Тридцать первое августа две тысячи девятого года. День, когда течение жизни было прервано одним телефонным звонком: «Мы не можем больше общаться. Не звони мне. И я не приеду». Короткие гудки. Экран телефона показывал начало шестого утра. Маша взяла с прикроватной тумбочки кружку с чаем и отпила, поморщившись, горького, настоявшегося за ночь, «Английского завтрака». Рассвет проникал в комнату, медленно напитывая тяжелые шторы. Маша эти шторы сразу же возненавидела, как и многие другие предметы в якобы стильно, но на самом деле бездушно обставленной квартире тети. В доме было тихо. Маша медленно поднялась и села на край дивана. Из книжного шкафа напротив грозно смотрели многочисленные сборники упражнений для ЕГЭ. Что дальше? Переезд в Москву, подготовка и поступление в институт были общим с Мартой планом. Комок нервов медленно поднимался от живота к горлу, перекрывая доступ кислороду. Маша подошла к раздвижным дверям и, пытаясь все сделать тихо, откатила левую створку.

Убедившись, что тети на горизонте не видно, Маша прокралась на кухню и села на кожаный угловой диванчик. За окном рассвет настороженно полз по крышам в сторону дома, а она все не могла решить, что же теперь делать, куда себя деть. У нее же не было ничего своего, она же все делила на двоих с подругой: уверенность, красоту, мечты, энергию. Вернее, это все было и есть у Марты, она была хранителем всех их общих качеств, всех ресурсов, а теперь Маша только полая оболочка, форма, пустое место, некрасивое тело, занимающее пространство. Она брала все эти ресурсы взаймы, не до конца понимая, как и чем сможет за них отплатить.

– Спасибо, что разбудила.

В дверном проеме возникло узкое, даже утром немного хищное лицо тети. Маша не могла ее ничем потревожить, но спорить не было смысла.

– Извини, не могла спать.

– И поэтому надо не давать спать всем остальным в доме, конечно, правильно.

Тетя прошла в кухню и включила чайник. Машу мутило. Последние две недели она только и ждала, что приедет Марта и они с подругой будут вместе противостоять той волне скепсиса, которая непрерывно исходила от Любы с того самого момента, как она отыскала Машу глазами в зоне прилета Домодедово. Они с Мартой должны были посмеиваться над тетей Любой, иронически переглядываться в ответ на обернутые в холодную вежливость претензии, закатывать глаза. Одной Маше не справиться.

Люба, Любовь. Самое неподходящее имя для этого длинного, изнуренного фитнесом и бизнесом угловатого тельца родственницы. Была ли в сердце этого человека когда-то любовь, хотя бы в молодости? В это верилось с трудом. За две недели Маша как минимум дважды с удивлением услышала, что ее с «некой девицей» посадили тете на голову.

– Ну и что ты тут расселась?

Почему-то Маша сразу поняла, что не сможет сказать про утренний звонок. Удушающий стыд лишал голоса, обездвиживал. Маша не понимала, почему ей стыдно, но чувствовала, что в происходящем есть некая скрытая от нее вина, что это она все испортила и сломала.

Тетя аккуратно засыпала пахучие кофейные зерна в кофемолку. Не оборачиваясь, бросила:

– В шесть вечера мой водитель будет ждать внизу, чтобы отвезти нас в Домодедово, встречать эту твою непонятную подругу. Прибери в комнате и купи продукты, список на подоконнике.

– Да, конечно.

Маша встала и вышла, обернувшись в дверях:

– Спасибо, тетя.

В ответ та посмотрела внимательно, как будто выискивая подвох в Машиных словах.

Остаток дня Маша провела словно в тумане. Продавец мяса с пугающим лицом преступника сверкал глазами из-под мохнатых бровей. «Здесь вышло восемьсот грамм, нормально?» – «Да», – еле смогла выдавить Маша. Любая сказанная фраза давалась с трудом. Чем ближе был час встречи Марты в аэропорту, тем становилось невыносимее. На обратном пути из продуктового Маша практически бежала, подгоняемая воображаемым преследованием.

У тетиного водителя было красивое лицо голливудского актера. Маша украдкой разглядывала его отражение в зеркале заднего вида, пока Люба орала на кого-то по телефону по поводу каких-то нефтяных контрактов.

Маша с тетей простояли в зоне прилета около, кажется, полутора часов, до тех пор пока не стало ясно, что из дверей больше никто не выйдет.

– Ну и где эта твоя подруга, как там ее?

– Я не знаю.

– Что значит «я не знаю»? Она ничего не сообщала? Там написано, что рейс из Б приземлился час сорок назад. У нее есть мобильный?

Маша порылась в кармане и извлекла телефон. Дрожащими пальцами выбрала в меню утренний входящий от Марты и нажала на кнопку вызова.

«В настоящий момент вызываемый вами абонент временно недоступен…»

– Я не знаю.

– Что за глупости, Маша? Мы так и будем тут стоять? Это твоя подруга, будь любезна, выясни.

Лицо Любы выражало скорее беспокойство, нежели раздражение.

– Пойдем спросим на стойке информации, остался ли еще кто-то внутри с рейса из Б. – Тетя крепко схватила Машу за локоть.

– Она не прилетит.

Тетя посмотрела ошарашенно:

– То есть как? Ты об этом знала?

Глаза защипало, Маша расплакалась. Люба так и стояла, не ослабляя хватки, не двигаясь с места, пока племянница всхлипывала, с каждым разом все громче и громче.

– На, возьми. – Тетя достала из сумки пачку салфеток, и они сели на скамейку.

– Она не прилетит, – повторила Маша сквозь всхлипы. – Она звонила сегодня утром.

– Так, хорошо, это мы поняли. А почему? Когда теперь ее ждать?

– Я не знаю. – Машины рыдания усилились.

Тетя выпустила воздух из легких с громким «фу-у-ух» и откинулась на спинку скамейки.

– Зачем мы тогда приехали в Домодедово?

– Я не знаю. – Маша повторяла одно и то же, продолжая рыдать.

– Что ты все заладила: «Не знаю», «Не знаю», сколько тебе лет, десять? Успокойся, вставай, пошли отсюда. Прекрати истерику.

На Машины всхлипы оборачивались люди, катившие за собой скрипучие чемоданы на колесиках.