Через какое-то время после драмы с сестрой Люба, поддавшись импульсу, набрала номер школьной подруги. Может, тогда ею двигала жажда мести за испытанное по вине Ларисы унижение, за кучерявого мудака на кухонном диване и за неубранную посуду в гостиной. Но четкого плана у Любы не было, только смутное ощущение, что Ангелина как-то поспособствует восстановлению справедливости. Давняя подруга самим фактом своего существования была неудобством для Ларисы, и Любе хотелось иметь влияние на это неудобство, держать его поближе.

С тех пор они с Ангелиной стали время от времени созваниваться. Вспоминали школьные годы, забытое ощущение неуязвимости и торжества над обывателями. Люба жаловалась на мужчин-коллег, Ангелина – на мужчин в целом. Их разговоры не отличались особенной глубиной и доверительностью, однако по необъяснимым причинам эта связь нужна была обеим. Часто, заканчивая разговор, Люба ощущала внезапный порыв слетать с город Б. Но рабочие задачи не отпускали, и всякий раз было жалко тратить отпуск на родной полузабытый городишко. Отпуск за отпуском, год за годом Ангелина по-прежнему оставалась голосом в трубке.

А потом возник проект государственно-частного партнерства по строительству нового терминала аэропорта в городе Б, который вела фирма Любы. Совсем не хотелось ввязываться в тягомотную эпопею с муниципальными властями, грозившую снова затянуть Любу в провинциальное болото, где она выросла. Но чек был слишком жирный, к тому же седовласый начальник уже паковал свою обширную коллекцию цветастых галстуков, получив место в лондонском офисе, освобождая тем самым дорогу советникам, в том числе Любе. И она согласилась.

Осенью две тысячи пятого Люба оказалась в городе Б, впервые с отъезда после школы. О своем прибытии она никому не сообщила, даже родителям, не говоря уже о Ларисе с Геной. У потрескавшихся ступенек старого терминала ее встречал молчаливый водитель, нанятый клиентом. Звали его Глебом, и у него было удивительное лицо. В анфас черты казались невыразительными, но, когда он оборачивался в профиль, маневрируя при парковке, то становился вдруг похож на актера вестернов: четко очерченный, почти греческий, в меру крупный нос, высокий лоб, мужественный подбородок. Наглухо затонированный японский внедорожник доставил Любу в гостиницу «Юбилейная». Ничего более приличного на тот момент в городе Б еще не было.

Человеку, родившемуся и выросшему в столице, сложно понять ту невыразимую тоску, которая накрывает, когда снова оказываешься в провинциальном захолустье, откуда выбирался с таким трудом. Накатывает иррациональный страх, что все усилия, вся отстроенная жизнь в Москве не более чем сон, и на самом деле ты никуда не уезжал, и на роду тебе написано здесь состариться и умереть.

Прогулки по городу Б не входили в планы Любы на эту командировку. Однако номер в гостинице был удручающе убогий, сон никак не шел (ведь в Москве еще только шесть вечера), и поэтому в полночь она вышла подышать воздухом на набережную.

Светила полная луна, казавшаяся больше и круглее, чем ей подобает быть, как будто кто-то притянул ее поближе к Земле, чтобы получше рассмотреть. Площадь и набережная в холодном свете фонарей выглядели опрятнее, чем их помнила Люба. Быть может, новый губернатор действительно пришел не деньги воровать, а делать жизнь горожан лучше. Впрочем, город Б стоило бы стереть с лица земли и отстроить заново. Тогда была бы хоть какая-то надежда. Люба никогда не смогла бы объяснить себе острой неприязни, которую испытывала к улицам детства.

Темные воды Амура таинственно мерцали, отражая звезды. Люба облокотилась на ограждение набережной. Китайский город через реку явно пережил гораздо более серьезные метаморфозы. Ряд огней тянулся сколько хватало глаз, по фасадам новеньких высоток бежало причудливое световое шоу с иероглифами. Казалось, китайские соседи насмехались над городом Б: смотрите, мол, мы живем лучше, чем вы. Неожиданно Люба поняла, что она на набережной в этот час не одна. Из-за кустов справа до нее донеслись обрывки оживленного разговора. Люба тихонько прошла вдоль ограждения, стараясь остаться незамеченной.

– Аргументы, на основании которых оспаривается самостоятельный статус вариантов китайского языка расширяющегося круга, зачастую обусловлены терминологическими неточностями как в профессиональных, так и в любительских лингвистических дискуссиях.

На лавочке, обрамленной пышными кустами сирени, сидели двое. Вещала миниатюрная пожилая женщина в костюме в крупную черно-белую «гусиную лапку». Ей было по меньшей мере восемьдесят, выкрашенные в черный волосы ярко блестели в лунном свете. Ее руки были сложены на кожаной сумочке «Этро», стоявшей на коленях. Прямая спина и весь вид старушки выражали предельную собранность. Казалось, она вот-вот начнет читать лекцию. Рядом с бабулей сидел, судя по всему, бездомный старик, одетый в какие-то лохмотья. Сухие пальцы с набухшими костяшками перебирали белоснежную бороду, доходившую до пояса. Лицо бродяги казалось смутно знакомым… Что эта нелепая парочка делает тут в столь поздний час? Пожилая женщина не умолкала.

– Это более характерно для обыденного метаязыкового сознания и подразумевает различные типы взаимодействия русского языка с китайским… Я использую транслингвальный подход к описанию «гибридных китайских», в соответствии с которым все более заметные транслингвальные практики в письменном взаимодействии русского и китайских языков…

Бездомный слушал внимательно, ритмично кивая патлатой головой. Люба подумала было, что безумная пожилая женщина вышла прочитать свою бессмысленную лекцию в ночи первому встречному и не нашла слушателя лучше, чем этот бродяга. Но неожиданно бородатый дедуля прокашлялся, поправил слипшиеся сосульки волос и парировал:

– Дорогая, со всем согласен. Но не стоит забывать о необходимости описания корпуса примеров различных концептуальных пониманий нового китайского и его основных маркеров. В узком понимании этого термина, в качестве подварианта северокитайского диалекта…

Заумность речи совсем не вязалась с внешним видом бездомного. Казалось, странная парочка материализовалась откуда-то из потустороннего мира, была вызвана магическими силами полнолуния. Люба всегда считала, что есть города, где улицы пропитаны мистикой: Прага, Париж… И город Б, при всей его внешней простоте, тоже подпадал под эту категорию. Здесь могло произойти что угодно и не стоило ничему удивляться.

Быть может, Люба просто переутомилась после бессонной ночи в самолете. Решив не тревожить мистическую парочку, перешедшую на китайский, Люба неспешно двинулась обратно в сторону гостиницы, оставшись незамеченной.

В девять утра Глеб ждал Любу у парадного входа «Юбилейной». На переговорах в тот день предстояло условиться об основных положениях соглашения о сотрудничестве. Проект договора задрафтует уже в Москве недавно доросший до старшего юриста и окончательно облысевший Федя, а Любе предстоит сегодня не сдать ни одной позиции клиента.

Переговоры проходили в банкетном зале городской администрации. Надменные мужики в плохо сидевших костюмах расслабленно пожимали друг другу руки, перекидываясь вопросами о женах, детях, рыбалке и машинах. Любу игнорировали, как будто она пришла сюда подавать чай или работала частью интерьера, как фикус в углу. Раньше мужчины не замечали ее, потому что она была неинтересна им как женщина. Теперь их взгляды скользили мимо Любови Великодной, потому что она была молодой женщиной в мужском деловом мире. Ну ничего, она им покажет.

– Ну что, может, к делу?

Люба отодвинула свое кресло с демонстративным скрежетом. На нее удивленно уставились с десяток пар глаз. Ей нравился кураж нарушительницы патриархальных порядков. Она не будет для них удобной, любезной дамочкой. Люба шла четко по намеченной «адженде». С каждым новым пунктом мата в репликах мужчин становилось все больше, и без пяти минут партнеру Великодной это нравилось. Мат выдавал напряженность оппонентов, они уже не контролировали ситуацию.

– Платеж в двадцать миллионов будет невозвратным, в отличие от последующих траншей. На другие условия мой клиент не согласен.

Она забила последний гвоздь. Мужики вскакивали с кресел, уходили курить, но переговоры завершились на редкость удачно. И все же на обратном пути до «Юбилейки» Люба ощущала неприятное послевкусие, какой-то осадок. Еще из головы не выходила вчерашняя ночная пара лингвистов. Они были точно эпизодические персонажи в фильме, снятом по неумелому сценарию. Люба попросила водителя какое-то время покатать ее по городу, хотя смотреть в окно особого желания не было. Кариозный зуб «Бастилии» так и торчал, недостроенный, в самом центре. С жилого дома напротив еще заметнее осыпалась плитка, но первый этаж все так же пестрел вывесками всевозможных магазинчиков, как будто кричавших: «Здание крепкое, мы тут еще долго проживем». Афишки постановок в драмтеатре, на которых не упоминалась Лариса. Лабиринт гаражей перед гимназией… Неожиданно Люба вспомнила о школьной подруге.

– Глеб, извините?

Водитель показал свой выразительный профиль.

– А куда сейчас приличные люди ходят по вечерам в городе? Сто лет тут не была…

Глеб нахмурил высокий лоб.

– В принципе, ничего особо нового в городе Б нет. Мои клиенты обычно берут «банкетку» в «Панде».

– А забронировать сможете?

– А отчего ж нет.

Ну, «китайка», так «китайка». Очень даже подходящий выбор для ностальгического вечера. У большинства уроженцев города Б «еда детства» ассоциировалась именно с китайской кухней, а не с борщами и котлетами. Люба расстегнула тугой пиджак под плащом и набрала Ангелину.

– Привет, дорогая. Да, сколько лет, сколько зим. Слушай, не поверишь, я сейчас в городе Б, по работе. Чего не предупредила? Ой, да там так спонтанно вышло, к тому же никогда не знаешь, насколько затянутся переговоры и будет ли вообще время дух перевести. Как ты смотришь на то, чтобы поужинать? Да? Как насчет «Панды» через полчасика?

Глеб припарковался за углом ресторана и остался преданно ждать Любу, хоть она и уговаривала его ехать домой. Только бы не встретить никого из старых знакомых или, того хуже, родственников. В вестибюле ресторана ее уже дожидалась школьная подруга.

– Любочка!

Ангелина поднялась с низкого диванчика. На ней было красное платье в мелкий черный горох, тесно облегавшее стройное тело, в ушах покачивались гроздья хрусталиков, упругие русые локоны едва заметно пружинили при каждом шаге от бедра.

Пока они шли до своей кабинки через основной зал ресторана, все мужские взгляды были прикованы к Ангелине. Она казалась диковинной экзотической птицей с ярким оперением, по ошибке влетевшей в захолустный трактир. Жены одергивали своих мужей, мужики ухмылялись, кое-кто даже присвистнул. С кем-то школьная подруга поздоровалась сдержанным кивком, от кого-то, наоборот, отвернулась с холодным презрением. За столиком в глубине зала Люба увидела директора аэропорта, одного из оппонентов на сегодняшних переговорах. Он был, казалось, ошарашен, что московская юристка идет рядом с женщиной в красном. Директор неловко улыбнулся и принялся яростно работать палочками, отправляя в рот жареный рис с яйцом и роняя половину по пути. Рядом с ним канючили трое белесых веснушчатых детей, бесцветная жена вытирала носовым платком рот младшему, поперхнувшемуся соком, и бросала быстрые злые взгляды в сторону Ангелины. Проверяла, не засмотрелся ли муж на экзотическую птицу.

– Я как будто в фильме «Малена» оказалась, – пошутила Люба, когда они с подругой задернули штору на своей кабинке.

– Половина этих мужчин мои клиенты, – непринужденно бросила Ангелина, расправляя и раскладывая на коленях шелковую бордовую салфетку.

Люба догадывалась, чем зарабатывает на жизнь ее школьная подруга. И теперь, получив тому демонстративное подтверждение, неожиданно осознала, что род деятельности Ангелины ее ничуть не отталкивает. Они были с подругой, в общем-то, не такие уж и разные. Обе нарушали патриархальные устои, отказывались вписываться в уготованные обществом стандартные роли.

Люба назаказывала кучу блюд, и ей пришлось их есть в основном самой. Ангелина лишь изредка мастерски подхватывала палочками побег чеснока или стружку огурца из хэйхэйской закуски и пила шампанское бокал за бокалом. Обсуждали московские магазины одежды – Ангелина, как и в старые времена, интересовалась модой. Потом, на более серьезной ноте, поговорили про родителей. Люба знала, как много отец Ангелины, профессор, значил для ее школьной подруги. Мать и отчим Любы еще были живы, однако к общению с ними она не стремилась. Ей вполне хватало их визитов в Москву раз в несколько лет и дежурных телефонных звонков. После Ангелина, как-то нехорошо рассмеявшись, рассказала, как ее последнего постоянного клиента в конце лета во время урагана прибил насмерть рекламный щит. Любе интересно было бы послушать про дочь Ангелины, про то, как складывается жизнь внебрачного отпрыска мужа сестры. Но школьная подруга от разговоров о дочери увиливала, как будто ей эта тема была неприятна.

Наделенный несколькими боксами с недоеденной «китайкой» Глеб радостно предложил подбросить Ангелину до дома. Любе показалось, что водитель всю дорогу украдкой поглядывает на них в зеркало заднего вида. Взбудораженная выпитым на голодный желудок шампанским, Ангелина ерошила волосы, поправляла помаду.

– Люб, может, ко мне, на рюмочку чая? Ну, не часто же видимся! Мужчина? Глеб? Вы подождете нас у подъезда, ну, буквально минут сорок?

– Таких прекрасных дам я готов ждать хоть всю ночь.

Ангелина рассмеялась, сверкая ровным рядом белых зубов. Люба понимала, что обращение «прекрасные дамы» досталось ей только из-за подруги. Назавтра предстоял ранний вылет, она была далеко не в приподнятом настроении, но любопытство пересилило, и Люба согласилась ненадолго зайти.

Обстановка в квартире была простенькая, такая же, какой ее помнила Люба по школьным временам.

– Слушай, а дочка твоя где, Марта? Хоть взглянуть на нее.

Ангелина поморщилась, как будто положила на язык ломтик лимона, и махнула в сторону бывшей спальни профессора.

– Да там, у себя заперлась. Она в последнее время не в настроении, переходный возраст, понимаешь. Хочешь, загляни, а я нам пока налью чего-нибудь.

Люба трижды постучалась в закрытую дверь, но ответа не последовало. Тогда она осторожно нажала на ручку.

– Я же просила ко мне не заходить!

Сидевшая на полу девочка резким движением выдернула из ушей провода наушников от mp3-плеера и вскинула большие карие глаза на Любу.

– Ой, извините, я думала, это мама…

– Меня Люба зовут, я ее школьная подруга.

Комнатка была небольшая и опрятная. Над изголовьем кровати висел портрет молодой Ангелины, выполненный углем. На тумбочке стоял набор посуды: кружка, тарелка, вилка, ложка, нож. Марта сидела на полу перед ватманом, прижатым по углам баночками гуаши, вооруженная клеем-карандашом. Вокруг валялись вырезки из журналов, цветные ручки, ножницы.

– Извините, я занята.

Девочка была просто чудо как хороша. Изящные рельефные руки, блестящие каштановые волосы с медным отливом, тонкий нос, густые черные ресницы, бросающие на щеки нежные тени. Она, вероятно, будет еще эффектней, чем мать.

– Что это ты тут такое интересное делаешь?

Марта смущенно одернула свою укороченную футболку, открывавшую плоский живот, и завинтила крышку на клее. Девочка молчала и, казалось, не планировала давать незнакомке никаких объяснений. Любе хотелось ее разговорить. В центре ватмана красовались две вырезанные из журнала высокие стройные девушки в темных очках, с брендированными пакетами из бутиков наперевес. – Это кто?

– Мы с моей лучшей подругой в будущем, – неохотно ответила Марта.

Вокруг лежали заготовки: водитель открывает дверцу черного тонированного «майбаха», модель уверенно идет по длинному глянцевому подиуму под яркие вспышки фотокамер, осенний Париж: крыши блестят от дождя, за ними силуэт Эйфелевой башни, маленькая декоративная собачка с бантиком, стильные интерьеры в бежевых тонах, вечеринка с коктейлями…

– Они у меня еще все увидят… – тихо сказала Марта, вдруг становясь серьезной.

– Кто это – они?

Марта повернулась к Любе. Она выглядела старше своих тринадцати-четырнадцати, и этот серьезный, глубокий взгляд… Казалось, они видят то, что другим недоступно. И Любе это было близко.

– Одноклассники. Вся параллель. Вся школа, – вдруг разоткровенничалась дочка подруги.

– Тебя кто-то обижает?

Люба присела на корточки рядом с Мартой. Кажется, у девочки дрогнула пухлая нижняя губа, но она тут же собралась, выпрямилась и вскинула подбородок.

– Так, пытаются. Но они еще обзавидуются, когда поймут, как у меня все круто вышло, а у них – ни фига.

Любе определенно нравилась эта дерзкая, яркая девочка.

– И как же ты планируешь этого достичь?

– Я умная. И буду много работать. А еще я понимаю людей. И могу хорошо себя подать.

Люба извлекла из сумки визитку с логотипом «Петерсон и партнеры» и своими контактными данными.

– Возьми. Думаю, смогу тебе быть полезной. Сильные женщины должны держаться вместе.