– Думаешь, такое носят в Москве?

Маша прикладывала к ушам крупные серьги-кольца из фиолетового пластика.

– Слушай, не знаю, – засомневалась Марта. – Может, лучше лишнего пока не брать, там осмотримся, купим?

Пора бы уже паковать вещи для отлета в Москву, но мать все утро толсто намекала Марте, что днем явится Иван Кожухин, ее нынешняя жертва, и, соответственно, Марте лучше не появляться дома до поздней ночи. На Кожухина, бывшего фээсбэшника, мать возлагала большие надежды. Этот ее клиент по жизни занимался невесть чем, но приезжал на большом, всегда идеально вымытом «крузаке» и показывал фотографии огромной дачи, которую строил в Чигирях. Вот уже несколько месяцев мать не встречалась ни с кем, кроме него, наверняка представляя, как станет женой этого грушевидного типа и посадит розы в его имении.

Торговый центр «Оптимус» полнился голосами отпущенных на каникулы школьников, дребезгом тележек, доносившимся из продуктового, приятными, но совершенно неразборчивыми отзвуками рекламы. Смазливый продавец-китаец, похожий на актера из фильма «Крадущийся тигр, затаившийся дракон», окинул подруг безразличным взглядом. Все китайцы такие высокомерные.

– Пошли тогда перекусим?

Маша аккуратно вернула серьги на стеклянный прилавок небольшого ларька с бижутерией. Обогнув точку с чехлами для телефонов, подруги запрыгнули на эскалатор. Лента поручня ехала вверх гораздо быстрее ступенек, и приходилось все время перекладывать руку.

– Привет.

Марте сначала показалось, что слово прозвучало у нее в голове, настолько тихим и невнятным оно было. Она огляделась и увидела на соседнем эскалаторе Свету, губернаторскую дочку. С тех пор как год назад ее отца отстранили от должности и объявили в международный розыск, она словно выцвела. Светлые локоны, прежде отливавшие розовым, точно присыпали пылью. Света больше не укладывала их «голливудской волной», чаще собирала в небрежный пучок на затылке. На занятиях она выглядела потерянной, озадаченной, будто не понимала, как оказалась в классе. Ее верная свита распалась, и теперь бывшая королева параллели с надеждой заглядывала в глаза Марте, ища дружбы.

– И что ей от тебя надо? Думает, мы забыли, как она тебя доставала? – ревниво пробурчала Маша, яростно расчесывая комариный укус на руке.

– Да ладно тебе, мы все тогда были глупыми и жестокими. Я ей жвачку прямо в волосы залепила, помнишь?

Света слабо улыбнулась, обернувшись вслед поднимавшимся на второй этаж Марте с Машей. Она так и не дождалась ответа на свое приветствие.

– И все-таки она противная, – заявила Маша. – Хорошо, что мы уезжаем. Как только я спущусь с трапа в Москве, я тут же забуду имена и фамилии всех до одного из нашего класса.

Маша перестала расчесывать руку и устремила гордый взгляд вперед, как будто Москва начиналась там, куда их нес эскалатор.

– Марусь, будь добрее, у ее семьи сейчас жесткие проблемы.

– Еще чего! Ее отец проворовался, присвоил наши налоги, а я должна ее жалеть? Пфф!

– Ну, отцов не выбирают. Кое у кого и вовсе нет отца…

Перед подругами торжественно всплыла стеклянная витрина «Технорая». Маша приветственно помахала рекламному стенду с изображением дяди Гены в полный рост и номером телефона для жалоб по поводу качества. Марта отдернула руку Маши, снова потянувшуюся к укусу.

– Не пора ли твоему отцу сделать новый портрет? Этот как-то поблек уже, сколько лет тут стоит.

– Да не, этот сравнительно новый, ты же помнишь, в прошлом году какие-то хулиганы все витрины расфигачили и батю тоже попортили. Просто фотографию напечатали ту же, отец отказывается сниматься, с тех пор как лысеть начал!

За новым толстым стеклом сновали продавцы-консультанты в темно-фиолетовой форме с аккуратными белыми бейджами. Некоторые узнали Машу и уважительно закивали ей в знак приветствия, растягиваясь в заискивающих улыбках.

Марта иногда представляла, каково это, когда твой папа большой начальник и по праву рождения, автоматически, тебя уважают люди вдвое старше, стараются угодить. Продавцы-консультанты стали демонстративно поправлять и без того ровно лежавший на витринах товар. Иногда у Марты возникало ощущение, что она плывет по морю на небольшом плоту из отсыревших бревен, а рядом уверенно рассекает волны шикарный круизный лайнер, белоснежный, сияющий, корабль Маши, и Марта цепляется и следует за ним на буксире, но все так же остается за бортом. Впрочем, Марта не любила жалеть себя и поэтому гнала такие мысли прочь.

Марта с Машей устроились за пластиковым столом на последнем этаже «Оптимуса» с подносами еды из местного фастфуда. Сетевых заведений в городе Б не было. Маша шумно втянула через трубочку разбавленную водой колу.

– Я еще даже улететь не успела, а мать уже запустила рабочих в мою комнату. Хочет устроить там что-то вроде гримерной-будуарной, как будто она звезда Большого театра.

Маша улетала в Москву уже вечером, у Марты же был рейс на послезавтра, впритык к началу учебного года, более дешевых авиалиний.

– Мне все еще немного неловко, что мы будем жить у твоей тети. – Марта задумчиво макала картошку фри в соус «Тысяча островов».

– Ну, отец так решил, мол, за нами кто-то присматривать должен. Да тети дома-то не бывает, насколько я знаю, она в своей юрфирме практически ночует!

Марта еще часа полтора шаталась в одиночестве по улицам, оттягивая момент возвращения домой, размышляя о том, какая жизнь ждет ее в Москве. Она начнет все с чистого листа, никто не будет знать, что она дочь Ангелины Пеговой. Казалось, в Москве живут люди совсем другого сорта. Единственное, что смущало: вероятно, завтра-послезавтра привидение дедушки начнет ее искать и не сможет найти. Если бы как-то его предупредить… или, быть может, он сумеет материализоваться в другом городе, пролететь в багажном отсеке самолета?

Окаймленная величественными равнодушными тополями улица была подозрительно тихой. Воздух сделался плотным, влажным, как в парнике, небо отливало желтым. Собирался августовский ураган.

На лестнице Марта столкнулась с дядей Толей с третьего этажа, который каждый раз, завидев Марту или ее мать, расплывался в робкой доброй улыбке.

– Здравствуйте, дядь Толь.

Сосед поднял на Марту серые глаза, полные благодарности. Марте хотелось получше его узнать, разговорить. Он по-прежнему держит журнальный ларек на Ленина. В детстве дядя Толя тайком угощал Марту чокопаями и катал на качелях во дворе, до тошноты или до тех пор, пока мать не высовывалась из окна и не кричала дочери, чтобы шла домой. Когда Марта была маленькая, она болтала с дядей Толей запросто, куда же ушли свобода и легкость? Вот и сейчас дядя Толя, втянув голову в плечики, спешно спустился к почтовым ящикам.

За дверью в квартиру слышались приглушенные голоса. Хахаль матери все еще там, но нужно собирать чемоданы. Скоро все это закончится, и Ангелина сможет обустраивать свою личную жизнь как ей заблагорассудится. Марта поморщилась и нехотя провернула ключ в замке.

В прихожей стояли стоптанные в хлам мокасины из страусовой кожи. Марта узнала обувь Кожухина. Из гостиной доносилось высокое, искусственное хихиканье матери. Строит из себя девочку. Услышав лязг ключей, Ангелина притихла и спустя пару мгновений показалась в дверном проеме.

– А, это ты.

Как будто она ожидала увидеть кого-то другого.

– Марточка, дорогая, присоединяйся к нам! – крикнул из гостиной постоянный клиент матери, явно пребывавший в отличном расположении духа.

Марта нехотя прошла в комнату, приглаживая короткие джинсовые шорты и жалея, что на ней не надето что-то более длинное и скромное.

– Ну невеста, невеста! Есть у тебя какой-нибудь пацан прыщавый?

Иван Кожухин радостно хлопнул в ладоши, точно дядюшка, давно не видевший любимую племянницу. Присказки бывшего фээсбэшника всегда были такими же двусмысленными, как и его взгляды на ноги Марты. Мать неловко отодвинулась от своего мужчины на новом диване горчичного цвета, купленного им же, освобождая место для Марты. На низком столе стояла початая бутылка красного вина и недопитые бокалы.

– Ну, рассказывай, как в школе дела? Небось, такую красотку мымры-училки обижают?

Мужчина ласково похлопал Марту по голому колену. Марта оцепенела.

– Так каникулы же.

Ангелина бросила на дочь быстрый, сердитый взгляд. Марте никогда не удавалось взять правильный тон с ухажерами матери: нельзя быть ни слишком приветливой, ни слишком холодной. Но, казалось, найди она точку равновесия, мать все равно возмущенно вскинет свои тонкие изогнутые брови. Оставалось только одно: уехать, исчезнуть из ее жизни насовсем. Марта уже мысленно летела в самолете, высоко среди облаков, оставляя душную квартиру на Шимановского внизу.

– Ой, ну я пойду, еще закусок нарежу на кухне!

Мать картинно всплеснула руками, взбудораженная выпитым вином, и резко подскочила со своего места, так, что диванная подушка спружинила под Мартой и она чуть не завалилась на колени Кожухину. Ухажер матери вальяжно откинулся на спинку дивана, раскинув руки, как будто ожидая, что дочь Ангелины припадет к его плечу. Но Марта сидела с прямой спиной, размышляя о том, насколько прилично сейчас будет ретироваться в свою комнату.

– Может, выпьешь с нами? Ты же уже взрослая, ну, пару глотков?

Кожухин наклонился к столу и протянул Марте бокал Ангелины с отпечатком помады. Марта поморщилась, осторожно сжимая тремя пальцами тонкую ножку бокала и мечтая о своей отдельной, чистой кружке, стоявшей на тумбочке в спальне. Мужчина внимательно следил за движениями Марты, будто оценивая, как она проходит некое испытание.

– Да ты пей-пей, не бойся. Матери ничего не скажем. – Кожухин подмигнул.

Послушаться было проще, чем спорить. Марта зажмурилась и пригубила с чистого края терпкий, вязкий напиток.

– Ну вот! А то вы там, небось, с парнями дрянь всякую из банок пьете по подъездам, а это настоящее французское каберне!

Кожухин рассмеялся и снова похлопал Марту по колену. Где там мать?

– Так есть у тебя мальчик?

Марта нахмурилась и потянулась к столу, чтобы поставить бокал, но Кожухин на весу поднес бутылку и подлил ей еще. Пришлось остаться с вином в руке.

– Э-м, нет. Мальчика нет.

– Вот и правильно! В таком возрасте не о парнях надо думать, а об учебе! – Кожухин одним глотком осушил свой бокал. – Но… Мужчина-то у тебя уже был? – он многозначительно понизил голос.

Марта снова автоматически отхлебнула из бокала и закашлялась. Кожухин стукнул ее по спине и оставил руку между лопаток.

– У тебя усики от вина остались.

Мужчина потянул к лицу Марты волосатые пальцы и пару раз щекотно провел над ее верхней губой. Марта инстинктивно подалась вперед, подумав, что действительно стоит вытереть лицо, пока не вернулась мать.

– Сыр закончился, но я вот колбаски нарезала…

Кожухин резко отстранился от Марты, как будто напоролся на что-то острое. Ангелина, не двигаясь, стояла в проходе, по тарелке в каждой руке. За окном затрепетала молния, на доли секунды заливая гостиную ярким киношным светом. Марта окаменевшей от напряжения рукой поставила бокал на стол, стукнула, чуть не разбила.

Мать сделала вид, что ничего особенного не заметила, и выставила закуски перед замершим Кожухиным. Марта не видела выражения его лица.

– Я пойду, пожалуй, собирать чемодан… – Марта уперлась рукой в подлокотник, намереваясь встать. Но была не до конца уверена, что ее отпустят.

– Да-да, милая, ступай, завтра у тебя важный день! – голос матери вдруг сделался приторным, словно сахарный сироп. Она никогда не называла Марту «милая» и не говорила «ступай».

Марта с облегчением оставила Кожухина и ринулась к своей спальне. Хрустнули пружины, мужчина тоже поднялся, вероятно, оставляя после себя вмятину, которая расправится только через пару часов.

– Дорогуша, может, тебя в аэропорт завтра подбросить? Сумки-то тяжелые, небось?

Кожухин разминал поясницу, поворачиваясь влево-вправо, точно на уроке физкультуры. Марта не могла поверить, что он вот так открыто продолжает оказывать ей знаки внимания на глазах у матери. Бывший фээсбэшник совершенно будто разглядывал ее ноги. Марта почувствовала себя голой.

– Ванюшечка, ну что ты, не переживай, мы ей такси вызовем, да и вещей то у нее не так много!

Ангелина приобняла грушевидного ненаглядного. Никакое такси она, конечно, не вызовет. За окном вспыхнул ослепительный зигзаг, и показалось, что это мать запустила молнию в сторону дочери. Марта поспешно захлопнула дверь, пожалев, что изнутри нет щеколды.

Пыльный чемодан в клетку крякнул, с трудом выползая из-под кровати. Как только он вообще туда поместился? Спустя пару минут Марта услышала крики матери и низкое недовольное бурчание Кожухина. Слов было не разобрать, но одна фраза прозвучала совершенно четко: «Пусть дочурка твоя мне набирает, как подрастет!» Хлопок двери. Хотелось забраться в старый чемодан с головой, Марта бы поместилась. Но какой смысл? В гостиной сделалось тихо. Быть может, Ангелина побежала вслед за Кожухиным? Неожиданно Марту кольнула тревога за мать.

На стене, прикнопленный еще дедушкой, висел ненавистный портрет молодой Ангелины, сделанный угольным карандашом. Крупные черные зрачки, обрамленные серым, внимательно смотрели на Марту.

Неожиданно дверь распахнулась и показалось постаревшее, искаженное гневом лицо с портрета.

– Ты что о себе возомнила?!

Ноздри Ангелины раздувались, как у быка, готового броситься на тореадора. Марта схватилась за ручку чемодана, будто тот мог взмыть в воздух и унести ее за окно.

За что ей все это? Начиная с седьмого класса внешность Марты была раздражителем для одноклассниц, для парней, для матери и ее ухажеров. Но ведь ничего плохого Марта не сделала? Она не напрашивалась на внимание, почти не красилась, надевала первое попавшееся, не укладывала волосы каким-то особенным образом, позволяя им виться, как придется, не кокетничала. Она не виновата в том, что понравилась Кожухину, что ей семнадцать, но выглядит уже вполне на двадцать, что как-то раз незнакомый мужчина на улице сказал ей: «У тебя порочный рот». На глаза выступили слезы от несправедливости надвигающегося наказания.

В следующий миг мать подлетела к Марте и схватила ее за волосы, наматывая густые локоны на кулак. Где-то далеко раздался глухой раскат грома. От неожиданной резкой боли Марта стала хватать воздух ртом, как рыба, выброшенная на берег. Мать раньше никогда не поднимала на нее руку.

– Маленькая неблагодарная дрянь! Только я вышла из комнаты – сложила на моего мужика ноги, вино она сосет, глазки строит, падла такая! Он мне предложение сделал, между прочим, а ты его за моей спиной охмурить пытаешься, сука!

Марта сжала запястье матери, вывернулась и отползла в сторону. Встретилась с серыми глазами с угольного портрета и неожиданно почувствовала, что молодая Ангелина на ее стороне. Марта утерла лицо рукавом и медленно поднялась. Она уже не маленькая и может постоять за себя.

– Да нужна ты ему! Замуж она собралась! Старая, потрепанная проститутка! Как только он найдет ноги постройнее и помоложе, он тут же свинтит! Хоть ты и испортила мне жизнь, мне тебя жаль. У тебя нет будущего. Для тебя все кончено. А я уеду в Москву, стану моделью, меня пригласят работать в Париж, я буду сниматься у самых знаменитых фотографов, для самых известных журналов! У меня будет много денег, но тебе не пришлю ни копейки!

Марта тяжело дышала через нос. Мать сидела на полу и ошарашенно водила рукой по лицу, как будто считала морщины и проверяла, действительно ли она старая. Молодая Ангелина с листа на стене, казалось, с одобрением смотрела на Марту, неожиданно вошедшую в раж. Марту несло. Как будто открыли шлюз на дамбе, и застоявшаяся вода хлынула, затопляя все деревни вокруг.

– Лицо твое сморщится, как изюм, а я о тебе и не вспомню, сгниешь тут, на трассе стоять будешь!

– Хватит! – Ангелина отряхнулась, пришла в себя. – Судить меня вздумала, молокососка… Думаешь, ты лучше меня? Это все отцовские гены в тебе, никакой благодарности, я тебя поила, кормила все эти годы! Думаешь, тебе так просто с рук сойдет?

Марта так и не знала, кто был ее отцом. Возможно, кто-то из клиентов матери, и она совершенно не желала выяснять, кто именно. Но ей хотелось думать, что это дядя Толя. И уж его-то точно мать не поила и не кормила. Скорее уж дядя Толя проявлял скромную щедрость, подбрасывая Марте то шоколадку, то пятьсот рублей, то свежий журнал Elle Girl. Тем временем Ангелина успокоилась и, кажется, больше не собиралась кидаться на Марту. Она просто распыляла свой яд на все вокруг.

– Думаешь, мир ждет тебя с распростертыми объятиями, самая умная, самая красивая, без меня справишься? Удачи! В Париж ее пригласят, посмотрите-ка на нее! Даю тебе пятнадцать минут на сборы и проваливай, можешь спать на лавке в парке и до аэропорта иди пешком. Чтобы духу твоего здесь больше не было!

Мать удалилась, сопровождаемая глухим собачьим ворчанием грома. Дождь все не начинался. Как могут быть гром и молния без дождя? Пиликнул телефон. Эсэмэска от Маши.

«Я на посадке, буду встречать тебя послезавтра в аэропорту! Начинается крутая новая глава! <3<3<3»

Марта принялась без разбора скидывать вещи в чемодан, борясь с предательским жжением в носу и горле. Не плакать, не плакать, сейчас не до того. Напоследок хотелось сделать матери гадость. Марта по очереди вытащила все четыре кнопки, которыми угольный портрет молодой Ангелины крепился к стене. Взяла его осторожно пальцами, намереваясь порвать… Но что-то ее остановило. Как будто какой-то голос в голове сказал, что портрет тут ни при чем.

Не прощаясь с матерью, Марта выволокла клетчатый чемодан в плохо освещенный подъезд. Кто-то готовил рыбу, и запах жарки смешивался с вонью окурков и пролитого пива. Хоть бы никогда больше сюда не возвращаться. У двери дяди Толи Марта занесла руку, чтобы постучать, может, переночевать у него? Может, дядя Толя и до аэропорта ее подбросит на своей старенькой, но чистенькой «тойоте»? Вдруг Марта остро позавидовала Маше. У нее-то есть отец. Есть хотя бы один мужчина, который не полезет под юбку, а, наоборот, защитит и укроет. И все-таки Марта никогда не была у дяди Толи и не знала, что ждет за этой дверью. А вдруг он просто хороший, добрый человек, никакой не отец?

Темно-фиолетовые тучи пухли, но никак не могли разразиться ливнем. Кожа покрылась липкой испариной. Куда теперь идти? Пыльный чемодан на двух колесиках со скрипом и стонами, достойными фильма ужасов, волочился по пятам. Проклятый паленый «Самсонайт» хоть и был с ручкой, но все же, как говорится, «тащить тяжело, бросить жалко». Если бы только у Марты водились деньги, она бы ничего с собой не везла, купила бы в Москве целый новый гардероб. Деньги… Они решают множество проблем. Вот у Машиной семьи финансы имеются, ей взяли билет на прямой рейс до Москвы, а не с пересадкой в Екате, как мать Марте. Хорошо хоть, не поезд. Да, Машины родаки, точно! Дядя Гена всегда был добр к Марте, она наверняка сможет перекантоваться пару ночей в просторной квартире Даниловых. Марта энергичнее зашагала по Ленина, с силой поддергивая металлическую ручку: левое колесико постоянно выворачивалось в сторону и чемодан гулял.