Марта нажала на дверной звонок семнадцатой квартиры, который, как и всегда, издал мелодичную птичью трель, что приятно контрастировало с привычным высоким дребезгом дешевых звонков, распространенных в городе Б. Дверь открыла, вопреки надеждам Марты увидеть дядю Гену, тетя Лариса. Машина мать была красивой, но как будто высохшей изнутри: губы всегда поджаты, руки нервные.

– Марта? – Лариса поправила две крупные розовые бигуди, болтавшиеся на лбу, и вопросительно уставилась на клетчатый чемодан.

– Тетя Лариса, здравствуйте! Можно я поживу у вас пару дней, до вылета? Я… у меня… Там мама уехала за город, а я ключи забыла, представляете, вот, не могу в квартиру попасть…

Марта обкусывала с губ сухую чешую и говорила первое, что приходило в голову. Откуда у нее тогда чемодан с вещами, если она в квартиру попасть не может? Тьфу, идиотка! Несмотря на нелепость придуманной на ходу истории, тетя Лариса сдержанно кивнула и пригласила Марту войти.

– Только в Марусиной комнате уже красить начали, я себе что-то вроде гримерной делаю, кровать разобрали… Положу тебе надувной матрас в кабинете Гены, хорошо? Он в командировке в Харбине. Только сама себе постельное белье организуй, в платяном шкафу можешь взять, а то мне на спектакль убегать надо. – Лариса аккуратно отстегнула бигуди, распутала челку и взбила ее тонкими белыми пальцами, особенно бледными в черных волосах.

– Да-да, тетя Лариса, спасибо огромное!

Марта благодарно закивала и, разувшись, поволокла чемодан в небольшую комнату без окон справа от кухни, служившую Машиному отцу кабинетом. Лариса обернулась на скрип колесиков и с недовольной гримасой наклонила голову вбок, проверяя, не оставляет ли чемодан царапин на паркете. В кабинете с громоздким письменным столом и высокими книжными полками было вполне уютно. После того как матрас был надут при помощи небольшого ножного насоса, Лариса спешно попрощалась и убежала, громко хлопнув дверью.

Марта уселась на матрас и достала телефон. После каждой ссоры с матерью у нее появлялась иррациональная надежда, что в этот раз Ангелина одумается, начнет звонить, переживать, слать эсэмэски с извинениями. Но никаких уведомлений от матери, конечно, не было. Хотелось позвонить Маше, но подруга сейчас летела где-то над Уралом. Можно было позвонить бабушке, но та сразу почувствует: что-то не так. Побежит, прихрамывая, «спасать внучку», вскочит в ближайшую маршрутку до города, будет трястись два с половиной часа, а ведь собирается ураган…

Было странно находиться в квартире Даниловых без Маши, как будто Марта прокралась сюда незаконно. Заглянула к Маше: белая глянцевая мебель затянута мутной пленкой, разобранная кровать прислонена к стене, в центре комнаты торжественно поблескивают пузатые банки краски. Казалось кощунством, что мать Маши затеяла ремонт, едва дочь за порог. Разве не плохая примета устраивать уборку до того, как человек доберется до места? Полки в кабинете были забиты книгами о Китае или на китайском или о Китае на китайском. Марта пробежалась пальцами по корешкам и наугад вытянула первый попавшийся альбом с картинками. Устроившись поудобнее на своем матрасе, принялась листать толстый фолиант с репродукциями старинных пейзажных гравюр и фотографиями китайского антиквариата.

Теперь, вероятно, можно и поплакать. Марта повалилась на матрас и напрягла лицо, но слезы застряли где-то на самом подходе, а комок в горле становился все плотнее и плотнее. Облегчение не наступало. Марта злилась из-за того, что не получается отпустить эмоции. Она напоминала себе густые, посверкивающие молниями тучи за окном, которые никак не разразятся ливнем. Почему в ее жизни все так нелепо, все наперекосяк? Почему она не родилась в нормальной семье, да хоть у Даниловых, чтобы все было чинно и мирно? Марта была бы даже готова терпеть сухую Ларису, ну и пусть!

Марта не заметила, как задремала. Шелест золотых кленовых листьев, перебиваемый звуком аккордеона где-то вдалеке, тонкий луч солнца сквозь сизые облака. Снился Париж. Красивая, просторная квартира в бежевых тонах. В таких интерьерах сразу ощущаешь себя спокойнее. Кажется, не может произойти ничего плохого, когда ковер такой роскошный, диван такой мягкий, а свежесрезанные цветы стоят в высокой вазе, наполненной кристально чистой водой. Тонкие занавески впускают солнце в комнату. Элегантный балкон выходит на оживленную улицу, и Марта рассматривает чинных прохожих, которые не обращают на нее внимания. Где же Маша? Она тоже где-то тут, и скоро они встретятся, им столько всего нужно друг другу рассказать. Представительный мужчина останавливается на мостовой, снимает темно-синюю фетровую шляпу и поднимает глаза. У него идеально уложенные белоснежные волосы, короткая седая бородка клинышком и добрая улыбка. Дедушка! Дедушка, скажи, что мне делать? Марта свешивается через кованые перила балкона, чтобы дедушка ее расслышал, и просыпается.

Взгляд цепляется за красный корешок на верхней полке. Все остальные книги стоят ровно в ряд, а эта как-то выпирает. Марта трет глаза и проверяет время на телефоне: десять ноль две. Скоро вернется Машина мать. Марта пододвигает кресло и тянется к привлекшей внимание «Истории российско-китайских отношений в начале 90-х годов». Вряд ли интересное чтиво, и все же какое-то предчувствие подталкивает к верхней полке. Стоя на кресле, она, со своими метр семьдесят семь, вполне дотягивается.

Внутри книги явно что-то есть. Марта осторожно спускается с опасно подвижного офисного кресла, и, не успев осознать, что делает что-то неправильное, потрошит страницы. На письменный стол вываливается замусоленный пухлый конверт. Пальцы на секунду замирают, но любопытство слишком велико. Марта вытряхивает содержимое конверта на стол.

Первое, что попадается на глаза, – небольшой бланк на китайском, Марта узнает иероглиф «больница». Но написанное от руки разобрать не получается. «Мальчик», «декабрь», на остальное китайского Марты не хватает. Она откладывает больничный бланк в сторону. Переворачивает снимок с диагональными надписями «Кодак» на обороте. На фотографии молодая Ангелина в зеленом приталенном платье. На руках она держит… маленькую Марту. Нет никаких сомнений, это она, ведь дома в альбоме есть похожие фотографии в ползунках в зеленое яблочко. Что этот снимок делает здесь? Почему? Дыхание учащается, Марта переворачивает снимки один за другим, и внутри все леденеет. На них она. В первом классе, с Машиным цветком в волосах. На даче у бабушки, в выцветшей ситцевой юбке, уплетает пирожок. Вот они с Машей вместе, на качелях в парке, смеются, Марта слева или… это Маша слева? Вот так, с зажмуренными глазами, разинутыми ртами, они неразличимы… Ноги, открытые шортами, прилипли к кожаному сиденью. Марта разворачивает листок в клетку, сложенный вчетверо. Письмо. Почерк матери. В каморке страшно не хватает воздуха.

Быть может, я сама виновата. Виновата в том, что выбрала тебя. Помнишь, тогда, на смотровой, ты ударил Левашова? Я ведь в тот злосчастный день хотела удрать, бежать, не оглядываясь, до города и больше никогда не оставаться с тобой один на один. Уже тогда я почувствовала, что ступила на скользкую дорожку, откусила больше, чем смогу проглотить. Надо было убежать. Но я осталась. И ты утягивал меня все дальше за собой, день за днем, подчинял себе, лишал воли. Ты обманывал меня, а я и рада была обманываться.

А потом я забеременела. Ты говорил, ребенок, может, и не от тебя, но ты ведь в это не верил, правда? Подумать только, я же могла ее убить у себя в животе. А теперь она будет расти и будет похожа на тебя, я совершенно точно это знаю, я это вижу. Иногда она замирает и смотрит исподлобья, и мне кажется, что это ты на меня смотришь. Порой мне это нравится, а порой пугает. С годами она все больше будет походить на тебя, и ты не сможешь от этого скрыться.

А потом отец. Он ведь души в тебе не чаял, если скандалил, чтобы мы поженились, это было не со зла. Иногда мне казалось, что о тебе он печется больше, чем о своей дочери. Он хотел бы сына, наверное. Ты и был для него как сын. И ты его предал. Видимо, у нас это семейное – очаровываться Геной Даниловым, подниматься ради него на эшафот и радостно махать толпе.

Думаешь, мне денег от тебя надо? Твои доллары уже стали причиной горя. Впрочем, дочери деньги, конечно, не помешают, я не хочу, чтобы она росла в нужде. Так что ты уж позаботься о ней. Боишься, что я разрушу твою семью, захочу опозорить тебя на весь город? Зачем это мне, я не злая. А за свои грехи ты сам ответишь, но не передо мной, а перед высшими силами. Шантажировать тебя не буду… Впрочем, ты все равно имей в виду, что у любых твоих поступков есть последствия. И то, как складываются жизни людей, которых ты втянул в свои игры, это ведь, как эффект домино, не остановить.

Меня понесло, не буду даже перечитывать, ты и так все понимаешь.

А я продолжу тебя любить, так и знай.