовстве не желали уступать место современным идеям рационализма.
Методы лечения паралича сна отражают смену убеждений – от веры в сверхъестественное к вере в науку. До зарождения рационализма существовало твердое убеждение, что магию можно победить только магией. Одной из самых распространенных форм защиты от мары были камни и минералы – считалось, что они образуются под влиянием сверхъестественных сил. «Ведьмины камни», почти идеально круглые, с проеденным эрозией отверстием в центре (этим они слегка напоминают пончики), формируются в реках с быстрым течением. В статье в журнале Антропологического института Великобритании и Ирландии описаны три ведьминых камня, найденные лордом Дьюси в 1887 г., и продемонстрировано богатство местного фольклора, связанного с этими предметами. Во-первых, как ни пугающе это звучит, в отверстия камня заделывали человеческие зубы. Такие амулеты подвешивали к стойлу, привязывали к ключу от конюшни или на шею лошади, чтобы ведьмы не ускакали на ней топтать грудь спящей жертвы. Как именно это должно было сработать, видимо, уже никто не расскажет. В статье отмечено: «Но каким образом камень с отверстием помогал отгонять ведьм и как кошмар передавался человеку – вопросы более сложные»[53]. Похожим оберегом служил «громовой камень» – гладкий камень пулеобразной формы, который, как считалось, представлял собой пойманный и затвердевший гром. На деле же это белемниты – окаменевшие щупальца доисторических кальмаров, которые часто встречаются на пляжах Великобритании. Я обожаю все, что связано с динозаврами и ископаемыми остатками, и у меня есть несколько белемнитов. В моем случае они, очевидно, не работают.
Поскольку паралич сна все чаще стали объяснять физическими, а не сверхъестественными причинами, возникло мнение, что его можно предупредить или вылечить, изменив образ жизни или принимая лекарственные препараты. Долго, почти до той поры, пока мы не узнали о фазах сна, паралич сна считался следствием чрезмерного увлечения едой. Якобы тяжелая, обильная или вредная пища, съеденная поздно вечером, задерживается в желудке, вызывая ощущение тяжести в груди и сопутствующие галлюцинации. Именно поэтому, когда в повести Чарльза Диккенса «Рождественская песнь» начинают происходить мистические события, Эбинизеру Скруджу моментально приходит в голову мысль: не надо было на ночь есть сыр. Когда призрак Джейкоба Марли появляется у Скруджа в спальне, он даже немного разочарован тем, что привидение не такое зловещее, как ему представлялось. Скрудж не верит, что Марли существует на самом деле, и считает, что чувства его обманывают:
– Почему же ты не хочешь верить своим глазам и ушам?
– Потому что любой пустяк воздействует на них, – сказал Скрудж. – Чуть что неладно с пищеварением, и им уже нельзя доверять. Может быть, вы вовсе не вы, а непереваренный кусок говядины, или лишняя капля горчицы, или ломтик сыра, или непрожаренная картофелина. Может быть, вы явились не из царства духов, а из духовки, почем я знаю![54][55]
Хо-хо! Наверное, и мне стоит попробовать такой подход. Но если серьезно, то еда считалась главной причиной любого расстройства сна. Изучая старые научные труды, то здесь, то там я встречаю слух: дескать, известная писательница Анна Радклиф, создавшая несколько первых романов готического направления, в частности «Удольфские тайны» (The Mysteries of Udolpho, 1794)[56], намеренно ела сырое мясо, чтобы заболеть и с помощью сновидений и галлюцинаций вызвать вдохновение.
Среди способов предупреждения и лечения паралича сна как телесного недуга было употребление легкой пищи либо прием слабительного, если человек чувствовал, что съел слишком много. Тем не менее причиной этого расстройства считалась не только некачественная еда. Врач Уильям Хэммонд в книге 1869 г. «Сон и его нарушения» (Sleep and its Derangements) писал, что «причиной может быть и слишком плотно прилегающий ворот ночной рубашки, и подушка, лежащая под головой, а не под плечами, из-за чего образовавшийся между головой и телом угол пережимает кровеносные сосуды шеи, и голова, свесившаяся с края кровати»[57]. Также Хэммонд рекомендовал трижды в день принимать «неизменно эффективный» бромид калия в дозах от 20 до 40 гран. В XIX в. бромид калия был распространенным лекарством, его применяли в основном для лечения эпилепсии и в качестве успокоительного. Сейчас он используется исключительно в ветеринарии и признан непригодным для потребления человеком.
Ничто не напоминает мне о Мередит так, как паралич сна. Хотя при наших с ней встречах явного физического контакта никогда не было, в состоянии паралича сна присутствует нечто вызывающее ровно те же неприятные ощущения, которые я испытывала в 15 лет, – будто я во власти нависшей сверху зловещей фигуры, будто меня душат или пригвоздили к земле.
Не каждый эпизод паралича сна связан у меня с Мередит, но я точно знаю: если бы не она, этого расстройства у меня вообще не было бы. Оно бывает в двух вариантах: грубое, яростное нападение и более изощренная «приставучая» версия. Даже не знаю, что хуже.
Руки Мередит я помню очень отчетливо. Наверное, чувствуя неловкость и стеснение, я зацикливалась на них, лишь бы не видеть, как она на меня смотрит. У нее были невероятно острые ногти, почти на каждом пальце по массивному кольцу. Она часто похлопывала меня, будто я младенец или щенок. Слегка поглаживала по голове, касалась рукой моего плеча или предплечья. Еще она посмеивалась над тем, как я поправляю очки, каждый раз повторяла за мной это движение и хмыкала, пока я вовсе не перестала их носить. В придачу ко всему меня начали беспокоить собственные руки – стресс от вынужденного общения с ней вылился в самую ужасную в моей жизни экзему. Так толком и не разобравшись, почему весь тот год я то и дело испытывала дискомфорт, я все списала на выпускные экзамены. На нервной почве у меня появилась привычка чесать локти, и к лету это превратилось в пытку – руки были одновременно моим избавителем и злейшим врагом, локти пылали огнем и густо смазывались дарующим спасительную прохладу и благодать кремом E45.
Когда я перешла в колледж, Мередит стала держаться еще бесцеремоннее.
Однажды, когда мне было 18, я стояла напротив нее, мы беседовали. Как обычно, она вторглась в мое личное пространство. Будучи постарше и уже не такой наивной, я возобновила многолетние попытки сепарироваться и тут же увидела ее неприятную сторону: она принялась рассказывать, как ее «предавали», говорила, что «никогда не оправится», если и я не оправдаю ее ожидания. Она без конца повторяла, что всегда к моим услугам, но, когда мне действительно была нужна помощь, переставала меня замечать. Иногда, в самом начале этой истории, когда мы только познакомились, она проявляла чуткость, подбадривала и уделяла мне то внимание, которого жаждут все подростки. Думаю, я всегда стремилась вновь обнаружить в ней эти качества, поэтому каждый раз, когда она меня звала, я шла. Я ненавидела себя за это, но, взглянув на ситуацию свежим взглядом, понимаю, почему это происходило: она активно добивалась того, чтобы я хотела ее увидеть. Я продолжала прибегать, как люди бегут посмотреть на последствия автокатастрофы: я не хотела там быть, знала, что мне не следует там быть, но ничего не могла с собой поделать.
В тот вечер я стояла перед ней, раздираемая этим противоречивым чувством: надеялась на доброе к себе отношение, но одновременно готовилась к бегству. Точно не помню, о чем мы говорили, наверное обменивались обычными любезностями. Внезапно она остановилась на полуслове, протянула руки, положила их мне плечи и надавила.
– Ты чересчур напряжена, Элис.
Тот момент и ощущение ее пальцев, сжимающих мои ключицы, часто воспроизводятся при параличе сна. Я просыпаюсь, не в силах пошевелиться, все тело будто в плену цепких пальцев и рук. Чаще всего они хватают меня за лодыжки, лицо, волосы и шею. При этом я ничего не вижу. Если вы никогда не испытывали подобное, вам будет трудно представить, насколько отвратительны эти ощущения. На самом деле ничего не происходит, но только не для меня. Ее руки здесь, давят мне на живот, стягивают за ноги с матраса. В том, как пальцы надавливают на мою кожу, явственно ощущаются эмоции. До меня будто хотят что-то донести. Бывает, руки движутся спокойно и медленно, большой палец мягко скользит по моей щеке или разглаживает вьющиеся волосы; а иногда они так и рвутся причинить мне боль. Но как бы ни вели себя руки, в них всегда чувствуется наслаждение моим страхом и беспомощностью. Эти руки властолюбивы. Даже самое легкое прикосновение ладони к моей щеке ясно говорит о том, что я во власти кого-то или чего-то.
На следующее утро руки будто не хотят исчезать, и я ношу пережитое на себе, как тяжелое пальто. Зацикливаюсь на Мередит, даже если паралич сна не был связан с теми воспоминаниями, и мое сердце бьется бешено, как у испуганной ящерицы.
Пожалуй, наиболее известная иллюстрация паралича сна – картина Иоганна Генриха Фюсли «Ночной кошмар», написанная в 1781 г. На ней изображена раскинувшаяся на кровати женщина, голова и верхняя часть ее тела свешиваются с края. Непонятно, спит она или мертва. У нее на груди сидит низкорослый демон с искаженным отвратительной гримасой лицом. Он не смотрит на нее, пусть она и прекрасна; для инкуба это обыденная ночная работа – он вызывал уже столько кошмаров, что новизна давно утрачена. На заднем плане красная портьера, переходящая в черноту ночи. Из-за портьеры выглядывает голова лошади с безумными, дьявольскими глазами – это мара. «Ночной кошмар» не единственная картина, которую Фюсли посвятил парасомниям, и об этом уже говорилось во второй главе, однако самая известная.
В этой картине меня привлекает то же, что нравится в сценах снов в кино: все представлено так, будто происходит на самом деле. Инкуб и лошадь – материальные, живые объекты. Сначала наше внимание приковано к белому платью и призрачно-бледному лицу женщины, но затем мы постепенно охватываем взглядом другие детали: глаза останавливаются сначала на демоне, сидящем у нее на груди, затем на зловещей ухмылке лошади. Кстати, женщина даже не смотрит на монстров, глаза ее закрыты. Зато мы, зрители, будто участвующие в происходящем, видим демонов сна. И, наверное, еще страшнее становится от того, что монстры тоже смотрят на нас. «Ты следующий», – словно говорит инкуб. В картине нет ничего галлюцинаторного. Она реальна.
В XVIII–XX вв. был написан целый ряд медицинских очерков, посвященных инкубу. Что интересно, их авторы – врачи, которые сами пережили паралич сна. Удивительный пример – произведение Джона Бонда «Эссе об инкубе, или ночном кошмаре» (An Essay on the Incubus, Or Night-mare, 1753). В предисловии автор объясняет, с какой целью писал эту работу: он много лет страдал от частых приступов паралича сна, но как врач был разочарован отсутствием медицинских книг и статей на эту тему. Анализируя собственные ночные мучения с точки зрения медика, Бонд пытается унять свой страх.
Он выдвигает предположение, что причина явления инкуба не плохое пищеварение, а «застой крови»[58], и описывает несколько довольно экстремальных случаев, с которыми ему довелось столкнуться за время профессиональной деятельности: мужчина, который испытывал паралич сна еженощно в течение двух лет, пока не умер; молодая женщина, которая перенесла парасомнию в форме сексуального насилия и проснулась с хлещущей изо рта и из носа кровью. Бонд разбирает эти случаи без лишних эмоций, как настоящий ученый, делая критические замечания относительно их лечения и предлагая более логичный план действий. Однако при этом он часто возвращается к собственным приступам, и тогда ему плохо удается сохранить ту же рациональность, с которой он рассуждает об историях других людей. В какой-то момент он пишет:
Меня так угнетал этот враг покоя, что я отдал бы десять тысяч миров, подобных этому, за то, чтобы какой-нибудь человек ущипнул меня, встряхнул или перевернул со спины на живот; и я так боялся его нестерпимых издевательств, что всю ночь спал в кресле, только бы не дать ему шанса напасть на меня лежачего.
Чтобы избавиться от паралича сна, Бонд прибег к довольно экстремальным методам (тем, что не стоит повторять в домашних условиях). Если в начале работы он особо отмечает связь между явлениями инкуба и застоем крови, то затем пускается в популярные в те времена рассуждения о параличе сна и плохом пищеварении. Его методика лечения: сливай из себя все биологические жидкости, пока от тебя не останется лишь сухая оболочка, и тогда появится столько проблем со здоровьем, что паралич сна покажется сущей чепухой. Он предложил кровопускание с помощью медицинских банок: метод, при котором на коже делают надрез, над раной ставят колоколообразный стеклянный сосуд, а затем выкачивают кровь с помощью огромного шприца. Бонд описывает свои эксперименты с этим методом лечения. Сначала он регулярно пускал себе кровь. Когда выяснилось, что это дает обратный эффект и инкуб «скорее набирает силу, нежели слабеет», он решительно удвоил усилия и стал выкачивать по 600 миллилитров крови вместо обычных 250 или 300. В конце концов он стал проводить эту процедуру не ежемесячно, а раз в год, после чего объявил, что излечился. Такое завершение захватывающего во всех прочих отношениях рассказа Бонда о личном опыте представляется несколько неубедительным; непонятно, как именно практика кровопускания прекратила его встречи с инкубом, и никаких дополнительных объяснений Бонд не дает.
Паралич сна – это ночной кошмар, переживаемый посредством тела. Ощущения при этом настолько реальны, что ни рациональные объяснения, ни данные научных исследований не убедят вас в том, что все это происходит у вас в голове. Разве это может быть в голове, если вы чувствуете, как демон давит коленями вам на живот! Не исключено, что именно из-за этой неоднозначности восприятия и невозможности доверять собственным органам чувств об этом так сложно говорить. В большинстве историй, о которых мы узнали из этой главы, паралич сна преподносится как нечто связанное с призраками и потусторонними силами. Даже в медицинских трактатах, таких как сочинение Бонда, есть некое преувеличение – как будто историю проще рассказать, опираясь на зловещие образы и приукрашивая ее фантастическими подробностями.
Раньше, когда со мной случался паралич сна, я старалась запрятать мысли об этом в самый дальний уголок своего сознания. Вероятно, мне казалось, что, если заговорить об этом опыте, он может повториться – я могу выманить это из себя. Когда я читаю истории других людей о том, как они встречались с марой, мне становится легче от мысли, что я не одна такая. Бывает полезно извлечь эти воспоминания и признать, что они нас пугали; вытащить эти фантомы на свет и посмотреть, что они на самом деле собой представляют.
Один конкретный эпизод паралича сна я никак не могла забыть и никому о нем не рассказывала. Теперь я понимаю, насколько легче мне стало бы, если бы я облекла свой опыт в слова. Это произошло пару лет назад; я приехала в родительский дом на пасхальные каникулы. Часто, когда я сплю не у себя в Аберистуите, а в своей детской спальне, следует сразу несколько странных ночей подряд. В «собственной» кровати я сплю крепче, по крайней мере первые несколько дней, а самые запоминающиеся (в хорошем и в плохом смысле) явления во время сна происходили, когда я ездила домой к родителям. В тот раз работа над диссертацией уже подходила к концу, и я задумалась о написании этой книги. Со сном стали происходить еще более непонятные вещи, по этому поводу я рефлексировала чаще обычного. Писала заметки о том, что чувствовала и видела, фиксировала сны и галлюцинации. Именно в то время я выяснила, что ведение дневника усугубляет мои парасомнии. Чем больше я думала о снах и излагала их на бумаге, тем ярче они становились. Затем участились осознанные сны, а за ними пришли ночные галлюцинации. Поначалу я решила, что это поможет мне собрать материал для книги, и стойко выдерживала встречи с фантомными пауками и Мередит. Но потом случился этот эпизод паралича сна, и я надолго забросила свой дневник сновидений.
Мне приснилось, что я смотрю на себя в зеркало в спальне. Была ночь, но луна светила ярко, и я видела свои смутные очертания. Я поднесла руку к волосам; мое отражение поднесло руку к волосам. Я опустила руку. Прошло несколько мгновений. Мое отражение тоже опустило руку.
Я нахмурилась. И в темноте заметила, как в зеркале что-то блеснуло. Мое отражение улыбалось.
У меня внутри все похолодело. В зеркале была не я. Я смотрела, как кто-то другой двигался в моем отражении. Улыбка в отражении становилась все шире и превратилась в чудовищную гримасу, в лунном свете зубы сверкали, как лезвия ножей. Я чувствовала, что мое сердце бешено колотится в груди, но отвести взгляд не было сил. Я застыла на месте и не могла понять, кто находится по ту сторону зеркала. Неужели отражение – это все-таки я?
Очнулась я от того, что у меня перехватило дыхание, и в ужасе уставилась в потолок.
А секунду спустя обнаружила, что не могу пошевелиться. На тот момент я уже несколько раз оказывалась в такой ситуации и по глупости решила, что если буду много читать, то сумею найти этому рациональное объяснение, и демоны уйдут. Я попыталась успокоиться. Я всего лишь не могла пошевелиться. Пока ничего не происходило, и это дало мне небольшую передышку, чтобы подумать, что предстоит пережить, и быть во всеоружии. Сейчас рука схватит меня за щиколотку, думала я, и я не испугаюсь, потому что знаю: на самом деле этой руки не существует. Если мне удастся предугадать ситуацию, то, возможно, вообще ничего не произойдет.
Но тут началось: что-то проникло мне под кожу. Я предполагала, что меня схватят за горло руки или острые колени упрутся мне в живот, но такого не ожидала. Демон напал на меня изнутри. Тонкие ленты, острые, как лезвия бритвы, проникали в надрезы на моих руках и ногах, обвивались вокруг костей, вплетались в мышцы, овладевали мной. Было не больно, но невыносимо тошно и унизительно. Это было уже не нападение, а вторжение. Я никак не могла отбиться, просто сжималась в комочек внутри своего тела.
Мои плечи задергались, но остановить их у меня не получалось. То, что сейчас обвивало мне кости, двигало моим телом вместо меня. Внезапно появилось непреодолимое чувство невесомости, и меня подкинуло вверх, как чертика из табакерки. А потом я стала клониться вперед. За мгновение до того, как упасть и удариться головой, я почувствовала, как незваный гость ослабил хватку. В лицо дунул ветер, как это бывает в метро, и я вновь обнаружила, что лежу, уставившись в потолок. Поморгав глазами, я попробовала пошевелить пальцами, каждым по очереди, подвигала ступнями, согнула колени. Я вернулась в свое тело.
Через несколько минут я пришла в себя достаточно, чтобы понять, что со мной было. Но произошедшее сильно меня встревожило. Это не было похоже ни на что из моего прежнего опыта – ни на паралич сна, ни на что-либо еще. Я была глубоко убеждена, что мной овладели: нечто проникло мне под кожу и поглощает меня изнутри черепа. Как, черт возьми, мой мозг додумался до такого? Как ему удалось сделать ощущения настолько реалистичными?
В большинстве случаев паралич сна принимает облик демона. Необычное ощущение, что ты не в силах пошевелиться, будит страх, а этот страх вызывает образы привидений, скелетов, ведьм и чудовищ. Иногда переживания могут быть эротическими или приятными, хотя воображение все равно предпочитает неким образом исказить или вывернуть их. Леденящий душу пример тому приводится в книге С. Лэнгстон-Паркера «О влиянии некоторых душевных и телесных состояний на воображение» (On the Effects of Certain Mental and Bodily States Upon the Imagination, 1876). Это одна из тех историй, прочитав которую я едва не вскрикнула, поэтому считаю необходимым поделиться ею.
Помню случай с одним джентльменом, которому вскоре после смерти жены приснился кошмар, вызванный поздним приемом нездоровой пищи. Жена его умерла почти сразу после свадьбы, которой предшествовал долгий период нежной привязанности. Ему пригрезилось, что она вернулась к нему из мертвых, подобно Орфеевой Эвридике, не тронутая ни тленом, ни бесчестьем – демон разврата не посмел и пальцем прикоснуться к ее безгрешному телу. В фантазии она предстала перед ним такой же, как в день их первой встречи: веселой, цветущей светловолосой девушкой, резвящейся среди цветов, посаженных ею самой и безнадежно уступающих ей в красоте. Прижав восхитительное видение к груди, он вновь погрузился в мир блаженства, которое – увы! – вскоре было омрачено призраками ледяного отчаяния. Внезапно, в результате одной из тех странных перемен, которые свойственны нашим сновидениям, он обнаружил себя распростертым на кровати, а на его груди сидел призрак покойной жены. Красота ее стала увядать, кожа отслаивалась и посинела, алые губы побледнели, глаза потеряли блеск, и он с отчаянием и ужасом пытался сбросить с себя безжизненный труп, который тяжестью Оссы и Пелиона вдавливал его сквозь землю в ее глиняное обиталище[59].
Хуже всего в этой истории то, что из-за паралича сна у мужчины появился страх перед женой. Или, по крайней мере, перед ее образом. Интересно, омрачила ли та ночь память о ней? Это наводит меня на мысль о собственных переживаниях и о том, что паралич сна может вызвать из памяти неприятный, но уже почти забытый эпизод или человека, который когда-то плохо с нами обошелся, и сделать из него отвратительного живого монстра. В связи с этой историей также стоит отметить, что для викторианской культуры характерно восторженное отношение ко всему болезненному и вселяющему ужас.
Похороны, посмертные фотографии, ритуальные обряды и общие напоминания о бренности жизни были невероятно распространены в обществе XIX в. Символы смерти и тлена встречались повсюду, в том числе на каминных полках в домах вполне благополучных семейств. Как мы уже говорили, популярной формой визуализации смерти и бренности бытия были memento mori – безделушки и украшения с изображением гробов или скелетов. Распространенный тип memento mori – разделенная надвое человеческая фигура или голова, одна сторона которой прекрасна, со здоровым румянцем на щеках и идеальными волосами, а другая – иссохший скелет на поздней стадии разложения, по которому ползают черви. Учитывая, что воображение публики занимали подобные образы, становится понятно, почему у Лэнгстон-Паркера мужчина увидел, как его жена из ангелоподобной красавицы превращается в омерзительный труп.
Десятью годами позже, в 1886 г., члены Общества психических исследований опубликовали «Фантомы живых», основательный труд, о котором рассказывалось в предыдущей главе. Целью этой многотомной эпопеи было изучение ряда необычных и галлюцинаторных состояний, в основном для того, чтобы доказать ошибочность представлений о телепатии (или найти конкретные и неоспоримые доказательства ее существования). Книга «Фантомы живых» Эдмунда Герни, Фредерика Майерса и Фрэнка Подмора – это не просто исследование явлений, которые считались паранормальными, но и превосходный сборник историй о феноменах, связанных со сном.
Мой фаворит в «Фантомах живых» – это, пожалуй, история о параличе сна. Она написана в 1884 г. миссис Фрэнсис Лайтфут, которая, как остроумно отмечают члены ОПИ, была «неплохим свидетелем, поскольку не проявляла ни малейшего интереса к нашей работе». Хорошо, что они так думали, потому что читать это без содрогания невозможно. Вот история миссис Лайтфут:
Я отложила книгу, притушила свет газовой лампы, а немного за полночь уже спала крепким сном. Как стало понятно впоследствии, примерно часа через три я внезапно проснулась (и была, насколько мне известно, в абсолютном сознании) от сильного шума у двери, которую давеча заперла на ключ. Я припоминаю, что была поражена (но не испугалась), скорее увидев, чем услышав, что дверь настежь распахнулась, будто ее кто-то толкнул в пылу гнева, и я моментально осознала, что кто-то… или что-то… не знаю, как это назвать… было в комнате. На сотую долю секунды оно будто замерло посреди комнаты, а затем движением, которое я не могу описать – но двигалось оно стремительно, – оказалось у изножья моей кровати. Еще пауза на сотую долю секунды – и передо мной выросла фигура. Я слышала его, но по мере того, как оно росло, движения становились медленнее, и вот уже оно лежало на моей кровати лицом вниз, голова против моей головы, ноги против моих ног, но на расстоянии около метра от меня. Несколько мгновений я с изумлением и любопытством, но без страха ждала, что будет дальше (я ведь не имела ни малейшего представления о том, кто это или что это), а затем оно заговорило. Через мгновение я узнала голос, эту давно знакомую требовательную манеру говорить. В комнате громко и четко прозвучало имя, данное мне при крещении. «Фрэнсис, – еще раз повторил голос, – ты мне нужна. Идем со мной. Идем же. Мой голос откликнулся моментально: «Да иду я. Что за спешка?» На что тотчас последовал ответ в повелительном тоне: «Но ты обязана пойти сразу, не мешкая, без всяких колебаний». Меня как будто потянуло вверх какой-то необычайной магнетической силой, а затем так же внезапно и резко бросило вниз»[60].
Когда все закончилось, по словам миссис Лайтфут, у нее в голове «отпечаталась» единственная мысль: «Она умерла». На следующий день в разговоре с кем-то речь зашла об общих знакомых. На вопрос, не слышала ли миссис Лайтфут новостей от миссис Рид, Фрэнсис довольно резко ответила, что та умерла. Фрэнсис считала, что той ночью к ней явилась миссис Рид. Тем не менее о ее смерти никто не знал. Более того, немного погодя семейство Рид сообщило, что со здоровьем у миссис Рид стало намного лучше. Однако, как драматично заканчивает свой рассказ миссис Лайтфут, спустя месяц после пережитого ею происшествия пришла новость о смерти миссис Рид.
Судя по всему, за упрямым скептицизмом миссис Лайтфут пытается скрыть свои суеверия. Она настаивает, что не верит в такие вещи, как телепатия, хотя в глубине души явно размышляет о том, действительно ли миссис Рид посылала ей сообщение. При этом она называет пережитое «сновидением», в то время как Герни, Майерс и Подмор описывают это термином «сенсорная галлюцинация». И все же сомнений быть не может – это паралич сна. Задействовано несколько органов чувств, присутствует ощущение, что нечто приближается и нависает над спящим, и, самое главное, есть «воздействие магнетической силы» – внезапное чувство невесомости перед тем, как рухнуть обратно вниз, – одна из примечательных особенностей этой парасомнии.
Смерть миссис Рид, скорее всего, просто совпадение; со здоровьем у нее явно были проблемы. Фрэнсис упоминает в своем рассказе, что часто писала миссис Рид, но в последнее время письма от той стали приходить реже. Очевидно, она беспокоилась о подруге, что и проявилось в сложном случае паралича сна.
Больше всего в истории миссис Лайтфут мне нравятся выразительное описание и убедительность. Она написана по принципу стандартной страшилки со зловещим откровением в конце. Именно это меня особенно восхищает в описаниях случаев из жизни Викторианской эпохи: в них есть что-то творческое. Это литературные произведения, тесно переплетенные с популярными историями о призраках того времени. Описания эпизодов парасомний как бы подражают рассказам о сверхъестественном, но и истории о привидениях в равной степени напоминают эти реально пережитые эпизоды. И если мы можем взглянуть с научной точки зрения на случаи, представленные Обществом психических исследований, то, несомненно, можем сделать то же самое и в отношении художественных произведений.
Лафкадио Хирн (1850–1904) – греко-ирландский писатель, посвятивший значительную часть жизни переложению японских легенд и сказок, а также изучению культуры Японии конца XIX в. Хотя произведения Хирна в чем-то романтизируют и экзотизируют японскую культуру, его творчество играет важную роль в сохранении древних историй и традиций. В частности, он сделал японские легенды доступными для англоязычных читателей. К примеру, книга «Призраки и чудеса в старинных японских сказаниях» (Oriental Ghost Stories, 1904)[61] представляет собой сборник необычных, страшных и комических сказок о привидениях, с которыми автор познакомился, когда жил в Японии.
В историях о призраках зачастую большое внимание уделяется постели и сну, так что некоторые из них стоит анализировать с точки зрения скорее парасомний, чем паранормальных явлений. В этом плане японские истории о привидениях ничем не отличаются от других. В сборнике Хирна есть рассказ «Юки-онна» (что означает «Снежная женщина»). Речь в нем идет о двух дровосеках – старике Мосаку и его ученике Минокити, юноше 18 лет. Однажды, возвращаясь домой из леса, они попали в снежную бурю, и нужно было как можно скорее найти убежище. Наткнувшись на заброшенную хижину лодочника, они зашли внутрь, решив укрыться там от ненастья. Мосаку вскоре уснул, а Минокити лежал без сна, слушая, как воет ветер, бросая пригоршни снега в ветхую холодную хижину. В конце концов он тоже заснул. Далее Хирн пишет:
Проснулся он от ощущения, будто ему в лицо бросили горсть снега. Дверь хижины была распахнута, и в снежном свете (юки-акари) он увидел, что в лачуге находится женщина в белых одеждах. Она склонилась над Мосаку и дышит ему в лицо белым клубящимся паром. В тот самый миг женщина подняла голову и метнулась к Минокити. Мальчик хотел закричать, но не смог выдавить ни звука. Белая женщина склонялась над ним все ниже и ниже, ее лицо стремительно приближалось к его лицу; Минокити подумал, что незнакомка прекрасна, но ее глаза вселяли в него ужас. Несколько мгновений она пристально смотрела на него, а потом улыбнулась и прошептала: «Я собиралась поступить с тобой как с тем стариком, но пожалела – ты такой молоденький и пригожий, Минокити, я не причиню тебе зла. Но если ты кому-нибудь расскажешь – пусть даже родной матушке – о том, что видел нынче ночью, я о том узнаю и убью тебя. Помни мои слова!»
Женщина выпрямилась и исчезла за дверью. Только тут Минокити снова обрел способность двигаться, вскочил и выглянул из лачуги. Но женщины нигде не было, лишь кружил в безумной пляске снежный ветер, который тотчас принялся рваться в хижину[62][63].
Минокити проверил состояние старого дровосека, Мосаку. Тот был мертв, и тело уже остыло. Мальчик был глубоко потрясен тем, что увидел и пережил, и еще долго не мог оправиться.
Спустя год Минокити все же вернулся к своему ремеслу. Однажды он встретил хорошенькую девушку по имени О-Юки. Вскоре они поженились, и О-Юки родила ему десятерых детей. В один из вечеров, глядя, как жена сидит за шитьем при свете бумажного фонарика, Минокити вспомнил о призрачной женщине и рассказал об этой встрече жене. Конечно же, О-Юки оказалась тем самым призраком и поклялась Минокити: если их дети хоть раз пожалуются на отца, она его убьет. Сказав это, она исчезла навсегда.
Особенно интересна эта история тем, что она наверняка напоминала Хирну о собственном детстве. Его книга «Сокрытое во мгле» (Shadowings), изданная посмертно в 1905 г., представляет собой сборник эссе, автобиографических рассказов и прочих сочинений. Одна из историй в этой книге называется «Прикосновение кошмара» (Nightmare-Touch), в ней Хирн описывает свои травматические переживания во время паралича сна.
Он пишет о том, как в детстве боялся темноты, но пишет совсем по-детски. К нему будто вновь подступают старые страхи, и он почти умоляет читателя отнестись к его словам серьезно – в свое время взрослые этого не делали, и в результате жизнь его превратилась в мучение. Наверное, из-за аналогичных проблем со сном меня переполняет сочувствие к малышу Хирну и даже возмущение тем, как с ним обращались.
В предисловии к своим историям он говорит, что ему всю жизнь снились «страшные сны», которые регулярно проявлялись в виде галлюцинаций, связанных со сном, и других парасомний[64]. Он часто рассказывал об этом домашним, но те воспринимали его слова с чудовищным безразличием. Оставлять на ночь свет в детской ему не позволяли. В этой семье боязнь темноты считалась признаком слабости, которую следует выжигать каленым железом. Мальчику говорили, что мириться с ней нельзя и необходимо преодолевать ее.
Видимо, Хирн все еще испытывал негативное влияние того периода своей жизни, когда писал следующие строки: «“Ничего с тобой не случится” – так звучал безжалостный ответ на все мои мольбы не оставлять меня на ночь одного. Но – случалось. Призраки выжидали, пока я усну и окажусь в их власти, лишая меня возможности встать, пошевелиться или закричать».
Сами истории страшно даже читать, не говоря уже о том, чтобы испытать такое на собственной шкуре. Скорее всего, это был паралич сна, многократно повторявшийся и необычный. Каждая встреча с неотступно мучившими Хирна темными фигурами начиналась с нарастающего чувства страха. И каждый раз он знал, что произойдет дальше.
Из соседней комнаты доносились веселые голоса. Сквозь фрамугу над дверью, до которой я тщетно пытался добраться, струился свет. Я знал: всего один громкий крик – и я спасен. Но кроме шепота у меня ничего не получалось, несмотря на самые отчаянные усилия… И все это означало лишь одно: безымянное чудище идет… приближается… поднимается по лестнице. Я слышал шаги, гулкие, как приглушенный бой барабана, и удивлялся, почему никто больше их не слышит. Призрак шел долго, очень долго, издевательски останавливаясь через каждый шаг. Затем без единого скрипа запертая на щеколду дверь открывалась – медленно-медленно, – чудище входило, что-то невнятно мычало, протягивало вперед руки, хватало меня и подбрасывало к черному потолку, потом ловило и подбрасывало снова и снова. В те мгновения страха не было: страх утрачивал остроту при первом же броске. Это было ощущение, которому нет названия на языке живых. От каждого прикосновения меня пробивало чем-то неизмеримо худшим, чем боль… чем-то, что проникало в самые сокровенные глубины моего существа… неким омерзительным электрическим током, открывающим невообразимый потенциал страданий в совершенно незнакомых диапазонах чувств…
Самое пугающее в параличе сна – фантастическая реальность ощущений. Гипнопомпическая галлюцинация – это всего лишь образ; он может казаться материальным, однако быстро рассеивается. При параличе сна человек осязает то, что видит. Если надо мной нависла темная фигура, я ощущаю каждый ее палец, впившийся мне в плечо, ее костлявые колени, давящие мне на живот. Я чувствую горячее дыхание на своем лице. Тот, кто испытал такое только раз в жизни, особенно если это произошло в незнакомой спальне, скорее всего, вполне объяснимо увидит в этом нечто сверхъестественное.
Если почитать отзывы о гостиницах на сайте TripAdvisor, можно найти записи людей, с которыми такое случалось. У отзыва от 2009 г. об отеле The Wellington в Корнуолле несколько ироничный заголовок: «НЕ ОСТАНАВЛИВАЙТЕСЬ ЗДЕСЬ… ЭТО КОШМАР!!!!!»[65]. Заселившись в эту гостиницу, автор обнаружил брошюру с описанием паранормальных явлений, якобы имевших там место. В ней было сказано, что к ним даже приезжало телешоу Most Haunted (весьма сомнительное), посвященное охоте за привидениями. Уже тогда автор начал беспокоиться о возможной встрече с призраками, которые, по слухам, обитали в отеле, и в частности в его номере.
По словам рецензента, ему было так страшно спать в темноте, что он оставил включенным телевизор, убавив громкость. Проспав всю ночь, он проснулся задолго до завтрака и решил поваляться в постели и посмотреть телевизор. Внезапно его объял страх, и он подумал: «Оно тут». Казалось, что кто-то подходит к нему, пока он ничком лежал на кровати. Он почувствовал порыв холодного воздуха, а потом наступил «полный паралич тела… я не мог пошевелиться, я окаменел».
Автор отзыва описывает не фигуру, а лишь ощущение, что рядом с ним кто-то был. Паралич длился около 30 секунд, затем бедолага обнаружил, что вновь может двигаться. В завершающей части отзыва описано, как администратор на стойке потешался, не проявляя при этом особого такта, над рассказом гостя о встрече с призраком. По всей видимости, произошла небольшая перепалка, после чего гость оставил на сайте отзыв с одной звездой.
Возможно, истории о привидениях, которые автор отзыва читал на ночь, поспособствовали тому, что он принял паралич сна за появление потусторонних сил. Если бы такое произошло в центре Манчестера в новом отеле, забронированном компанией для своего сотрудника, подумал бы автор, что к нему приходил призрак? И вообще, случился бы с ним паралич сна? Очевидно, что прочитанное и рассказанное о гостинице взволновало его и вызвало расстройство сна.
Более чем за столетие до описываемого случая Герни, Майерс и Подмор в книге «Фантомы живых» назвали этот феномен «ожиданием»: если убедить себя в том, что увидишь привидение, то, скорее всего, у тебя будет жуткий кошмар или галлюцинация. В качестве примера они привели рассказанную в 1885 г. судебным адвокатом историю, в которой прослеживается явная параллель с отзывом на TripAdvisor. Адвокат остановился в гостинице вместе с другом, коллегой-юристом К. Сначала он решил, что дверь в его номере ведет в номер К., и сказал ему об этом. К. ответил, что явится среди ночи и напугает его. Додумался же! Но потом адвокат обнаружил, что дверь из его номера не ведет в соседний, и спокойно лег спать. Вот его рассказ:
Должно быть, я проспал несколько часов, когда проснулся с ощущением, что кто-то стоит у изголовья и трогает с наружной стороны ситцевый балдахин. Я слышал шорох и шуршание ткани у моего лица.
Только что я поняла, как мне повезло жить в эпоху, когда балдахины над кроватями в гостиницах стали весьма редким явлением. Далее адвокат определенно описывает паралич сна:
Я ощутил полную неспособность пошевелиться и защитить себя – не оттого, что испугался, а из-за отсутствия способности к движению. Спустя несколько секунд бессилие прошло, я вскочил с кровати и увидел фигуру моего друга К., отступающую к изножью. Лицо его было повернуто в сторону, голова слегка наклонена, но я заметил проволочную оправу и одно из стекол его очков, когда он от меня отворачивался. Одет он был в ночную рубашку. В реальность происходящего меня заставила поверить именно «осязаемость» этой белой рубашки и блеснувший в стеклах очков свет. ‹…› Я протянул обе руки к другу и решил, что не успел ухватиться за него, поскольку мои ладони встретились. Я вновь попытался его схватить, однако он исчез сквозь пол под умывальником.
К сожалению, мы не знаем, как отреагировал К., когда адвокат за завтраком рассказал ему о происшествии, однако в конце истории все же упоминается записка от К., в которой он сообщил, что не страдает лунатизмом (и не умеет проваливаться под половицы). Хотя адвокат и знал К., от истории все равно становится не по себе, особенно если учесть, что события происходили в новом, непривычном месте. Адвокат не придал случившемуся значения, посчитав занятной галлюцинацией. Но что, если бы он ожидал увидеть призрак, а фигура оказалась бы незнакомой? Интересно, как тогда он воспринял бы происшествие? Показалось бы оно ему удивительным и забавным или он среагировал бы так же, как автор отзыва на сайте TripAdvisor, и рассказывал бы друзьям, что видел призрак?
В целом то, что мы видим во время паралича сна, со временем претерпело значительные изменения, поскольку поменялись и наши представления о монстрах. В XVIII в. никому не снились маленькие серые инопланетяне или убийца с бензопилой, а в XXI в. они видятся при параличе сна довольно часто. Наше воображение выдает посреди ночи образы, сформированные художественной литературой и культурой. Иногда я опрометчиво позволяю себе посмотреть фильм ужасов и надеюсь, что ночью не увижу, как монстр из него забирается ко мне в постель. Но после первого просмотра «Изгоняющего дьявола» (The Exorcist) я почти не спала, опасаясь, что начнется паралич сна и мне в лицо плеснут гороховый суп.
Вообще, паралич сна принято считать причиной многих сообщений о похищениях инопланетянами. Нередко в самом конце приступа возникает особое ощущение невесомости. Сначала вам кажется, что вы весите как слон, затем внезапно груз будто кто-то снимает, и вы словно парите. В одном из случаев, описанных ранее, я почувствовала, как приподнимаюсь, а затем переваливаюсь через край кровати, но, внезапно очнувшись, обнаружила, что лежу в обычном положении, не двигаясь вовсе. Если галлюцинация при параличе связана с инопланетянами, такие ощущения можно интерпретировать как обратную телепортацию на Землю с помощью телекинетических лучей НЛО.
К счастью (если, конечно, вообще можно быть счастливой, испытывая паралич сна), во время приступа мне ни разу в жизни не довелось испытывать похищение инопланетянами. Думаю, меня бы это просто доконало. Но несколько групп исследователей сна выяснили, что сейчас довольно часто люди после приступа мары убеждают себя, что были в плену у инопланетян. Если в XVII в. панику по поводу ведьм вызывал страх перед сверхъестественным, то сейчас нас пугают персонажи из кровавых фильмов ужасов и неизведанных космических далей.
В исследовании, проведенном в 2005 г., Ричард Макнелли и Сьюзан Клэнси уделили особое внимание вопросу о том, поддаются ли разумному объяснению параличом сна истории, рассказанные теми, кто верил, что их похищали инопланетяне. Выяснилось, что восемь участников обращались за помощью к гипнотизеру, чтобы «вернуть» воспоминания о похищении пришельцами, и что характер восстановленных в памяти сцен оказался в высшей степени сексуальным и агрессивным[66].
Впрочем, сами рассказы о «похищениях» довольно избитые. Дело происходит ночью в темной спальне, у спящего возникают обычные симптомы паралича – при котором к неспособности пошевелиться добавляются своеобразные тяжелые, насыщенные переживания – и зрительные галлюцинации в виде фигур. Вот пример из статьи Макнелли и Клэнси:
Еще одна похищенная, проснувшись посреди ночи, лежала на спине. Она была полностью обездвижена и чувствовала электрические вибрации во всем теле. Ее пробивал пот, она с трудом дышала и слышала, как от страха колотится сердце. Открыв глаза, она увидела у себя на кровати насекомоподобное инопланетное существо.
Изучив психическое состояние участников, исследователи не обнаружили признаков тяжелых заболеваний, таких как шизофрения. Они выдвинули предположение, что эти люди подверглись сексуальному насилию, к примеру в раннем детстве, а затем забыли об этом или подавили воспоминания, однако гипотеза оказалась неубедительной. Зато обнаружилось, что те, кто верил в похищение инопланетянами, проявляли обостренный интерес к контактам с пришельцами и были активными сторонниками теорий заговора в стиле Розуэлльского инцидента.
На парасомнии может влиять страх, растерянность или агрессивная реакция спящего на то, что видит только он. Одно из различий между ними связано с тем, помнит ли человек наутро, что с ним происходило. Не знаю, повезло ли мне, что при моих парасомниях я хотя бы немного способна понимать, кто я и что со мной. Все же я склоняюсь к версии, что это хорошо. Я уже не так часто хожу во сне, но прекрасно помню то жуткое ощущение, когда, проснувшись, обнаруживала какой-нибудь сломанный предмет и совершенно не помнила, как я его сломала. Теперь, даже если к утру сам эпизод уже не имеет четких контуров, я всегда знаю, что ночью что-то произошло. И чаще всего просыпаюсь как раз в тот момент, когда занимаюсь чем-то необычным, – похоже, мои собственные движения помогают мне очнуться.
Но есть парасомния, одна из ключевых характеристик которой – полное исчезновение из памяти. Это ночные страхи, нечто среднее между лунатизмом и ночными галлюцинациями. Человек встает посреди ночи, обычно он выглядит при этом так, будто находится в состоянии ужаса, мечется, пытаясь убежать от некой опасности или катастрофы. Часто он при этом кричит. В былые времена считалось, что это состояние бывает только у детей. Но в Первую мировую войну ночные страхи возникали у солдат как проявление посттравматического синдрома. В следующей главе я расскажу об этом феномене подробнее.