На следующий день Лариса уже не хотела идти в театр. Было невыносимо думать, что она снова увидит Кантемира, что придется что-то ему объяснять, он, быть может, начнет ее уговаривать, а у нее не найдется аргументов в свое оправдание… Но желание снова пережить спектакль оказалось сильнее.

Перед началом первого акта Лариса мельком увидела Кантемира в буфете в плотном кольце журналистов. Режиссер заметил ее и кивнул так, словно у них двоих был секрет от всего остального мира. Лариса смущенно отвела взгляд и прошла к своему месту.

Впечатление от спектакля в этот раз получилось смазанным. Отвлекал Гена, который постоянно ерзал в своем кресле и поглядывал на часы. Помимо этого, не давали сконцентрироваться мысли о предстоящем объяснении с Кантемиром. Выходя из зала после финальных аплодисментов, Гена пренебрежительно хмыкнул:

– Ну и туфта. Ради чего я два с половиной часа выслушивал бредни какого-то алкаша? И девка эта рыжеволосая… Почему нельзя ставить классику? Ну ведь столько прекрасных произведений – Чехов, Достоевский, Гоголь… Ну согласись, Лар?

Лариса не стала спорить.

– Ты иди, а я пообщаюсь с коллегами.

– Да-да, мне как раз нужно по делам кое-куда заехать.

Гена чмокнул жену в губы и спешно удалился. Лариса не стала выяснять, какие такие дела могли быть в десять вечера.

Кантемира она нашла в одной из гримерок. Он сидел при свете тусклой настольной лампы, неподвижный, точно восковая фигура, и о чем-то размышлял. Обернулся на скрип открывшейся двери и тепло улыбнулся.

– А, Лариса, вы пришли! Как я рад! Ну что, вы решились?

Режиссер встал и подошел вплотную: Лариса лицом ощутила жар его пушистого свитера.

– Я… я не смогу поехать. Понимаете, у меня маленький ребенок…

– Оу, – взгляд Кантемира угас. – Я понял.

Повисло неловкое молчание. Тут московский режиссер взял Ларису за руки, ладони у него оказались удивительно холодными, и быстро проговорил:

– У тебя есть свежие фотографии? Да, можно на «ты»? Недавние фотографии какие-нибудь, не студийные постановочные, а живые, чтобы лицо крупным планом… Приноси их в гостиницу, я отвезу в Москву, там покажу людям, имеющим отношение к кино. Быть может, договорюсь с ними, и ты приедешь позже, уже под конкретные пробы?

Гена как раз недавно обзавелся новой японской пленочной фотокамерой, отщелкал их с Машкой на прошлой неделе и должен был уже проявить пленку. Но где могут быть эти снимки?

– Да, конечно, найду, сейчас быстренько сбегаю и принесу!

Лариса сжала холодные пальцы Кантемира и почти галопом бросилась домой.

Бывшая кладовка была переоборудована под кабинет Гены. В углу стоял сейф, пароля от которого Лариса не знала. По центру втиснулся письменный стол со множеством ящиков. Лариса пошерстила на столешнице среди договоров и счетов, но фотографий не нашла. Где-то они обязательно валяются, Генаша должен был забрать их из проявки сегодня, видимо, просто забыл показать. Лариса выдернула ящики, начала выгружать оттуда блокноты, груды визиток, коробочки со скрепками и зажимами для бумаг. В глубине нижнего желтели два пухлых запечатанных пакета «Кодак». Ага, удача! Но зачем было так глубоко запихивать? Лариса спешно вскрыла первый, извлекла и отложила в сторону использованную катушку пленки. Аккуратно достала плотную стопку свеженьких блестящих фотографий. Они пахли химией и отражали свет торшера. Лариса подивилась качеству. Как далеко зашел прогресс! Такие снимки отлично подойдут для столичных проб.

На первой фотографии младенец, Машенька. Лариса в неожиданном порыве нежности поцеловала карточку. Снимок был сделан как бы сверху, девочка лежала на спине и смеялась в камеру, забавно задрав ножки, одетая в ползунки в зеленых яблочках. Когда и где были куплены эти ползунки? Лариса не узнавала принт. Видимо, она настолько забегалась с репетициями, стирками, кормлением и прочим, что уже и не помнила вещичек дочери. Наверное, мать откуда-нибудь притащила, ей часто дарят детскую одежду ее бывшие роженицы. Но какое-то нехорошее предчувствие закралось в сердце… Бархатистая обивка дивана тоже незнакома. Такого нет ни в доме матери, ни в квартире родителей Гены. Лариса поднесла карточку поближе к лицу и всмотрелась в черты ребенка. Вроде как Маша, только вот носик, кажется, какой-то более острый и вздернутый. Может, просто ракурс такой. Лариса спешно поднесла к свету вторую фотографию. На ней тянула руки к ребенку какая-то женщина, светлые волосы закрывали лицо. Кто это? Куда Гена таскал дочь, по каким гостям?

Лариса трясущимися руками разложила на полу фотографии из первой упаковки. Внутри похолодело, руки и ноги вдруг стали ватными. Ларисе показалось, что она сейчас упадет в обморок. Все страхи, все предчувствия насчет Гены вдруг материализовались, стали красочными свеженапечатанными снимками. На них была не Машенька. Какая-то другая девочка, от другой женщины. Вот гордый Гена держит ребенка на руках, целует в щеку. Вот они все вместе сидят на незнакомом диване, ребенок на коленях у незнакомой женщины, ни дать ни взять счастливая семья из рекламного проспекта. Вот бывший научный руководитель Гены – почему-то он держит ребенка. Лариса принялась с отвращением собирать снимки с пола, жесткими ударами ровнять стопку. Отношения Гены и светловолосой были ясны. Ребенок, судя по всему, тоже от него. Но как, как он мог? В нижнем правом углу оранжевыми цифрами обозначалась дата, семнадцатое сентября, тот же день, когда он фотографировал их с Машенькой. Чертов Джеймс Бонд! Как это вообще возможно?! Почему нельзя было хотя бы спрятать фотографии в сейф? Во рту пересохло, и Лариса на подгибающихся ногах пошла на кухню выпить воды.

Жадно осушив полную кружку, она вдруг поняла, что будет делать. Нужно только успеть до возвращения матери с Машей. Она достала со шкафа большую спортивную сумку, побросала в нее первую попавшуюся одежду, туда же сунула возмутительные снимки и позвонила в службу такси.

Кантемир открыл не сразу. Встретил Ларису в вытянутой домашней футболке и клетчатых фланелевых штанах. Он явно был удивлен, но, увидев зареванное опухшее лицо Ларисы, не стал ни о чем расспрашивать. С помощью ассистентки режиссера Ларисе купили билет на тот же рейс, каким улетали все столичные гости. Дальше Кантемир еще созванивался по работе с Москвой, хотя в столице было только шесть утра. Лариса сидела на краю разобранной гостиничной кровати и кусала ногти. Только бы Гена или мать не ворвались сейчас в номер, не заявились в аэропорт, только бы улететь… Но никто за ней не пришел, и в назначенное время самолет, разогнавшись, оторвался от земли. Лариса выдохнула. С кресла впереди на нее оглянулась не то с сочувствием, не то с отвращением Оля из «Москва – Петушки». Наверное, Кантемир вот так из каждого города привозит по местной актрисе и рыжеволосая это не одобряет… А может, она и сама была когда-то на месте Ларисы. Во время полета кусок не лез в горло, Лариса отказалась от ужина и только выпила стакан томатного сока. В какой-то момент она уснула и очнулась только от соприкосновения шасси со взлетной полосой Домодедово. Ее голова лежала на плече Кантемира, который не спал и почти не разговаривал во время полета. Пассажиры начали забирать сумки с полок.

– У тебя есть где остановиться в Москве?

Лариса догадалась: его беспокоит, что она может рассчитывать на его квартиру. Легонько кольнула женская обида.

– Да-да, я остановлюсь у сестры.

– Вот и славно, – с нескрываемым облегчением сказал режиссер.

Лариса позвонила сестре из телефонной будки в аэропорту. Она боялась, что с Любой уже мог связаться Гена, но та явно ни о чем не знала, была удивлена, но согласилась приютить. Правда, Лариса до сих побаивалась парализующего влияния старшей сестры: провалишься, провалишься! Но выбора не было.

Кантемир простился с Ларисой у стойки такси.

– Приезжай вечером в кафе «Маяк» на Большой Никитской, к десяти, мы там собираемся с ребятами из студии, я вас познакомлю, они тебе понравятся. Заодно обсудим дальнейшие планы.

– Конечно, буду. И спасибо еще раз за предоставленный шанс.

– Да пока что не за что.

И Кантемир нырнул в желтую «Волгу», легонько приобняв ее на прощание.

Город Б изменился с развалом Союза, но это было ничто по сравнению с переменами в Москве. Из школьной поездки Лариса помнила столицу гораздо более спокойной и просторной, теперь же поражалась количеству людей на улицах, афишам, огням, ярким иностранным вывескам – «Макдоналдс», «Пицца Хат», KFC… Ничего подобного в городе Б не было. А машины, сколько на дорогах машин! И все сигналят, куда-то спешат…

Люба была на работе в своей юридической фирме, оставила ключ под ковриком. В просторном, современно обставленном жилище сестры на Ларису вдруг нахлынули мечты о будущем. Она начнет работать, разведется с мужем, снимет квартиру, перевезет сюда дочку… Лариса провела ладонью по стенам, выкрашенным в кремовый цвет. Это так сейчас принято в Москве, без обоев? Наспех пролистала модные журналы, лежавшие у сестры на столе, таких в городе Б тоже не достать… Нужно будет обновить гардероб, как только появятся первые заработки. Кое-как разобрав сумку, немного устыдившись своих жалких тряпочек, которые в городе Б казались шикарными. Прилегла на диван с раскрытым журналом, незаметно для себя уснула и очнулась только ближе к вечеру. Распахнула шкаф сестры в поисках чего-то модного для похода в бар с коллегами Кантемира, но вешалки и полки у Любы были заполнены исключительно скучной серой офисной одеждой. Хлопнула дверь.

– Привет, дорогая! – Лариса обняла старшую сестру, пахнувшую каким-то резковатым парфюмом.

– Огорошила ты меня своим приездом сегодня. – Люба поставила на тумбу лаковую сумку, из которой торчала кипа бумаг.

– Да вот на кастинг срочно пригласили, модный московский театральный режиссер Кантемир Золотов, знаешь? – Лариса решила, что выдавать информацию Любе нужно постепенно.

– Не знаю. А с Машкой кто остался? – Люба уже переместилась к рабочему столу и включила компьютер.

– Ну как кто, мама следит, она же на пенсию вышла, плюс Генка. – Лариса достала косметичку и начала пудрить лицо.

– Хм. А сейчас ты куда намылилась на ночь глядя? – Люба подозрительно сощурилась на сестру.

– Ребята из театральной студии собираются в кафе, мне же нужно завести знакомства с полезными людьми.

– Так ты по работе приехала или по барам шляться?

Лариса напрягла все внутренние силы, чтобы не рассориться с сестрой. В конце концов, ей была нужна Любина квартира.

– Любочка, ну не вредничай, я совсем ненадолго, правда-правда.

Конечно, надолго оставаться у сестры в ее московской квартире Лариса не планировала. Присутствие Любы могло плохо повлиять на результаты кастинга и вообще на всю актерскую карьеру. Съезжать придется самое позднее месяца через два. В конце концов, Москва большая – найдется милая квартирка на съем, а с Любой можно и не видеться совсем, представить, что сестра растворилась на просторах столицы.

Плохая вышла у сестер история.

…Три ученицы первого курса культурно-просветительского училища переминаются с ноги на ногу, поскрипывая расшатанным паркетом. Среди них и Лариса. Решается ее судьба. Сейчас комиссия определит, кому же достанется роль, настоящая роль со словами на сцене драмтеатра! За столом напротив – нагоняющая на всех ужас завучиха Валентина Ивановна, брезгливо смотрящая на соискательниц из-под черных засечек поплывшей туши и грубо намалеванных бровей. Слева от нее – режиссер спектакля, его лицо невероятно подвижно: он как будто беспрестанно пересобирает пазл из своих носа, глаз, губ, подбородка. Режиссер Ларисе нравится, и она ему, кажется, тоже, но завучиха может все испортить. Над головами комиссии рдеет транспарант, на котором белыми трафаретными буквами написано: «Театр – это храм искусства!» Режиссер с Валентиной Ивановной шепчутся, внимательно смотрят на финалисток отбора, опять тихонько переговариваются, обращаются к пометкам на листках, и так, кажется, вечность.

– Быструшкина, свободна, – наконец говорит завучиха, щурясь на неудачницу и одновременно обводя что-то в блокноте карандашом.

Быструшкина молча разворачивается и шаркает к выходу из актового зала. Лариса не провожает ее взглядом, боится, что провал заразен и ее отправят следом. Режиссер словно собирает нос, губы и брови в кучку, потом расслабляет лицо и улыбается Ларисе. Осталась одна конкурентка. Девочек просят снова прочесть реплики. Борис Натанович – так, кажется, зовут режиссера – вполголоса проговаривает текст за партнеров Ларисы.

– Вот эта.

Он показал на нее? Или на конкурентку? Не понять.

– Ну что ж, Великодная, не подведи.

По всему телу пробегает приятная дрожь. Завучиха будто расстроена выбором режиссера.

Ларисе не терпится поделиться радостью с родителями, но дома тихо. Только медвежонок, выжженный на дощечке, прибитой к стене в прихожей, приветствует Ларису поднятой лапкой. Отец недавно увлекся пирографией, и поэтому вся квартира завешана его деревяшками.

Нельзя терять времени даром. Репетиции начнутся уже на следующей неделе. Лариса усаживает на диван в гостиной замызганного плюшевого чебурашку, рядом помещает фарфоровую балерину, костяную фигурку монгола с трубкой и грустного однорукого Арлекино (вторая давно оторвана). Хоть Лариса уже и взрослая, но детская привычка собирать игрушечных зрителей помогает настроиться на нужный лад. Она прочищает горло и расправляет листки с текстом.

– Товарищи, мы же бамовцы! Нельзя так! Когда друг стоит на краю обрыва – мы протягиваем ему руку помощи, а не толкаем в пропасть!

Чебурашка равнодушно кренится и падает мордой в подушки. Нет, так не пойдет, для монолога из кульминационной сцены голос слишком плоский, однотонный. Лариса делает несколько упражнений, подражая животным, как учили на занятиях.

– Му-у-у! М-у-у! Гав-гав! Ку-ка-ре-ку!

Какой-то стук в стену. Наверное, соседи опять мебель передвигают – их любимое развлечение. Лариса усаживает чебурашку понадежнее, часто моргает, пытаясь вызвать слезы, возвращается к репликам.

– Товарищи! Мы же бамовцы!

Вот так уже лучше, надрыв в голосе, горло першит, как будто Лариса вот-вот заплачет.

– Когда друг стоит на краю обрыва…

– Можно прекратить этот цирк?

В дверном проеме, сложив руки на груди и глядя поверх толстенных очков, злобно раздувает ноздри сестра Люба.

– Ой, извини, я не знала, что ты дома, Любонька.

– Я тебе стучала вообще-то.

– Люба, я получила настоящую роль в драмтеатре!

Лариса почти ожидает аплодисментов от сестры, чебурашки, балерины, монгола и Арлекино. Люба же строит брезгливую мину.

– Что за спектакль?

Лариса принимается сбивчиво пересказывать сюжет «Огней магистрали». Для строительства участка БАМа из Ленинграда приезжает красивая нормировщица, и в нее сразу влюбляются начальник станции и молодой рабочий. Нормировщица выбирает молодого рабочего, потому что он талантливо поет под гитару, а еще отважный и сильный: приподнял дерево, которое придавило ногу товарищу, в то время как начальник испугался и побежал звонить в инстанции. И вот нормировщица и молодой рабочий играют свадьбу, а начальник в это время что-то там такое портит в технике, за которую отвечает рабочий. Чтобы свалить на победившего соперника вину и лишить его талона на автомобиль, который ему полагался за подвиг с деревом. Но замысел раскрывают. Идет собрание, на котором начальника хотят исключить из партии и отдать под суд. Но тут девочка-сиротка, которая живет в городке и которую играет Лариса – ее любят все бамовцы и она была свидетелем всей истории, – уговаривает коллектив простить оступившегося товарища. Тем более что талантливый рабочий очень быстро устраняет поломку…

– Господи, ну и ахинея. – Люба так закатывает глаза, что, кажется, смотрит на свою макушку изнутри. – И откуда там взялась сиротка?

– Какая разница, откуда она там взялась. – Лариса обиженно хмурится. – У меня монолог в самой важной сцене!

Люба уже разворачивается, бросает через плечо:

– А у меня выпускные экзамены на носу, мне нужна тишина!

Репетиции начинаются без всяких читок и все больше походят на прогоны. Через двадцать дней ожидается комиссия из Москвы. Большое начальство приедет на некую стыковку или укладку какого-то там звена БАМа. Борис Натанович страшно нервничает и, кажется, обращает внимание только на то, чтобы все успели заучить текст и громко и отчетливо произносили реплики. Лариса много раз спрашивает у режиссера, над чем ей поработать, но тот лишь заверяет, что все отлично. Фиксируется на исполнителях главных ролей.

Люба не дает нормально отточить реплики. Как только Лариса начинает зачитывать свои строчки, Люба врывается в комнату, орет, сестры ругаются, и после Лариса уже слишком раздражена, чтобы репетировать. Иногда Лариса проговаривает текст роли шепотом, но это не то. На прогонах она слишком волнуется, а дома все время торчит Люба. Причем старшая сестра-ботанша и так сдаст все экзамены на пятерки, это же очевидно. Просто из вредности и зависти не дает Ларисе подготовиться к спектаклю.

В день премьеры Ларисе кусок в горло не лезет. Мама приготовила королевский завтрак: яичницу с сосисками и жареной картошкой, даже огурцы нарезала фигурными «цветочками», как для праздничного стола. Лариса долго по-идиотски таращится в тарелку, будто там лежит что-то несъедобное, камни и тополиные листья например.

– Ты не будешь? Тогда я съем.

Люба плюхается на стул, забирает у Ларисы из-под носа завтрак и принимается с аппетитом уплетать. Лариса трясущимися руками разворачивает шоколадную конфету, проглатывает ее не прожевав, не чувствуя вкуса.

– Любонька, я погладила тебе кремовую блузку на вечер, – ласково говорит мама.

Она уже собралась на работу, но нарядилась в новое бархатное платье, купленное специально по случаю премьеры «Огней магистрали». Предполагается, что она направится в театр сразу из клиники.

– Мам, не пойду я ни на какой спектакль, мне к русскому готовиться надо! – бурчит Люба, не переставая жевать.

– Ну как же, такое событие! – Мама всплескивает руками, и оборки на коротких рукавах ее платья красиво вздрагивают. – Твоя сестра в настоящем взрослом спектакле! Посмотри, на ней же лица нет от волнения, мы должны ее поддержать всей семьей!

Люба презрительно фыркает, как будто речь идет о конкурсе куличиков из песка в детском саду.

– Тоже мне, актриса погорелого театра. И пьеса идиотская. – Люба картинно прижимает к груди левую руку, правую тыльной стороной прикладывает ко лбу, закатывает глаза к потолку и тоненьким голоском передразнивает Ларису: – Товарищи! Мы же бамовцы! Когда друг стоит на краю пропасти…

– Люба! А ну-ка, перестань сейчас же! – прикрикивает мама.

Лариса от неожиданности подпрыгивает на месте и на секунду возвращается из своего нервного полутранса в реальность. Мама почти никогда не повышает голоса.

Люба явно не ожидала такого выпада. Молча поднимается, берет посуду с остатками еды и так швыряет ее в раковину, что тарелка как минимум треснула.

– Не понимаю, чего вы все с ней носитесь, как будто она новая Гурченко как минимум. – Люба говорит так, словно сестры нет в комнате. – Она же совершенно не подготовлена к реальной жизни. Вот опозорится сегодня и пойдет с крыши прыгать, потому что вы ее избаловали. Думает, что на ней свет клином сошелся.

Тут она оборачивается к Ларисе и встрепанная, как ведьма, выкрикивает:

– Провалишься, провалишься!

Перед спектаклем за кулисами Ларисе кажется, что она натурально грохнется в обморок. За последние две недели она изрядно похудела от переживаний, и старуха-костюмерша, испуская сильный кислый запах изо рта, прямо на Ларисе ушивает и закрепляет зеленое шерстяное платье, похожее на военную форму. Теперь в бок впивается какая-то булавка или иголка, ремень не дает дышать, грубая ткань раздражает и царапает кожу. Взрослые актеры вольготно прохаживаются, смеются, передавая друг другу фляжку с чем-то спиртным. Ларисе тоже бы не помешал глоток горячительного, но ей не предлагают – маленькая. В воздухе плавают слои не то пыли, не то пудры, сильно воняет табаком, кажется, все украдкой курят за ширмой – или, быть может, это специальный дым, изображающий что-то железнодорожное. Что-то клацает, падает, стучит, натягиваются какие-то канаты, и в закулисном гомоне Лариса не слышит собственных мыслей. Только звучат рефреном слова сестры: «Провалишься, провалишься, провалишься».

– Ну, давай!

Борис Натанович легонько подталкивает Ларису в спину, но она так и остается стоять на месте, как будто туфли приколочены к полу.

– Пошла, пошла!

Лариса вываливается на залитую холодным белым светом сцену. Стоит жуткая, звенящая тишина. Сцена вдруг кажется необъятной – заснеженным полем где-то на севере. Лариса, ослепленная яркими огнями, озирается по сторонам. Наконец она встречается глазами с актером, играющим начальника станции – тот подает ей какие-то сигналы, двигает усами-щеточкой. Тут Лариса понимает: все ждут, когда она заговорит.

– Товарищи… – вяло начинает она, – мы же… мы же…

Провалишься, провалишься.

– Бамовцы…

Усатый актер едва заметно кивает. По задумке Лариса должна обращаться к залу, но ей не хватает духу посмотреть туда, где за нестерпимыми софитами зияет бездонная чернота, таящая в себе сотни не одобряющих ее игру лиц.

– Когда… когда… друг стоит на краю обрыва…

Текст напрочь вылетел из головы. Лариса никак не может вспомнить, что же надо делать с этим самым другом.

– Кто пустил на собрание ребенка?! – возмущается нормировщица.

Этой реплики в пьесе нет. Лариса понимает, что опытная актриса помогает заполнить неловкую паузу. Следующие фразы кое-как всплывают в сознании, Лариса скомканно, трясущимся голосом бормочет их и убегает за кулисы.

Как только она захлопывает за собой ненадежную дверцу туалетной кабинки, из груди вырывается булькающий, жуткий всхлип. Уже не владея собой, Лариса разражается рыданиями. До конца спектакля остается еще минут пятнадцать, и за это время она тратит на сморкания целый рулон жесткой, дешевой серой туалетной бумаги.

По дороге домой родители успокаивают Ларису как могут. Все прошло совсем не так плохо, как ей кажется, спектакль удостоился настоящих оваций – зря она не вышла на поклон. Другие актеры три раза возвращались из-за кулис под крики «браво!». Режиссер сиял как медный таз, ему подарили огромный букет гвоздик. Никто даже не понял, что что-то пошло не так – Лариса смотрелась вполне органично. Но она понимает, что все запорола.

Дома Лариса обнаруживает лежащую на диване сестру, та читает «Графа Монте-Кристо». Она даже не готовится к экзамену, из-за которого якобы не смогла пойти на спектакль. Вид Любы, закинувшей ноги на подлокотник и встретившей заплаканную Ларису изумленно приподнятыми бровями, кого угодно привел бы в ярость. Ларисе хочется швырнуть чем-нибудь в ее наглую рожу.

– Что такое, великий талант не оценили по достоинству? – Люба откладывает книжку в сторону и закидывает руки за голову.

– Это все ты, ты виновата!

Лариса в секунде от того, чтобы броситься на сестру.

– Ты не давала мне репетировать! Ненормальная, эгоистичная, у тебя даже друзей нет! Тебя никто не любит, и ты никого не любишь! Уродка!

Мама ошарашенно закрывает ладонью рот. С лица Любы сползает самодовольное выражение.

– Ну, продолжай. – Люба садится и выпрямляет спину.

– Тебя вообще как будто инопланетяне подкинули, психопатка! У тебя нет чувств! Всем наплевать на твои сраные экзамены! А у меня, может, был главный шанс всей жизни сегодня!

На секунду Ларисе кажется, что она задела Любу за живое, губы сестры дрогнули. Но слабость мгновенно сменяется прежним холодным высокомерием.

– Я много работаю и добьюсь таких высот, что вам и не снились. – Люба обращается уже не только к сестре, но и к матери с отчимом, как будто на них тоже затаила какую-то обиду. – А ты, – она указывает подбородком на красную опухшую Ларису, – не прибегай потом ко мне, когда что-то понадобится от психопатки.

В итоге действительно ничего страшного не случилось. «Огни магистрали» были встречены очень тепло, потому что понравились кому-то там «наверху». Лариса еще полгода играла сиротку, с каждым выступлением все свободнее ощущая себя на сцене. Борис Натанович даже получил какую-то медаль за спектакль, который, как теперь уже было ясно Ларисе, был абсолютно посредственным и пошлым. Зато после училища выпускницу Великодную сразу приняли в труппу драмтеатра.