Практически сразу после возвращения из Москвы Лариса поняла, что не любит Машу. Как будто внутри щелкнул переключатель. Свет в сердце, и прежде горевший тускло, угас. Она больше ничего не чувствовала, когда брала дочь на руки. Более того, любая элементарная забота о ребенке стоила ей колоссальных усилий: накормить, укачать, просто подойти к кроватке. Когда Гены не было дома, Лариса могла подолгу игнорировать детский плач, запиралась в другой комнате, включала телевизор погромче. Только когда крики становились совсем душераздирающими, заходила в детскую, пересиливая себя. Равнодушно и с некоторым отвращением меняла испачканное белье.

Лариса страшно завидовала Гене. Ему любовь к девочке давалась легко. Каждый раз, возвращаясь с работы, муж мог часами просиживать у кровати дочери, разглядывая пухлые кулачки, прямые черные реснички, немного приплюснутый носик. Растекался в блаженной, идиотической улыбке.

– Ну разве не прелесть?

– Прелесть, – еле выдавливала из себя Лариса.

Скоро она обнаружила, что и к мужу больше не испытывает никаких чувств. Они еще спали вместе, но все чаще во время секса Лариса вдруг начинала думать о чем-то постороннем, воспринимала мужа как малознакомого человека. Размышляла, например, о последней постановке Натаныча – исторической реконструкции. Прикидывала, какую роль в ней мог бы сыграть Данилов. Представляла далеких предков Гены, от кого ему достался этот высокий лоб, с бугристыми надбровными дугами, как бы слегка ощеренная верхняя губа, грубая кожа на скулах. Возможно, предок мужа, передавший ему эти черты, лет триста назад осваивал Сибирь, покорял дикие племена, накалывал врагов на копье. А теперь на что расходуется хороший генетический потенциал? В такие моменты Лариса думала, что всем мужчинам нужно непременно воевать, что они только для этого и созданы.

Следовало уйти уже тогда, пока еще не было поздно. Улететь в Москву, разыскать Кантемира, все объяснить. Возможно, для нее нашлась бы еще какая-нибудь роль. Но Лариса словно решила сама себя наказать за черствость. За неспособность выполнять естественное биологическое предназначение: любить и оберегать свое дитя.

Конечно, все только усугубилось, когда Маша неожиданно подружилась со своей единокровной сестрой, дочкой этой шлюхи Ангелины. Из всех девочек класса она каким-то дурацким образом выбрала именно Марту. Может, Ангелина надоумила эту пугающе спокойную девчонку присосаться к их семье, тянуть из них деньги.

Девочки дружили взахлеб, ну просто не разлей вода. Маша таскала Марту за собой повсюду, приводила в дом, отдавала свои игрушки. Ну а Гена это все, конечно, только поощрял. Очень удобно, когда можно осыпать благодеяниями сразу двух отпрысков, даже особо не скрываясь. Притом что девочки ни о чем не догадывались до тех пор, пока Марта не нашла те письма. Какое лицемерие. Из поездок в Китай муж возвращался с целыми баулами подарков для обеих. Но, когда Лариса просила его о чем-то для себя, об отрезе шелка для сценического платья, мог забыть или привезти совсем не то, что нужно.

Все это было, конечно, ужасно. Просто пытка – наблюдать, как Маша с Мартой растут бок о бок. Постоянно видеть живое свидетельство измены мужа. Постоянно вспоминать, как было когда-то, до рождения обеих девочек. Тосковать по своему настоящему Генаше.

Вдобавок ко всему Маша резко проигрывала Марте по всем статьям. Как бы ни было тяжело признавать, но дочка Ангелины росла на удивление хорошенькой: складная, стройная, с большими умными глазами. И в учебе она успевала, и какой-то витальности, что ли, в ней было больше. Маша же набухала год от года, как тесто в кастрюле, становилась совсем неказистой, утрачивала былое детское очарование. Когда Марта приходила в гости, у Ларисы возникало непроизвольное желание хоть как-то уколоть красотку, чем-то ее уязвить, обесценить. Но Марте все было как с гуся вода. Дочь же смотрела на подружку влюбленными, завороженными глазами. Хотелось встряхнуть ее, крикнуть: перестань пресмыкаться перед этой дешевкой!

Иногда, в минуты крайнего отчаяния, Лариса представляла то, в чем бы не призналась никому. Она воображала, что Марта, тоненькая эффектная Марта – ее настоящая дочь, а Маша попала к ней по ошибке. Быть может, девочек перепутали в роддоме. Чтобы скрывать неприязнь к собственному ребенку, Лариса пускала в ход все свое актерское мастерство.

К счастью, для огрубевшего, точно старая пемза, сердца есть одно верное лекарство: работа. Лариса использовала любую возможность ускользнуть из дома. Да, амурский драматический театр не был пределом ее амбиций, и все же он давал возможность не смотреть в глаза опостылевшему мужу и неуклюжей, требовавшей постоянного внимания и поддержки дочери. Перед конкурентками по ремеслу у Ларисы было неоспоримое преимущество: искренность. Она действительно считала за счастье получить любую роль, задержаться на репетиции, помочь реквизиторам и костюмершам. Остальным актрисулькам не хватало таланта, чтобы изобразить правдоподобный восторг на читке очередной мутотени Натаныча. Они хотели бежать на свидания, или к детям, или затесаться в хабаровскую труппу, да хоть умотать в Новосиб. Лариса же отдавалась амурскому драмтеатру вся, без остатка. Натаныч так Натаныч.

Даже при скромных природных данных с определенной долей усердия и целеустремленности можно сделать себе имя в творческой среде. Натаныч ценил Ларисину преданность процессу, воспринимал ее как живое подтверждение собственного гения. Лариса старалась не загадывать далеко вперед, помня, как легко можно отобрать мечту. А потом случилась первая «Амурская осень».

Года два в гримерках велись разговоры о создании в городе Б масштабного фестиваля кино и театра. Первым распространителем сплетен на эту тему стала, кажется, худосочная, с васильковыми глазами Светка, вечно игравшая чьих-то любовниц и в жизни ставшая постоянной любовницей локально знаменитого журналиста Логашова.

– Говорю вам, в Москве, – на этих словах Светка многозначительно тыкала указательным пальцем вверх, хотя по факту столица находилась скорее сбоку, – очень заинтересованы в создании нового всероссийского, а то и международного фестиваля!

– Ну и при чем тут наше захолустье? – Лариса постаралась, чтобы вопрос прозвучал нейтрально.

На самом же деле в гримерке словно становилось чуть теснее от мерцающей перспективы чего-то большого… Того, что, возможно, снова приведет Кантемира в город Б.

– Ну как при чем! – Светка таращила свои васильки, как будто Лариса ставила под сомнение очевидные, прописные истины. – Во-первых, у нас тут Китай под боком – хоп, и уже международные участники. Во-вторых, мой Сереженька может заручиться поддержкой губера, сама знаешь, у него с этим все в порядке… Так вот, он предложил одному московскому продюсеру…

Со слов Светки выходило, будто ее женоподобный брыластый любовник придумал «Амурскую осень» чуть ли не единолично. Но, очевидно, должно было сойтись много факторов, многим пришлось подергать за некие ниточки… Смутно помнилось, что и Кантемир упоминал фестиваль. Возможно, он тоже приложил руку к зарождению «Осени», давая таким образом Ларисе второй шанс.

Так или иначе, в сентябре две тысячи третьего несколько десятков актеров, режиссеров и иже с ними прошли по импровизированной красной дорожке на футбольном стадионе «Спартак». Лариса, конечно, добровольно подписалась помогать с организацией. Машка тогда как раз пошла в среднюю школу, и можно было уже не проверять за ней уроки. Получив список гостей фестиваля, Лариса с разочарованием обнаружила, что Кантемир там не значится. Впрочем, это было, конечно, закономерно: в первый год фестиваль ограничился кинопрограммой. На торжественной церемонии закладки камня в фундамент Триумфальной арки, которую грозились восстановить вот уже который год, Лариса старалась попасть во все объективы камер. Теплилась надежда, что Кантемир увидит фотоотчет с фестиваля, вспомнит о ней, захочет непременно приехать на следующий сезон.

По мере приближения заветных дат напряжение росло. В начале сентября Светка ввалилась в гримерную, громко хлопнув дверью и подбоченилась возле вешалок, победоносно глядя на коллег.

– Ни за что не угадаете, кто приедет на «Амурскую осень» в этом году!

Актриски замерли на своих местах, превратились в слух. Сердце у Ларисы прыгнуло. Она была уверена, что сейчас прозвучит имя Кантемира. Светка лихорадочно сверкала глазами, грудь ее вздымалась, казалось, ее вот-вот разорвет изнутри горячая сплетня.

– Лэйн Дэвис!

Раздались приглушенные ахи и охи. Лариса была разочарована. Фамилия какая-то знакомая, но лицо в памяти не всплывает.

– Да ладно тебе! Мэйсон из «Санта-Барбары»? – ошарашенно спросил кто-то.

– Он самый.

Светка сияла так, словно лично заполучила американского актера для города Б. Ларису мало интересовала мыльная опера из жизни далеких и благополучных жителей калифорнийского побережья. Сериал всегда шел где-то фоном. В парикмахерской, у вахтерши в маленьком телевизорчике, у матери дома. Иногда и она, конечно, как все, участвовала в обсуждении новых серий.

По-ноябрьски морозным субботним утром Лариса в числе встречающих ожидала знаменитого американца у трапа самолета. Тот вышел к группе восторженных провинциалов в одной легкой рубашке. Лариса разочарованно отметила, что издалека Дэвис напоминает обычного русского мужика. Ни особенного лоска, ни выверенного шарма.

– Почему он без пальто?

– Говорят, у него потерялся багаж! – взбудоражено перешептывались в группе встречавших.

Между тем кто-то из службы аэропорта уже бежал к приезжей звезде, протягивая ему куртку с шевронами МЧС.

С американским актером носились так, будто в город Б прибыл по меньшей мере папа римский. Прямо из аэропорта, наплевав на длительность перелета, Мэйсона из «Санта-Барбары» вместе с другими гостями фестиваля поперли на военный полигон в пригороде. Администрация города Б, видимо, сочла показательные стрельбы лучшим и экзотическим развлечением для американца. Приближенные к организаторам фестиваля кое-как расселись по машинам и рванули следом. У ворот части уже толклись какие-то зеваки. Судя по всему, родственники и друзья кого-то из правительства города или из театральной тусовки. Среди любопытствующих затесались и какие-то местные, деревенские жители. На Лэйна Дэвиса можно было продавать билеты, будто на цирковую обезьянку, которой дали подержать гранату.

После импровизированных учений американский актер на радостях выпил сто грамм за российскую армию и закусил солдатской кашей. Женщины держались поодаль, на почтительном безопасном расстоянии. В эмчеэсовской куртке, с гранатометом наперевес актер уж точно походил на простого Васька, по крайней мере до тех пор, пока не открывал рот. Лариса продрогла до костей и хотела было уже искать попутку в город. Но тут размякшие после стрельб и водки мужики как-то снова оживились. Подъехал кто-то значительный, запоздавший на представление.

Темноволосый бледный мужчина в длинном, почти до пят пальто из бархатистой ткани болотного цвета пересек полигон уверенным широким шагом. Ему сразу представили американского актера, уже тепленького, гордо демонстрировавшего нашивки на казенной куртке. Около бледного мужчины вились две девушки, обе с наклеенными ресницами, видимо какие-то столичные актрисы. Лариса переминалась с ноги на ногу, не решаясь приблизиться к раскладному столику, заставленному стопками и закусками.

– А это хто? Хто это?

За рукав Ларису дергала приземистая женщина в дутой куртке поверх цветастого ситцевого платьишка, выглядевшая так, словно выбежала второпях из хлева со свиньями.

– Это Кантемир Золотов.

В ушах звенело не то от волнения, не то от эха прозвучавших недавно выстрелов. Наконец Лариса решилась приблизиться к группе мужчин.

– Девушка, вы куда? Дальше нельзя, опасная зона.

Молодой солдат с дегтярно-черными бегающими глазками попытался преградить Ларисе путь.

– Я от организаторов фестиваля. Меня там знают. Никто больше не стреляет, вы что, не слышите?

Солдат неловко потупился и шагнул в сторону. В суматохе постоянно перемещавшихся тел Лариса вдруг упустила Кантемира из виду. Она вертела головой, одновременно стараясь сохранять уверенный вид. Внезапно Лариса затылком почувствовала, что кто-то подошел вплотную.

– Вы поклонница «Санта-Барбары»? – с каким-то холодком в голосе произнес Кантемир над самым ее ухом.

– Ну, вообще-то не особо.

Лариса сложила руки на груди и улыбнулась. Было приятно, что он вот так вот сразу ее узнал. Длинноволосые девушки, практически висевшие на Кантемире, злобно щурились на Ларису, очевидно не понимая, с чего это культовый режиссер вдруг уделяет внимание провинциальной простушке. Дэвис что-то размашисто черканул на чеке и вручил бумажонку Ларисе торжественным жестом.

– Я… Я… хотела поговорить.

Лариса даже не смотрела на американца. Парни в камуфляжной форме тем временем начали резво убирать со стола.

– Сейчас некогда. – Кантемир отбросил со лба густые темные пряди, придававшие ему готический вид. – Вечером играем «Лес», приходи, после спектакля у меня будет двадцать минут.

Не дождавшись ответа, Кантемир резко развернулся и прошествовал к выходу с полигона, по девице под каждую руку.

По дороге домой Лариса прикидывала, успеет ли сделать укладку до спектакля Кантемира. Но, едва переступив порог, поняла: что-то не так. В нос ударил резкий, кислый запах. Где-то в глубине квартиры нервно зашлепали тапки.

– Лара, дорогая, это ты? – донесся неестественно высокий голос Анны Сергеевны.

– Да, что такое?

Из ванной комнаты послышался душераздирающий рык. Мама Ларисы высунулась в коридор.

– Я тут зашла пирожков занести, а Машка вся зеленая, потная, рвет ее, не переставая! Я развела ей «Смекту», но у нее ничего внутри не держится, сразу обратно! Где тут у тебя градусник?

Лариса поспешила на кухню, инстинктивно бросая взгляд на настенные часы в виде штурвала. До спектакля Кантемира оставалось всего пятьдесят пять минут. Как же не вовремя.

Маша полусидела на резиновом коврике и держалась за край ванны, точно за борт лодки в шторм. Ее и вправду мотало из стороны в сторону. Услышав шаги матери, дочка повернула к ней серое, покрытое испариной лицо.

– Мам, мамочка…

На щеках у Маши комками запеклась какая-то кашица. На скатавшихся в сосульки волосах качались кусочки плохо переваренной еды, кажется, колбасы. Сколько раз Лариса говорила ей не покупать в школьной столовой эти ужасные жирные пиццы с майонезно-луковым месивом, от которых она пухнет как на дрожжах? Питаться нормально, дома?

Бабушка суетливо положила голову Маши себе на колени, совершенно не обращая внимания на гадость у той на лице. Сунула под мышку ребенку градусник. Лариса изо всех сил старалась не показать отвращения, не смотреть в ванну, сплошь заляпанную месивом, вышедшим из желудка дочери. Неужели нельзя было сделать это в унитаз? И почему именно сегодня? Конечно, какая-то часть Ларисы переживала за ребенка. Она же не совсем чудовище. Но как же некстати это все. Объяснение с Кантемиром, которого Лариса ждала годами, оказалось под угрозой. Гена, как назло, умотал в Китай. Маша судорожно сглотнула, борясь с очередным рвотным позывом.

Лариса сходила на кухню за стаканом воды для дочери. Укладку она теперь уже точно не успеет сделать. В ванной комнате она присела и погладила Машу по голове, стараясь не угодить пальцами в липкое. Макушка Маши была раскаленной, ну просто грелка с кипятком.

– Боже мой, да у нее температура под сорок! Лара, надо звонить в скорую!

– Мамочка, ты же поедешь со мной? – плаксиво спросила Маша, протягивая испачканные трясущиеся ладошки к Ларисе.

– Ну конечно, мама поедет с тобой, золотце! – Бабушка чмокнула внучку в потный лоб.

Карета скорой помощи выла сиреной и казалась космическим кораблем, набирающим скорость для выхода в стратосферу. Лариса судорожно соображала, как и через кого передать Кантемиру в театр сообщение, что она не сможет прийти, как условиться о новой встрече. Мобильные в то время еще были далеко не у всех. Но ведь он, наверное, не особенно-то и ждет провинциальную актрису Великодную. Она только выставит себя еще большей дурой со своим форс-мажором. Лучше напишет ему обстоятельное письмо после.

В городской инфекционке медсестра богатырского телосложения бросила быстрый взгляд на зеленую Машку.

– А-а, из первой гимназии? У нас таких уже три палаты. Палочка.

Когда с формальностями было покончено и хнычущую Машу забрала изможденная докторша, в драмтеатре уже отыграли, наверное, первое действие «Леса». Если поторопиться, Лариса еще успеет к окончанию спектакля.

– Вы, наверное, хотите остаться? – медсестра-богатырь возникла у гардероба словно из воздуха.

Лариса промычала что-то невнятное, медленно наматывая шарф на шею.

– Вообще-то не положено… – продолжала богатырша, – но мы в приемной организовали местечко для других мамочек, раскладушки поставили.

Медсестра потянула Ларису за локоть, возвращая за нее плащ кряжистому старикану-гардеробщику. Где-то в глубине коридоров слышался истошный детский плач, от запаха хлорки слезились глаза. Лариса безвольно поплелась за богатыршей куда-то в соседнее крыло больницы мимо немощных сухоньких фикусов в пыльных кадках.

В душной комнатке, удручающе тускло освещенной, стояло штук семь раскладушек. Почти все они были заняты встревоженными женщинами. В одной Лариса узнала жену губернатора, мать Машкиной одноклассницы. В своем явно дорогущем костюме-тройке из прошитого люрексом твида она смотрелась совершенно неуместно, точно птица феникс, отчего-то решившая возродиться на городской свалке. И к чему оставлять мамочек на ночь?

– Кхм-кхм, – богатырша потеребила нагрудный карманчик своей бирюзовой формы. – Три тыщи.

Лариса посмотрела на нее с изумлением. Теперь понятно, зачем они организовали этот импровизированный пионерлагерь.

– Две пятьсот… – скинула медсестричка. – Понимаю, вы очень переживаете, но у нас замечательные врачи, сейчас вашу дочку прокапают, будет как новенькая! Говорят, с этим вирусом только в первый день так плохо.

Раскладушки скрипели так отчаянно, как будто их извлекли с дачных чердаков. Лариса медленно расстегнула молнию на кошельке. Кажется, в этот момент ее вполне привычное раздражение на дочь было опасно близко к тому, чтобы перейти во что-то более серьезное, в настоящую неприязнь.

На следующий день уже вполне здоровая румяная Маша с аппетитом уплетала кусок бородинского хлеба, запивая его черным чаем с сахаром. Ларису в этой ситуации радовало не столько быстрое выздоровление дочери, сколько то, что в глазах окружающих она показала себя как преданная, любящая мать. Никто не раскрыл ее секрет.