Как выяснилось, Кантемир вылетел в Москву почти сразу после спектакля. В столице ему предстояло ставить какое-то правительственное мероприятие. Поначалу Лариса собиралась с мыслями, чтобы написать ему или позвонить. Но чем больше дней проходило с фестиваля, тем более дурацкой казалась затея. Нужна была встреча с глазу на глаз. Лариса решила дождаться следующей «Амурской осени».

Но в две тысячи пятом, несмотря на обширную программу антрепризных спектаклей, Кантемир не приехал. Ларисе казалось, что на плечи ей взвалили мешок с булыжниками. С этой тяжестью она таскалась по фестивальным мероприятиям: на вгиковское занятие по актерскому мастерству для школьников, на пресс-конференцию китайских гостей, на закладку камня в памятник Гайдаю в Свободном.

Ожидая публикации программы фестиваля на следующий год, Лариса чуть не заработала нервный тик. Она остервенело обновляла страницу «Амурской осени» в сети по двадцать раз в день. Генка ворчал, что жена занимает линию домашнего телефона, и ему не могут дозвониться по работе. Лариса только фыркала в ответ, в очередной раз включая интернет, отвечавший потусторонними треском и пиканьем. Наконец белая страница с эмблемой фестиваля – гибридом кленового листка и кинопленки наполнилась мелкими черными строчками. Почти онемевшим указательным Лариса прокрутила колесико мышки, сканируя взглядом содержимое сайта. В животе сладким медом растеклось тепло. Она увидела долгожданную фамилию. В том году спектакль Кантемира не был заявлен в основной программе, но числился как антрепризный вне конкурса. Что было немного странно.

Четвертая по счету «Амурская осень» проходила в год 150-летия города Б и стала самой масштабной в недолгой истории фестиваля. Накануне региональную столицу сотрясала радостная лихорадка. Рестораны обновляли вывески и сооружали импровизированные дощатые веранды под клеенчатыми навесами, в салоны красоты было невозможно записаться, перекупщики задирали цены на билеты в пять, а то и в шесть раз. Горожане словно оказались в Новых Васюках в преддверии мирового чемпионата по шахматам. Лариса поддалась всеобщему возбуждению. Она верила, что в этот раз ее жизнь точно переменится. Но отчего-то было тревожно.

На вечеринке по случаю открытия фестиваля яблоку было негде упасть. У жителей города Б горели глаза, как будто в китайский ресторанчик «Золотой дракон» в любой момент могли зайти Анджелина Джоли или Марлон Брандо. Актрис драмтеатра особенно интересовала группа итальянцев. По правде говоря, только одного из шести можно было назвать симпатичным, и то с натяжкой. Были они какими-то серенькими, носатыми, смахивали скорее на армян, что держат ресторан «Ани» на Октябрьской. Только жестикулировали темпераментнее. Но кого ж это волнует, главное, что итальянцы. Кантемира нигде не было видно. Лариса подошла к Свете, которая сидела на высоком барном стуле и выслеживала кого-то взглядом, выгнув спину так, что, казалось, вот-вот переломится пополам.

– Прекрасно выглядишь!

Света оттянула вниз короткое серебристое платье, похожее на змеиную шкурку.

– Привет, Ларис. Чего тебе?

Лариса не знала, как поизящнее подобраться к своему вопросу, поэтому решила идти ва-банк.

– Послушай, твой Сережа всегда в эпицентре событий, имеет доступ ко всем вип-гостям и с тобой, конечно, всем делится…

Неприкрытая лесть сработала. Светка закинула ногу на ногу, извиваясь на манер ужа, и вперила в Ларису полный любопытства взгляд.

– Так-так-так, и кто же тебя интересует?

– Кантемир Золотов.

Светка хмыкнула.

– Да нужен он тебе! У него, говорят, в каждом крупном городе России по любовнице и ребенку…

В драмтеатре никто так и не узнал о той короткой поездке Ларисы в столицу и о том, что ее связывает с московским режиссером.

– Просто скажи, он приехал? Один или с кем-то? Не знаешь, он будет сегодня?

Светка пропустила вопросы мимо ушей.

– Давай лучше с нами итальяшек распределять. Высокого широкоплечего, не обессудь, я уже застолбила. Каролина положила глаз на кучерявенького… Кажется, лысый еще не занят… Ну, как тебе? По-моему, очень даже ничего!

Светка точно рассматривала арбузы на прилавке, на глазок определяя самый сладкий и сочный.

– Понятно. То есть про Кантемира ты просто не знаешь.

Света капризно надула перламутровые губы и нахмурила выщипанные брови, будто завязала ниточки в узелок.

– Обижаешь! Один звонок, и будут разведданные. Раз уж так втемяшился тебе этот Кантемир Золотов. Хотя и муж твой, так-то, красавчик, и чего с таким не хватает!

Светка соскользнула с барного стула, сверкнув стальной чешуей, и извлекла из сумочки черно-белый мобильник Siemens с оранжевым экраном. Ладони Ларисы взмокли до такой степени, стакан с соком грозил выскользнуть. Она поставила сок на барную стойку. Светка вернулась минут через пять, довольная.

– Приехал твой драгоценный Кантемир.

У Ларисы горели уши, она была готова трясти Светку, лишь бы та рассказала все поскорее.

– Прибыл поездом из Хабаровска, видимо, спектакль обкатывали. Сережа на вокзале встречал с телеканалом. Говорит, выглядит твой режиссер неважно, как будто после сильного запоя. Привез некий моноспектакль, с ним и приехал-то всего один актер. Так что тебе и карты в руки.

Все это показалось Ларисе каким-то странным. Ни на одном из важных мероприятий фестиваля Кантемир не появился. Не было его ни на открытии памятника Гайдаю в Свободном, ни на благотворительном вечере для людей с ограниченными возможностями, ни на шумной и светской, по меркам города Б, премьере итальянской комедии. Лариса была на грани, но не могла же она караулить режиссера у гостиницы.

Наконец настал вечер спектакля, привезенного Кантемиром. Почему-то показывали его всего-то в малом зале кинотеатра «Россия». Помня «Москву – Петушки», Лариса заранее настроилась на потрясение, даже упаковку салфеток подготовила. Постановка называлась «Озлобленный мужчина», по мотивам романов множества писателей: Камю, Миллера, Буковски, Варгаса Льосы, Сартра, Лимонова и проч. Лариса была заинтригована. Днем она чуть ли не с дракой прорвалась в салон «Фике» на маникюр и укладку и теперь предвкушала встречу с Кантемиром. Через его искусство и лично.

Погас свет. На узкие подмостки, где уже стояли стул и пластиковая бутылка воды, вышел актер средних лет: мятые холщовые брюки, грязно-зеленая рубашка. В правой руке он держал листки. Не обращая внимания на зрительный зал, мужчина сел на стул и принялся зачитывать фрагмент какой-то книги, иногда сверяясь с распечатками. Это был очень жесткий рассказ минут на десять от первого лица о связи с парижской проституткой, с огромным количеством физиологических деталей и матом через слово. Женщина справа от Ларисы поднесла платок к лицу, как будто боялась, что произносимое со сцены ее забрызгает. Актер произносил текст без особого выражения, только иногда выделяя голосом особенно скабрезные места. Закончив первый рассказ, мужчина шумно отхлебнул из бутылки, так, что та с треском скрючилась в его массивном кулаке. Зрители сдержанно перешептывались, явно не зная, как реагировать. Без какого-либо комментария актер приступил к следующему фрагменту. Этот, как и предыдущий, казался вырванным из контекста, изобиловал физиологичностью и сексом. Тихонько скрипнула дверь. Кто-то, не выдержав, первым ушел со спектакля. На третьем фрагменте зрители переговаривались уже чуть ли не в полный голос. К выходу стали прокрадываться целые группы. Отчасти Ларисе хотелось защитить художественное высказывание Кантемира, остановить выходивших, крикнуть им: вы ничего не понимаете! Но она и сама, положа руку на сердце, была в растерянности. Тексты смешались в один бессвязный поток грязи, непотребства, какой-то животной злости. Дочитав последний отрывок, актер осушил бутылку, встал и ушел за кулисы без поклона. Раздались жиденькие хлопки. Только какой-то странный дедуля с длинной седой бородой, похожий на безумного бомжа, кричал «браво!» и бил сухими ладонями что есть мочи. А потом и он куда-то испарился. Лариса смотрела на пустые подмостки, над которыми в медленном вальсе кружили пылинки. Кантемир не вышел на поклон. Лариса понимала, что в кинотеатре, его, вероятно, нет. Сегодняшнее действо не имело ничего общего с тем вдохновенным таинством, с той до доли секунды выверенной неземной хореографией, увиденной двенадцать лет назад. С Кантемиром что-то было не так.

Лариса медлила у раздвижных стеклянных дверей гостиницы «Евразия». Пронизывающий ветер уже знатно подпортил дорогостоящую укладку. Она заглядывала в окна в нелепой надежде определить снаружи, в каком номере остановился Кантемир. На крыльцо вывалилась итальянцы, громко смеясь и обращаясь друг к другу «рагацци, рагацци». Лариса инстинктивно шагнула к ним, точно намереваясь спросить о Кантемире, но быстро опомнилась: конечно, не все участники фестиваля знакомы друг с другом. А Кантемир пропустил все мероприятия и даже не появился на собственном спектакле.

В этот момент из раздвижных дверей уверенной походкой выдвинулся грузный холеный китаец Сунь, владелец гостиницы. Генка был знаком с Сунем, и как-то раз их даже пригласили на званый ужин. Китаец с русской женой принимали гостей в просторной квартире с арками и колонами, доверху забитой антиквариатом из Поднебесной.

– Сунь, здравствуйте! Лариса, жена Гены Данилова!

Лицо китайца расплылось в широкой, добродушной улыбке, которая, кажется, означала, что он совершенно ее не помнит.

– Приятного вечера!

Сунь похлопал Ларису по плечу и собрался ее уже обогнуть, явно торопясь куда-то по делам. Но Лариса его остановила.

– Извините, простите… Я из организаторов «Амурской осени»… У вас остановилось большинство гостей. Мы потеряли, то есть нам нужен… Я хочу сказать, что пытаюсь найти режиссера, Кантемира Золотова, для… для интервью… Такой, высокий, белая кожа, длинные черные волосы…

Китаец нахмурил густые брови и аж покраснел от напряжения.

– А! Кантемир! Режиссер, Москва! Пьет в баре, второй этаж! Только волосы, – Сунь пальцами изобразил ножницы, соединяя пухлые средний и указательный у висков, – волосы обрезать!

В насквозь прокуренном баре звучала удивительно печальная мелодия. Только спустя пару минут, изрядно проморгавшись и немного привыкнув к дымной завесе, Лариса разглядела рояль в дальнем конце зала. Пианист, сидя перед инструментом на невысоком табурете, самозабвенно покачивался в такт минорной музыке, лаская клавиши прозрачными пальцами. Лариса пробиралась вглубь бара практически вслепую, не зная, какие еще объекты могут возникнуть из сигаретного тумана.

За столиком в углу сидел мужчина. В одной руке он нянчил хрустальный коньячный бокал, пальцами другой машинально возил карточкой-ключом по скатерти. В отблесках неоновых огней, установленных за панорамными окнами, цвет лица мужчины почти не отличался от его синего свитера. Человек смотрел прямо перед собой, будто в оцепенении. И только бирюзовая карточка, елозившая туда-сюда, давала понять, что он не спит с открытыми глазами. Неужели это…

Кантемир повернулся к Ларисе. Глаза у него были стеклянные. Как же он постарел за каких-то два года. Лицо осунулось, щеки запали. Но главное – волосы. Роскошных черных локонов, красы и гордости режиссера, не было. На их месте пробивался какой-то ржавый, неуверенный пушок.

– Принести вам меню?

К столику подскочил жилистый официант в рубашке с короткими рукавами и узких брючках, решивший, что Лариса присоединится к режиссеру. Кантемир равнодушно отвернулся. Лариса растерянно кивнула и опустилась на стул.

– Кантемир! Я только что с вашего спектакля…

– И как вам?

Московский режиссер произнес это с усмешкой, как будто в вопросе был какой-то подвох. Он все еще смотрел в пустоту перед собой. Лариса не знала, куда деть руки, то убирала их на колени, то запускала пальцы в прическу, то хваталась за сумочку.

– Ну, это, конечно, очень смело, неординарно…

– Вам не понравилось.

Кантемир взял бокал, но, кажется, только смочил сухие губы.

– Нет, я совсем не то имела в виду!

– Вы врете!

В этот момент официант хлопнул на стол меню в пухлой обложке из кожзама.

– Наверное, пока ничего не надо, спасибо…

– Что вы, закажите что-нибудь, в честь премьеры. – Кантемир плавно помахал в воздухе карточкой, похожей в этот момент на голубую бабочку в полете. – Я угощаю.

Только теперь Кантемир, кажется, впервые по-настоящему взглянул на Ларису. Официант быстро наклеил на лицо услужливую улыбку и извлек из нагрудного кармана крохотный блокнотик, приготовившись принимать заказ. Все еще было неясно, узнал ли Ларису столичный режиссер, или же принял ее за очередную навязчивую поклонницу.

– Бокал красного полусладкого.

Официант щелкнул шариковой ручкой и, попятившись задом, ретировался.

– Я хотела сказать, в спектакле были моменты, которые меня очень впечатлили…

– Вам самой-то не противно? – Кантемир поморщился. – Будем называть вещи своими именами, это даже не спектакль. Это крик отчаяния. Зато честно. Я Андрею запретил что-то играть, потому что, когда у тебя нет сил, ты не актерствуешь. Ты ищешь спасения в искусстве, но его там нет. Искусство тебя предало. И только изредка описания предельной злобы, крайней степени отчаяния, несбыточной эротической утопии, животного желания, которое невозможно утолить, еще задевают какие-то струны души.

Перед Ларисой материализовался бокал, и она сделала большой глоток. Вино было сладкое, явно дешевое, но к сухим Лариса так себя и не приучила. Пианист о чем-то громко спорил с подвыпившими постояльцами, кажется, не желал исполнять песни по заказу.

– Сбежала тогда от меня, никакой благодарности, – неожиданно выдал Кантемир с глумливой ухмылкой.

Он все-таки узнал, он помнит ее! Щеки вспыхнули. Он зол или просто шутит? Лариса машинально хлебнула еще вина, почти осушив бокал, алкоголь мягко ударил в голову. Конечно, ведь она весь день ничего не ела, готовилась к встрече с Кантемиром. И сейчас не смогла бы проглотить ни кусочка. Кажется, она репетировала какую-то речь, но все слова вылетели из головы. Лариса не представляла, с чего начать.

– Вам повторить?

Жилистый паренек уже наклонил бутылку к бокалу. Видимо, Лариса кивнула. Кантемир поглядывал на нее вроде как с любопытством. Кажется, он немного отвлекся от тяжелых мыслей.

– Кантемир, я тогда совершила самую большую ошибку в своей жизни.

И Лариса вдруг принялась изливать московскому режиссеру всю душу. Рассказала, как нашла фотографии Ангелины с ребенком от Гены накануне отлета в Москву. Как позвала актеров Кантемира в гости к сестре. Как те устроили там практически погром. А сестра сдала Ларису мужу. Как тот прилетел и шантажировал, что если не вернется, то больше никогда не увидит дочь. И поэтому она тогда бежала из Москвы так внезапно. Кантемир слушал внимательно, иногда хмурился, иногда кивал. А официант все подливал вина. Лариса уже в красках расписывала, как дочь отравилась накануне спектакля Кантемира два года назад. Наконец, почти захлебываясь, призналась – впервые вслух – что не любит мужа, не любит дочь и за все это не любит себя.

Пианист заиграл какую-то известную мелодию, Лариса все не могла вспомнить, откуда она ее знает. Кажется, из какого-то фильма. Такое протяжное «пи-би-пи-би-пи-би»… Она была уже изрядно пьяна. Кантемир снова казался ей привлекательным, несмотря на отсутствие локонов. Зачем он их все-таки состриг? А, какая разница. Какие у него глубокие, внимательные темные глаза…

– Вот, попей.

Кантемир пододвинул Ларисе стакан минералки. И с чего это она должна переходить на воду? Лариса демонстративно отхлебнула еще алкоголя и положила горячую ладонь на ледяные пальцы Кантемира.

– Ты говорил про благодарность… Так вот, я могу отблагодарить сейчас…

Лариса лукаво прищурилась. Как ей показалось, очень соблазнительно.

– Еще красного полусладкого? – прозвучало из-за плеча.

– Спасибо, не надо. Счет, пожалуйста. – Кантемир полез за бумажником.

– Ну чего ты такой скучный!

Лариса шутливо шлепнула Кантемира по коленке. Вот сейчас столичный режиссер расплатится и снова ускользнет, а они так толком и не поговорили… Хотелось, чтобы вечер не заканчивался. Надо как-то растормошить Кантемира, она ведь еще не расспросила его про Пересвета, Аглаю, Прокопа и всех остальных ребят в Москве. Может, его жена еще устроит ее в какой-нибудь сериал… Из-за соседнего столика на Ларису косились докучавшие пианисту мужики. Они распивали водку.

– А знаете что! – Лариса игриво поманила официанта указательным. – Водки нам на дорожку, давайте по пятьдесят, нет, по сто! «Журавлей»! За мой счет!

– Ну куда… – Кантемир тяжело вздохнул, но не запротестовал, остался сидеть все так же прямо и напряженно.

Пузатенький графинчик, наполненный «Журавлями», появился на столе в считаные секунды. Лариса налила тяжеленькую стопку до краев и протянула ее Кантемиру. Затем поднялась, крепко опираясь на стул, и, встав спиной к режиссеру, отклячилась.

– Ну, давай! – Лариса кивком указала на свой копчик.

– Ты чего?

– Ну, как тогда, в «Маяке»! Это же ваша традиция! Пить, за встречу, друг у друга с жопок! – Лариса все еще стояла, покручивая задницей, довольная, как весело она придумала.

– Сядь, пожалуйста. – Кантемир грубо сжал предплечье Ларисы и силой усадил ее на стул.

– Ну и ладно!

Лариса забрала рюмку у Кантемира, проглотила водку залпом и, прокашлявшись, заржала во весь голос. Кажется, она смущает знаменитость, какая досада!

– Давай я вызову тебе такси. – Кантемир потянулся к телефону, лежавшему на столе.

– Пфф, еще чего! Тут через дорогу есть клуб, я пойду туда! А ты – как хочешь!

Режиссер потер лицо ладонями. Кажется, Лариса в итоге прикончила графинчик, а может, и нет. Потом то ли Кантемир предложил ей умыться у него в номере, то ли она сама напросилась. В лифте и в длинном коридоре Лариса висела на безвольной руке режиссера. Пыталась как-то прижаться к нему, шутливо пощекотать, погладить, хоть что-то… Но тот шагал, точно в скафандре.