Тхр-р-р-р! Отец ловко работал скотчем. Витя только и успевал, что задирать одежду и крутиться на месте, точно в игре «На золотом крыльце сидели», только без скакалки. Раз! И папа примотал к животу пакетик с золотым песком. Витя сделал оборот на месте, им вдвоем было тесно в туалетной, не слишком опрятной комнатке придорожного бистро: исписанная ручкой и измазанная чем-то жирным, точно копотью, дверь, на место вырванной щеколды наспех прибит хлипкий крючок, на унитазе бачок без крышки, такой ржавый изнутри, какой бывает чайная кружка, если ее не мыть никогда. Витя потрогал свой живот. Пластиковая гладкость насмешила и обрадовала: это же костюм супергероя, защита от пуль и прочих неприятностей. Отец перегрыз скотч, пригладил рваный ошметок к тощему боку, чуть отстранился, будто любуясь своей работой. Теперь надежно. Два! И ниже пупка разместились холодные брусочки размером с шоколадки. Еще несколько таких папа примотал к ногам.

Вите в таком компрессе стало сперва тепло, а затем жарко. Но не так, как в бане или под солнцем, а как бывает, когда после мороза заходишь в теплый дом и пьешь горячий чай с малиновым или смородиновым вареньем. Будто сладкий жар течет по жилам.

– Ты чего такой огненный? – отец приложил ко лбу Вити ладонь и зашипел, одернул, изобразив ожог. – Зря вчера воду из колодца пил, она ледяная.

Витя пожал плечами. С утра у него действительно першило в горле и побаливали мышцы, как после физкультуры. Но кто бы мог подумать – вдруг стало легче. Кто-то дернул дверь и тут же недовольно извинился. На самом деле, слов Витя не разобрал, но так ему показалось. Отец отправил в набитую газетными обрывками урну похудевший скотч и щелбаном выбил крючок. У двери стояла девчонка-пацанка, может, на год постарше Вити. Тонкая, белая вся. Пахла бельем с мороза и чем-то еще приятным. Наверное, иностранка. Отец говорил, что до границы с Литвой километров пятнадцать. Тут же захотелось оправдаться за треск скотча в туалете. Мол, ничего незаконного.

– Эх, Кот! Будешь знать, как жрать все без разбора, – сказал отец почему-то голосом дяди Леши.

Вите шутка не понравилась, он потупил взгляд, надеясь, что девчонка и правда иностранка и ничего не поняла.

Отец рассказал, как все будет. Сначала им нужно пересечь границу.

– Помнишь, Кот, одну мы уже проезжали, белорусскую. Теперь нам в Литву, паспортный контроль проходить будем в Островце.

Витя вдруг испугался, потому что у него-то нет никакого паспорта. Может, надо было самому найти его в коробке из-под маминых сапог? Там все семейные документы хранятся.

За окном тянулись поля, земля – волна за волной. На горизонте лесочки в нежной дымке. Зелень кругом удивительно мягкая, хочется погладить ладонью. Вдали сверкнуло и пропало круглое озерцо. По обе стороны от дороги мусорные баки.

– С бульбашами все просто, – отец отнял руку от руля, откинул козырек, вытянул из-под зажима бордовую корочку и подал не глядя, – из кошеля возьми десять долларов и сунь в паспорт.

Витя засуетился, выполняя папино поручение. Достал из бардачка, где кассеты с песнями, потертый отцовский бумажник, отсчитал две пятерки иностранных денег. На главной странице отцовское фото, а дальше увидел и свое, прочитал: «Платошин Виктор Анатольевич» – тревога улеглась в животе.

– А дальше к лабасам! Те повыеживаются, цену себе понабивают, но пропустят.

Вдалеке из летнего мягкого марева показались две рядом стоящие серые громадины. Витя подумал, что они похожи на толстые пушки. Открыл окно, погрузил руку в теплый ветерок, будто в ручей. Сощурился, приставил понарошку пальцы к толстым башням, воображая, что это регуляторы громкости. Ощутил на кончиках пальцев ребристость их толстых боков.

– Это атомная станция, градирни, – сообщил отец.

Выкрутил на максимум. Показалось, что музыка в салоне, густая, с иностранными словами, и правда зазвучала громче. Впереди на трассе образовалось что-то рыжее. Через две минуты Витя осознал, что это лошадь. Шкура цвета осенней травы лоснится, под ней играют могучие мускулы. Витя впервые видел живого коня. А тащил он громыхающее уродливое деревянное корыто на уставших колесах, похоже, от трактора. В корыто доверху навалено сено, в нем разлеглись два мелких пацанчика, а мужик впереди вяло хлопал вожжами, на что красавец конь внимания не обращал.

Все это долго приближалось, а пронеслось за окном моментально. Витя тоже хотел бы прокатиться в телеге, даже больше, чем на самой лошади. Папа ухмыльнулся в зеркало заднего вида и прибавил скорость.

В машине становилось жарко. Время от времени Витя бросал взгляд на отца, проверяя, не появятся ли признаки волнения на его родном бесстрашном лице. Но спокойные и задумчивые глаза отца тревоги не выдавали. Витя подумал, что сам он выглядит не так уверенно, и представил, как пограничники спрашивают, куда и зачем они едут в Литву, а в руках у них автоматы. И надо отвечать уверенно, не оглядываясь на отца. А если будут обыскивать, общупывать, как в боевиках? Золотые компрессы точно приросли к Вите, и он решил больше не бояться, показать отцу и маме, которая незримо была рядом, что он уже взрослый.

Наконец подкатили к пропускному пункту. Белые будки, шлагбаумы, мужики в зеленой форме. Витя остался в машине. Отец, держа паспорт на отлете, медленно и тяжело вздыхая, как медведь, выполз навстречу белорусскому пограничнику. Несмотря на высокую фуражку с блестящим козырьком, как у фашистских офицеров в кино, и какую-то картофельную крупность лица, тот не выглядел грозным. Он о чем-то спрашивал отца, листал паспорт, закусив кривую дымную папиросу. Потом увалил с папиными документами в будку – такие обычно стоят на железнодорожных переездах. Вернулся через пару минут без папиросы, но со спичкой в зубах.

Когда отец упал за руль, Витя облегченно вздохнул: первый этап позади. Но расслабляться рановато. Он вспоминал тревожные мамины фразы, мол, а если заметят, найдут, заберут Витю, арестуют папу – где их искать?

Медленно доехав до другого шлагбаума, папа не сразу вышел из машины. Прикрыл купюрой в двадцать долларов свое фото в паспорте и протянул документ в открытое окно.

– Лаба дена! – словно волшебное заклинание выкрикнул папа и растянул на лице улыбку, которую мама называла «для особого случая».

– Лаба дена! – вернулось в ответ.

Лабасы, как их называл папа, не были похожи на белорусов. Те пограничники двигались медленно и лениво, им мешали огромные животы, тянувшие к земле. А вот литовцы, поджарые, похожие на состарившихся подростков, скалили зубы в быстрых улыбках и дергано нарезали вокруг машины круги с такой же суетливой овчаркой на поводке. Один пограничник даже сунул свой утиный волнистый нос в окно, где сидел Витя. Страх заныл внизу живота, в желудке что-то заюлило, точно пыталось спрятаться. Лабас снова показал кроличьи зубы – то ли улыбнулся, то ли оскалился – и велел отцу открыть багажник.

Следующие пять минут досмотра тянулись очень долго. Витя рассматривал литовский флаг и придумывал, что может означать триколор. Желтый – это золото, зеленый – это военная форма, а красный – это кровь; или желтый – это золото, зеленый – это доллары, а красный – это…

– Ну все, Кот, мы свободны! – радостно объявил отец и выкрикнул в окно: – Висо гяро!

Плюхнулся в водительское кресло. Убрал паспорт под козырек. Шлагбаум перед машиной дернулся и подскочил. Отец заметно повеселел и снова стал похож на самого себя. Даже приобнял Витю, как будто впервые увидел его с того момента, как они выехали от дяди Леши. Витя вспомнил про остатки еды, собранные в дорогу. Пакет и газеты сделались тряпичными, будто впитали в себя влагу литовского утра.

– Оставь это, скоро нормально поедим! – пообещал отец.

Витя согласился, паек выглядел неаппетитно. Он потянулся, почувствовал жжение от скотча. Осторожно коснулся сокровищ. Отец точно прочитал Витины мысли.

– Сейчас отъедем немного и снимем твою ношу.

– Да мне нормально, – Витя пожал плечами и достал-таки печенье из пакета.

Дорога уже успела наскучить, за окном все одно и то же: желтые озера одуванчиков, дикие болота, странные кладбища, где памятники напоминали шахматные фигурки. Интереснее было наблюдать за спящими на обочине фурами, обгоняющими их с отцом желтыми фольксвагенами, грузовыми мерседесами – копиями игрушечных тачек, которые в витринах магазинов обычно стоят на самом видном месте. Интересное началось после въезда в Вильнюс. Появились дорожные знаки, которых Витя никогда прежде не видел. Например, на желтой табличке было изображено что-то похожее на котел под лестницей с длинной стрелкой справа. Витя глянул на отца, тот невозмутимо ехал дальше, и, поскольку знак был перед железнодорожным мостом, Витя решил, что именно об этом он и предупреждает. Под мостом на длинной балке висело огромное железное яблоко, а может, мяч. Точнее Витя не распознал.

Потом они куда-то свернули, видимо, в объезд центра, и за окном замаячили аккуратные двухэтажные домики с чешуйчатыми крышами, словно расчерченными по волнистой линейке. Большое зеленое пятно – зона отдыха, на лужайках развалились люди, как на пляже, они смеялись и выглядели так, будто им не надо на работу или по делам. Папа съехал на обочину, вышел из машины, открыл дверь перед Витей, убедился, что рядом нет зевак, и принялся распутывать клейкую путину, придерживающую слитки золота и песок на Витином теле. Мальчик испытывал тихое удовольствие от того, каким он себя сейчас ощущает: здоровым и сильным. И тоску, что скоро отец передаст золото куда надо.

Следующая остановка была через пару километров, к ним в салон подсели двое. Папа сказал, что это бывшие геологи из Магадана. На лицо один в один лабасы с паспортного контроля, правда, одежда другая: у одного, с волосами цвета сливочного масла, джинсы и джинсовая рубаха, а поверх черная жилетка. На другом, совсем блондинисто-стеклянистом, джинсы и олимпийка, фиолетовая с голубыми и розовыми лампасами. Они по очереди пожали руку отцу и спросили, как все прошло на границе. Папа деловито, как обычно он вел себя в своем киоске, сообщил, что у него все схвачено. Витя потеснился, давая место желтоволосому. У того на улыбчивом лице рябь веснушек, волосы прозрачные, а щетина медная и носик мелкий, как у девчонки.

Отец вел машину аккуратно, будто крался по узким улочкам. Взрослые говорили как бы сразу на нескольких языках. Витя понимал отдельные слова, но все вместе не имело смысла. Он решил не слушать, открыл окно и впустил в салон новые звуки, похожие на крики диковинных птиц. Лабасы замахали руками, точно что-то вспомнили. Веснушчатый, как ни странно, заквакал, и папа еще сбавил скорость. Проспорили еще метров сто и остановились. Витя высунулся из окна, разглядел невзрачную табличку c выцветшей жабой и надписью на литовском. По асфальту было размазано что-то серое и склизкое. Захотелось выйти из машины и рассмотреть. А впереди шевелилась и булькала сплошная масса буро-зеленых лягушек. Подъехать бы поближе. Но папа уже сдал назад, развернулся.

Когда вырулили на центральную улицу, папа сказал, что так до университета дальше, но придется дать кругаля. Витя не слышал ничего раньше про университет, но подумал, что это слово напоминает ему универмаг, а значит, примерно понятно, чего ждать. Машина переваливалась, пробираясь по крупным булыжникам проезжей части. Мимо белой башни, увенчанной железным шилом с худосочным крестом. Мимо трехэтажных нарядных домов и веселых беззаботных людей, одетых как артисты кино. Папа притормаживал у магазинов, вглядывался в высоченные витрины, а Витя гадал, что его там заинтересовало, хочет ли он что-то купить, чтобы перепродать у себя в ларьке, или пытается понять, как устроена здесь торговля. Наверное, второе, потому что у лавки с крупными зачеркнутыми несколько раз ценниками он хмыкнул – мол, интересно, – о чем-то спросил у попутчиков и еще раз хмыкнул, на этот раз уважительно: мое почтение, возьму на заметку.

Университет превзошел все Витины ожидания. Красивый, трехэтажный, арки, золоченные наличники. Стройная башенка, причем на верхнем ярусе круглое маленькое окно, точно морской иллюминатор. Такое показывают в сериалах, которые идут обычно в пять часов вечера. Перед крыльцом прямо посреди брусчатки на небольших квадратиках земли росли молодые деревья в обнимку с аккуратными брусьями. Подумалось о Соне, дядь-Лешиной жене, и ее пугале.

Геологи при виде университета как будто заволновались и затараторили на своем лабасском языке. По-птичьи сорвались с кресел. А папа велел Вите отдать ему ботинки, а самому остаться в машине, навис над ним коршуном и все объяснил. Чтобы продать золото, нужно сначала доказать, что оно настоящее. В этом университете работают всякие исследователи и химики, они проведут экспертизу и дадут заключение. И тогда лабасы расплатятся долларами. А доллары Витя любит, эти красивые бумажки всегда мелькают по телевизору, в фильмах и даже мультиках, что важно – аккуратными рулончиками.

Когда взрослые исчезли за дверьми университета, небо потемнело. Наверное, будет дождь. Нет, точно будет дождь. Не зря Витя видел мертвую лягушку. За время поездки он привык к горячим компрессам, и теперь, без золота, у него в груди разворачивалось беспокойство. Чтобы отвлечься, он в одних носках вышел из машины, отметил, какая чистая здесь брусчатка, на цыпочках прошел к багажнику и выудил пару кроссовок. Расшнуровал, воткнул ноги, завязал на несколько узлов и заправил шнурки под язычок. Бантики он не признавал, хотя они были бы удобнее.

Откуда-то появился мужчина на велосипеде, похожий на почтальона, чуть не сбил суетившегося у машины Витю, вплеснул руками, оторвав их от руля. Велосипед даже не вильнул и гордо поехал дальше. Город звучал незнакомо. Витя прислушался к отголоскам чужого языка, напоминающего множество скачущих деревянных шаров, где-то проныла и успокоилась сирена, уступая колоколам собора и еле слышной музыке, как бы полосатой, похожей на губную гармошку.

Заморосило. Музыка стихла. Наверное, исполнители спрятались от дождя в одном из кафе. Хорошо бы им с папой тоже поесть. Мама говорила, что здесь подают особенный борщ, ярко-розовый и холодный. Хотя Витю, конечно, больше интересовали сладости, творожные пончики например.

Витя отошел от машины и посмотрел внимательно, точно сфотографировал, чтобы потом легко найти это место. Но тут же на его плечо легло что-то тяжелое. Нарисовались довольные, все почему-то красномордые, папка и геологи. Значит, сделке быть, золото чистое, почти без примесей. Как будто могли быть сомнения! Уж Витя-то золото чует. И тут его осенило: в этом красивом здании университета сидит кто-то с такой же тягой к металлу, как у него. Надо бы узнать, как называется эта профессия.

Все забрались обратно в салон. Лабасы вытащили из рюкзаков пачки долларов, отец, не пересчитывая, уложил кирпичики в спортивную сумку.

– Ачу, друзья, – пожал литовские руки и уселся поудобнее, как бы давая понять, что им пора ехать.

– Ики пасиматимо, – отчеканил геолог со стеклянистыми волосами и протянул руку Вите.

– Скажи «ики пасиматимо», это значит «до свидания», – подсказал папа.

– Ики-паси-мати-мо! – старательно проговорил Витя и что есть силы ответил на взрослое снисходительное пожатие.

– Ики, – осклабился второй геолог.

Витя подумал, что зубы его похожи на конфетки «Тик Так».

– Ики, ики! – ответил отец и повернул ключ зажигания, будто не собирался никого ждать, и если пассажиры не выйдут из машины прямо сейчас, то им придется выскакивать на ходу.

Наконец отец с сыном остались вдвоем.

– Ну что, Кот? – ухмыльнулся отец и сжал плечо сына, точно переключал им скорости. – Прошвырнемся по магазинам? Даю тебе день на разграбление Литвы!

Витя кивнул. Он очень радовался, но боялся это делать открыто, как будто все еще может поменяться… как картинка за окном. Сказочные замки и башенки остались позади, потянулись зеленой полосой за машиной скверы и парки, догоняла река с длинной узкой лодкой, на носу которой скалился дракон, на ней теснились туристы в костюмах викингов. Или это актеры? Может, снимают кино? И когда же появятся магазины?

Машину было решено оставить на парковке и пройтись пешком. Впереди возникла еще одна башня, толстая, беленая, похожая на маяк, а за ней – светлое здание с колоннами, словно из книжки «Легенды и мифы Древней Греции». Оттуда зазвучала уже немного знакомая полосатая музыка. Витя почувствовал шевеление в груди, как если бы в тугом клубке нашли торчащую нитку и резко потянули. Отец и сын, загипнотизированные звуками, вошли внутрь. Витя без подсказки отца понял, что они в костеле. Вспомнил сцену из фильма «Один дома», где Кевин пришел просить у Бога, чтобы тот вернул ему семью. Может, и ему стоит попросить, чтобы мама поскорее к ним присоединилась и чтобы они и дальше жили обыкновенно, без лабасов и дядь Леши и без тревоги, которая волнами идет от отца.

Витя огляделся, пытаясь выяснить, какая сила его сюда притянула. Никаких золотых икон и кружевных распятий. На скамьях тихонькие женщины смотрели прямо перед собой или в пол, а мужчины – вокруг и на потолок, как прорабы, оценивающие фронт работ.

Высокие окна с цветными витражами, точно комиксами из жизни Иисуса, играли со светом. Витя вгляделся сначала в сине-красные разводы на полу, затем задрал голову. И в этот момент раздалось пронзительное. На втором этаже был словно еще один собор, увенчанный статуями, украшенный какими-то курчавыми кружевами, а внутри него – лес из серебристых труб. Вите даже показалось, что в этой стройной конструкции есть что-то рыцарское или даже космическое. Перед этим вторым костелом за этажами клавиш сидел человечек, который показался Вите маленьким и щуплым, как будто даже его ровесником. Человечек, встряхивая головой, давил на клавиши, и звук выходил такой густой, что казалось, это он поддерживает своды, а не могучие колонны. Музыка пробиралась сквозь кожу в кровь и заставляла вибрировать кости. Она действовала как золото, наполняла силой. Витя оцепенел, впитывая этот могучий рев, но папа дернул его за локоть – пора идти дальше.

Здешние магазины отличались от тех, к которым привык Витя. Точнее сказать, Витя магазинов одежды толком и не видел. Все покупалось на центральном рынке, куда стекались продавцы, чаще женщины, в конце недели. А тут на тебе, пожалуйста. Светлые квартирки, где нарядные вещи висят точно на турниках. Продавцы важные, как библиотекари.

Первая трудность, с которой столкнулся Витя, – это выяснить свой размер. Он понятия не имел, какие буквы или цифры должны быть на бирке. Вертелся перед зеркалом, оттягивал горловину, но как ни всматривался в застиранный ярлычок своей футболки, не мог разгадать тайные символы. Отец тоже не знал, но и проблемы в этом не видел: пожал плечами, велел покупать на глаз.

Витя выбрал себе несколько футболок с картинками, ботинки, не хуже распиленных, кроссовки с разноцветными шнурками. Хотел было и маме купить что-нибудь из одежды, почему-то подумал о дубленке, нарядной, ни в коем случае не черной. Но папа остановил его, сказал загадочно:

– Там, куда мы едем, теплые вещи не понадобятся.

– А надолго мы туда? – осторожно спросил Витя.

Папа кивнул. И показал в сторону прилавка с солнцезащитными очками. Выбрали самые необычные: Вите с длинными прямоугольными стеклами, как у героя какого-нибудь боевичка, папе смешные, круглые (и он сказал, что можно меняться), а маме красивые, с оправой, вытянутой к вискам. Папа присвистнул, глядя на ценники, а потом многозначительно выдал:

– Мадэ ин Итали!

Еще ради мамы отец с сыном зашли в магазинчик, который Витя с улицы принял за аптеку. Все светлое, чистое, кругом бутыльки и флакончики. Но запах тут стоял не лекарственный, а цветочный, сладкий, так пахла та девушка-иностранка в бистро. Продавщица пшикала воздух ароматной пылью и все спрашивала отца: «Как вам этот букет?» Когда папа определился с пузырьком для мамы, потом для себя, Витя решил, что ему тоже пора обзавестись парфюмом. Выбирал не столько запах, сколько сам флакон, его устроил стеклянный матовый в виде мужского торса.

В магазине игрушек выбрал автовоз Lego с тремя гоночными тачками в наборе. Остальное все как будто было для малышей и Витю не интересовало. Уже по дороге к машине Витя остановился у лотка с книжками, где выбрал, несмотря на папины «да зачем тебе», тоненький русско-литовский словарь и сунул его запечатанным в новую поясную сумку. Теперь в кафе!

Когда в маленьком и чистеньком номере гостиницы папа, приняв душ, заявил, что ему надо поспать, а делать это они должны по очереди, Витя даже обрадовался. Потянулся как следует на узкой кровати и встал резво, как если бы провалялся уже час или два, отдыхая и набираясь сил. Отец убрал деньги в сейф и, пока аккуратно складывал вещи на стуле, косился с недоверием на металлический ящик.

– У персонала есть ключи от всех номеров и от любого сейфа, – пробурчал отец, – запросто обчистят, ну или сунут тихонько в карман одну упаковку баксов, дескать, тут много, постояльцы не заметят. Так что дежурь! Маме я позвонил, скоро она к нам прилетит.

Улегся на бок, выдохнул свою обычно-ласковую улыбку и, кажется, тут же крепко заснул. Его большое сильное тело подсдулось и обмякло, выпустив раскатистый храп.

Витя нырнул в пакеты за обновками, приготовил одежду и флакон духов. Думал просто повертеться перед зеркалом, но тут знакомое тепло шевельнулось в груди и потянуло к окну. В здании напротив на первом этаже увидел строгие буквы: LOMBARDAS KOMISAS. Показалось, будто в витрине под вывеской теплыми язычками трепещут свечи.

Главное, чтобы отец не проснулся раньше времени, но он так устал, что скорее всего проспит не пару часов, как обещал, а до утра. Сердце Вити потеплело и увеличилось. Он сходил в душ, насухо обтерся полотенцем, пшикнул на шею из флакончика и почувствовал себя совсем хорошо. Одетый во все новое, он крадучись вышел из номера. Ненадолго, только постоять перед витриной «ломбардаса». В конце концов, если кто-то войдет в номер, отец все равно услышит.

Витя прыгал по мокрой брусчатке, играя сам с собой, воображая под ногами не камни, но отколовшиеся льдины. И хоть стоял день, и из-за туч проглядывало солнце, и было оно еще высоко, но по желтоватому оттенку лучей уже чувствовалось приближение вечера. Народ шагал по узким тротуарам энергично. Наверное, спешил домой.

У витрины Витино сердце забилось часто-часто и заложило уши. Витя наконец увидел источник жжения в груди. На черном бархате вьются нитки цепочек и сияет один широкий браслет – кусающая себя за хвост змея с глазами – красными камушками.

– Ох, красота! – воскликнула тучная женщина, которую, казалось, тоже примагнитило к витрине. – Ничего-ничего, я на вас накоплю.

Женщина заговорила с Витей, будто они были знакомы. Он присмотрелся: мокрое от пота лицо с мелкими морщинами на лбу, сдобные плечи, толстые бока двумя наплывами лежат на поясе юбки. Нет, он точно нигде не мог видеть ее раньше. Вся одежда на женщине была вязаной: и рябенькая кофточка, и аляпистая юбка из широких цветных полос. Должно быть, женщине жарко. Может, ее тоже притянуло золото, тот же браслет-змея? Но женщина смотрела куда-то ниже: на полке под ювелирными изделиями в раскрытом кожаном пенале сверкали иглы, похожие на орудия пыток.

– Это «Мерседес» в мире спиц, – прошептала женщина и вдруг подмигнула Вите блестящим глазом. – Тебе же нравится «Мерседес»? Мальчишки любят машинки.

Витя пожал плечами. У него не было своего мнения насчет мерседесов, в таких вопросах он полагался на отца. Если тот говорил: «Вот это злая тачка!» – стало быть, машина заряженная и ему нравится, а значит, понравится и Вите.

– Или тебя не очень интересуют автомобили?

Витя не ответил. Стеклянная дверь «ломбардаса» была открыта, изнутри доносились веселые голоса: мужской рокотал, женский, казалось, выстреливал смехом и звонко рикошетил от зеркал. Витя завороженно поднялся на пару ступеней и перед ним открылся вид, от которого сердце будто наполнилось теплым сладким какао. Три шкафчика в ряд, за стеклами на полках приглушенно светятся перстни, браслеты, подвески – кресты и кулоны со знаками зодиака. Витя сделал еще шаг и наконец заметил людей. Продавец в коротенькой курточке и узких брюках, облокотившись на стеклянную витрину, разговаривал с девушкой в розовом брючном костюмчике. Увидав Витю, он нахмурился и крикнул:

– Лабас вакарас!

– Здравствуйте – Витя пошарил по поясной сумке, где без дела лежал словарик.

Продавец зашептал что-то девушке в ухо, Витя живо представил, что лабас говорит именно про него и что-то плохое. Девушка глянула на Витю искоса, опасливо, как на малолетнего преступника. Он на всякий случай отвел взгляд от золота: нижние полки шкафов заставлены всякой дребеденью, посудой, какими-то статуэтками, отдельно лежали внушительные, похожие на полицейские рации, мобильники и среди них одноглазый тусклый фотоаппарат.

Какой странный ломбард, обычно скупщикам сдают только золото. Продавец продолжал что-то недобро нашептывать. Вите стало неприятно, даже теплая тяга ослабла. Он развернулся и вышел. Женщина с блестящими глазами все топталась у витрины, будто ждала Витю, чтобы продолжить разговор про спицы и мерседесы.

– А что тебе интересно? – спросила она голосом заговорщицы, обдавая Витю странным запашком, напомнившим заветренный салат.

– Фокусы, – честно ответил Витя.

– А я в цирке как раз работала!

– О! Вот это круто! Я бы тоже хотел.

– Именно фокусником? Так этому учиться надо.

– Ну-у-у, я немного тренировался, но давно не повторял – Вите очень захотелось в цирк, и чего он отца не попросил сводить его посмотреть на представление вместо магазинов.

– Пойдем ко мне? – неожиданно предложила толстая циркачка. – Кстати, меня зовут Джулия.

– По-иностранному?

– Ну, можешь просто Юлей звать или тетей Юлей. – Женщина сладко вздохнула, будто вспоминая что-то приятное. – Джулия – это цирковой псевдоним. А тебя как зовут?

– А меня Витя. Джулия… Классное имя.

– Я уже, конечно, давно не работаю. Остался кое-какой реквизит, хочешь, тебе подарю? Я бы принесла сюда, но у меня дочка одна дома, она, кстати, примерно твоего возраста.

Витя обернулся на гостиницу, высчитал окно их с отцом номера. Увидел за распахнутыми шторами только потолок с погашенным светильником.

Сколько папа еще проспит? Джулия вдруг показалась милой. Он представил ее на арене, но не возрастной и тяжелой кадушкой, а молодой и тонкой, и как белая ее кожа сияет под софитами. Она в вязаном платье – выдергивает нитку из подола, вручает ее зрителю из первого ряда и, кружась, распускает наряд до самого купальника! Подкидывает в воздух цветные клубки, еще что-то вытворяет, и – вуаля! – платье снова на ней. Или жонглирует спицами, которые прямо в воздухе вывязывают длинный мерцающий шарф.

Витя сморгнул видение и кивнул. Джулия радостно и властно схватила его за руку, как мама.

– Я тут близко живу, буквально пять минут, – ласково проворковала она.

Витя честно пытался запомнить дорогу. Но случилось то, что бывает, когда тебя куда-то ведет взрослый: мозг не фиксирует ни названия улиц, ни какие-то приметы, чтобы потом самому можно было вернуться. Вите показалось, что пять минут растянулись на добрых полчаса. Успокаивала русская речь, она звучала отовсюду, мужчины говорили совсем чисто, чище, чем Джулия. Циркачка заговорила, будто Витя думал обо всем этом вслух:

– Мы все говорим на русском, тебе даже не понадобится твой словарик, – покосилась на поясную сумку. – Мужчины после армии говорят совсем без акцента.

Витя молчал, прикидывая, как далеко он ушел от гостиницы и тепла ломбарда.

– Виталик, а что ты теперь любишь на завтрак? – циркачка сильнее сжала руку Вити.

– Я не Виталик! – Витя высвободился и решил не отвечать на вопрос.

– Да, да, прости, – женщина закивала, заколыхались сырые подбородки. – А дочку мою зовут Сашенька, вот уверена, вы подружитесь.

Из кривого переулка вышли на улицу пошире, прямую. Дома здесь тянулись сплошь, будто вагоны трамваев, а во дворы вели низенькие арки. Солнце било вдоль брусчатки как прожектор, блестели начищенные водостоки. Витя сразу представил, как было бы здорово забраться по этим трубам на крышу. Тут можно бегать поверху вдоль всей улицы. Даже не перепрыгивая с одного дома на другой. Балконы тоже интересные: корзинки из кружевного железа, кое-где полные цветов.

Циркачка выудила из вязаной сумочки фигурную железяку длиной с ладонь и воткнула ее в основательную дверь. Нырнули в подъезд так поспешно, будто убегали и прятались. Джулия неожиданно резво поскакала по лестнице (вот что значит цирковая профессия!) и на третьем этаже достала железку поменьше. И с этой дверью она не церемонилась, воткнула ключ в скважину, крутанула, толкнула бедром, распахнула перед Витей.

Прихожая напоминала кладовку, заставленную и заваленную чудаковатыми предметами. Сразу на входе Витя чуть не опрокинул то ли мусорное ведро, то ли корзину для бумаг. Из него торчали два пыльных ветхих зонта, чем-то напоминавших засушенных летучих мышей. Сверху были накиданы непарные перчатки, мятая газета и пестрые клубки веревок. Вот на таких и показывают фокусы. Чуть дальше фигурная вешалка кренилась под горбами одежды. Из-под мохнатых кардиганов и слипшихся дождевиков виднелся черный атлас: не плащ ли циркового иллюзиониста? На самом верхнем крючке болталась детская клеенчатая курточка. Вроде мальчишеская, у Вити похожая. Но циркачка ведь говорила про дочь? Тут дверь, ведущая в комнату, длинно и осторожно скрипнула. Показался край чего-то розового. Но маленькая хозяйка не торопилась выходить.

Витя глянул на себя в зеркало, какое-то старое, толстое, с черными пятнышками и желтизной в стекле. Разве лицо его такое страшное, чтобы бояться? Зеркало, наполовину завешанное шалью, как будто не хотело показывать Витю. Но он присмотрелся: обычная физиономия. Вспомнил, что зеркала завешивают не просто так, слышал от мамы что-то про души умерших людей, но точнее вспомнить не мог.

Все-таки любопытство в девчонке победило, и дверь распахнулась.

Дочь циркачки напомнила Вите принцессу. Вся прозрачная, личико худое и длинное, будто подтаявшая сосулька, волосы – светлый пушок, едва убираются за уши, в глазах прыгают огонечки. При виде матери и Вити на лице Сашеньки сначала проступил ужас, потом что-то вроде любопытства. Девчонка крадучись вышла из гостиной, и Вите показалось, что она хочет его потрогать. На Сашеньке был грязный вязаный сарафан, когда-то розовый, на цыплячьей шейке – крошечный серебряный крестик на разлохмаченной нитке. Сашенька нервно шевелила пальцами, на указательных поблескивали кольца из цветного бисера.

– Сашенька, смотри, кого я нашла! – торжественно объявила циркачка и защелкала дверными замками.

Витя обернулся и бросился было к двери, внутренний голос подсказывал бежать, но девчонка вдруг заверещала, словно прибор, подающий сигнал тревоги. А потом скороговоркой выпалила что-то звонкое, радостное, возможно, приветственное.

– Проходи, Виталик, не стой на пороге, – Джулия мягко подтолкнула Витю к Сашеньке.

– Я Саша, Сашка-проболташка, заболтаю до смерти! – У девчонки оказался очень приятный голос. – Она думает, что ты Виталик!

– Поиграйте пока, – велела Джулия и скрылась в туалете.

В Витином воображении возникло отцовское твердое лицо: насупленные светлые брови, сжатый в линию рот, хрустальные сердитые глаза. Витя подергал дверь: закрыта на ключ изнутри. И как вообще он здесь оказался? Ладно, если бы его привела сюда тяга к золоту, в таких случаях он всегда выбирается, а тут… Стало так страшно, что на глаза навернулись слезы. Может, эта Сашка умеет открывать? Теперь она была похожа на собачонку, вертелась в прихожей, точно принюхивалась, но близко не подходила – соблюдала дистанцию.

– Как мне выйти? Я домой хочу, – сказал, имея в виду гостиницу, но теперь захотелось в настоящий дом, к маме. – Помоги открыть. Выпусти меня!

Сашка втянула голову в костлявые плечи, съежилась вся. Покосилась на замки, потом на дверь в ванную комнату, откуда доносилось неспешное журчание, замотала головой.

– Сейчас не получится, может, позже… – задумалась крепко. – Позднее лучше звучит, чем позже. Может, позднее.

Странная какая-то! Говорит-говорит, то шипит тихо, то вдруг выдаст что-то звонкое и четкое, как радиоведущая.

Когда Джулия вышла из туалета, Витя и Сашка сидели в маленькой гостиной. Здесь было тесно и душно от пухлой мебели. Мальчику сперва показалось, что диван и кресла тоже связаны на спицах, но они просто были упакованы в рыхлые пледы и покрывала. На полу круглые ажурные половички, а на тумбе на боку – коробка, в каких продается бытовая техника. Внутри вязаные не то игрушки, не то цветочки, закрытые плексигласом. Наверху и по бокам что-то вроде коричневого шарфа. Чуть позже Витя понял, что эта штуковина заменяет телевизор.

– Что вы хотели мне показать? – Витя старался говорить спокойно, хотя все его нутро кричало.

– Я? – удивилась Джулия, как будто искренне.

– Реквизит для фокусов, – напомнил Витя.

– А, ну так его искать надо! Куда же я его убрала, давно это было. – На этих словах Джулия уставилась на собственные пальцы и принялась загибать их по очереди, будто и правда считала.

– Ну, тогда я пойду, завтра вернусь, могу в это же время, – затараторил Витя.

– Так, значит, завтра на том же месте в тот же час! – пропела Сашка.

– Нет, ты останешься. Хватит болтаться не пойми где, на улице вредно находиться слишком долго.

Витю злила необходимость говорить с циркачкой вежливо, но он боялся повысить голос, понимал, что тогда не сможет себя сдержать: задрожат губы, навернутся слезы. Поэтому он только судорожно сглотнул.

– Ты у меня больше не заболеешь, – пообещала Циркачка и ушла на кухню, – теперь я этого не допущу.

Витя проводил Джулию взглядом. В том, что она чокнутая, он уже не сомневался. Можно было закричать, вдруг соседи услышат и вызовут полицию. А может, и не вызовут. Кто знает, какие тут порядки. Папа учил: в случае чего надо выскакивать в подъезд и орать во весь голос «Пожар!». Но если бы удалось выйти из квартиры, уже и кричать бы не пришлось, рванул бы что есть силы отсюда. Надо найти подсказку, как обхитрить обманщицу. Витя огляделся. Над диваном, обвязанные кружевцем, висели фотографии пацана, немного похожего на него самого. Улыбка до ушей, светлые волосы зачесаны набок. Рубашечка наглажена так, что о воротник порезаться можно. Полувоенная с погончиками и карманчиками. Витя тоже хотел бы такую. Можно даже не спрашивать, кто это.

– Виталик! – Сашка сделалась серьезной. – Твой кошмарик.

– Твой брат? Где он сейчас? – Витя искал в Сашке союзницу, но голос его звучал резко. – Сбежал от вас?

– Умер. А потом сбежал. – Сашка забилась в угол дивана, как зверек, прикрыла фиолетовые синяки на ногах пледом.

– Как это?

– Ну, мама уже приводила Виталика, после того как он умер. Несколько раз.

– Так не бывает, если человек умер, его нельзя привести.

– А как же ты?

– А что я?

– Привет-привет, друзья! – Сашка усмехнулась по-взрослому. – У нас в студии Виталик, он умер, но пришел к нам в гости…

– Меня Витя зовут! – Он махнул рукой на портреты в кружевах: – Я не тот пацан с фоток.

– Да знаю я, но пока ты здесь – ты Виталик. И лучше не спорь с мамой, может, тогда не будет таскать за волосы. – Сашка глянула оценивающе. – А вот за уши запросто. И рука у нее тяжелая и злая.

– Так, а что стало с тем Виталиком, которого твоя мама приводила?

– С каким именно? – Сашка дурашливо ухмыльнулась.

В комнату, неся перед собой полную ложку, подставляя под нее пухлую ладонь, вошла Джулия. Ступала она медленно, будто по канату.

– Давай выпьем лекарство, котеночек…

Витя не сразу понял, что котеночек – это не Сашка, а он сам. Джулия подступила вплотную, в ложке плавало что-то мутное и желтое.

– Я не болею ничем! – Витя отскочил к окну.

– Это ты так думаешь. – Циркачка подняла реденькие бровки, на лбу ее словно отпечаталась рифленая подошва. – А ну, открывай рот!

Витя обернулся – с третьего этажа не выпрыгнуть. Хотя можно сбежать по пожарной лестнице. Не успел обрадоваться, как заметил, что форточка заколочена кривыми гвоздями. Джулия хватанула его за плечо.

– Не буду! – Витя ударил снизу по руке с лекарством. – Сама пей!

– Ах ты, гаденыш неблагодарный, – прошипела Джулия и треснула Витю липкой ложкой по лбу.

Витя такого не ожидал и, к своему стыду, вдруг разрыдался – не столько от боли, сколько от обиды.

– В следующий раз я тебе и эту суспензию в горло залью, и таблетки горькие жевать заставлю.

– Сус-пен-зия, суспензия. Какое смешное слово, – вполголоса сказала Сашка. – К такому попробуй еще рифму подбери.

Когда Джулия проходила мимо Сашки, та уставилась в одну точку и стала похожа на куклу. А как только на кухне зашумела вода, отмерла и проворно слезла с дивана.

– Не плачь, я куплю тебе калач. – Сашка приложила к Витиному лбу ладонь, точно мерила температуру. – Не реви, куплю три.

– Отстань, чокнутая. И мамаша у тебя ку-ку!

– Да уймись, я тебе говорю. Дождь будет из-за тебя, и все утонем. А я плавать не умею. Когда мама уснет, я включу нам хорошие песни, и тебе станет веселее. Все могут короли, все могут короли! – пропела Сашка.

Витя подумал, что вязаный телевизор не может издавать звуков и песни, наверное, у девчонки в голове, как у всех придурошных. Но вслух ничего не сказал.

– Когда других Виталиков забирали, мама страшно кричала. – Сашка вылупила глаза, разинула перекошенный рот и изобразила немой крик. – А один раз Виталик снова умер.

Витя шмыгнул носом. Вдруг показалось, что он тоже вязанный на спицах: дернет паучиха за нитку, распустит его, сплетет какое-нибудь покрывальце и будет им согревать свои толстые ляжки.

– Он и правда чем-то болел, – грустно вздохнула Сашка. – Нужны были лекарства, наверное. Не из маминой коробки, а из настоящей аптеки. Он не разговаривал, просто плакал все время. – Сашка поцеловала Витю в лоб шершавым холодным ротиком. – Прям как ты. Был он без…утешен! Мама его даже не била, такой он был слабый.

– Это она сделала? – Витя легко развернул Сашку и указал на сизые и зеленые пятна, сплошь покрывавшие лопатки.

– Это сапогами, неприятно, конечно, но лучше, чем книгой. Ей как ударит по голове, так меня рвет два дня. А знаешь, что за книга?

– Откуда мне знать? – Витя мысленно перебрал книжные корешки на маминой полке, потом школьные учебники, выпуски «Юного фокусника» у себя на столе.

– «Детство. Отрочество. Юность»! – Сашка прыснула. – А у нас в шкафу и другие книги этого писателя есть. Некоторые во-о-отакенные, не все понимаю, что-то пропускаю, вот взрослею с Толстым, дорогие друзья.

Витя знал, что в комнате они с девчонкой вдвоем, но на всякий случай поозирался. Никаких «друзей», естественно, не было.

– Саш, а ты в школу ходишь? – спросил он шепотом, понадеявшись, вдруг удастся через девчонку передать записку учительнице.

– Нет, я на домашнем мультиобучении! – гордо сказала дочь циркачки, зачем-то воздев указательный палец.

Кольцом хвастается, подумал Витя. И хотел было уже спросить, что это за обучение такое, о котором он никогда не слышал, но Сашка продолжила:

– Я мультики просто смотрю целыми днями, на них и учусь.

– Шутишь! – поразился Витя, почесывая шишку на лбу.

– Нисколько! – Сашка вновь уселась на диван в позе примерной ученицы, уставилась в вязаный зомбоящик и тут же засмеялась, заразительно, но не слишком громко.

Витя тоже взглянул на «экран». Но никаких мультиков там не было и быть не могло. Вздохнул.

– Купился? – Сашка хихикнула. – Думал, я совсем чокнутая? Сашка – заболташка, а не дурашка! Я вообще-то в шестом классе, правда, экзамены за меня другая девочка сдает. Мама из квартиры меня не выпускает.

Витя подумал, что у Сашки тоже есть свой секрет, даже покруче, чем списывание, и обрадовался. Наверное, он со своей тягой к золоту кажется посторонним таким же прибабахнутым.

– Дети, обедать! – послышалось из кухни.

На кухне оказалось очень грязно и тесно. Весь угол занимала дровяная плита, такие Витя видел в некоторых домах в Штормовом. Побелка вся засалилась, а на конфорках, где обычно готовили, высилась целая гора пыльных кастрюль и сковородок. Казалось, ткни туда, и все это железо обрушится на пол. По соседству на газовой плите перекипало что-то белое и мутное.

– Ешьте рагу под соусом бешамель, пока горячее! – Джулия стукнула по столу переполненной тарелкой.

От толстых макарон шел густой пар, они, разваренные, выползали на скатерть. Сашка тут же их подхватывала ловкими пальцами. Она воровато поглядела на Джулию, а потом шепнула Вите:

– Столько еды бывает только при Виталиках!

Джулия тем временем выставляла на стол маленькие миски, похожие на кошачьи. В одной черные сухари, в другой мелко порубленные соленые огурцы, в третьей какие-то клецки. Витя надеялся, что Джулия накроет угощения алым платком, а когда сдернет его, появится нормальная еда, какую готовит мама. Но нет, никаких фокусов. Витя понюхал главное блюдо, зацепил ложкой варево. Соус бешамель был похож на обычный майонез.

– А вы правда работали в цирке? – вежливо поинтересовался Витя.

– Да, – почти пропела Джулия, – в кассах.

– А фокусы? Вы сказали, что умеете! – голос Вити треснул.

– Ой, да ради Бога!

Джулия нагнулась к Вите, провела пустой ладонью перед его глазами и потянулась к его уху. Витя дернулся и крепче сжал ложку, на этот раз в случае чего ударит первым. Но циркачка лишь коснулась виска и демонстративно подбросила монетку, которую, наверное, заранее спрятала между пальцами.

– Ешь давай, тебе нужно хорошо питаться! – Джулия достала с полки две пиалы и плеснула туда половником серой воды из кастрюли. – Бульон очень полезен.

Сашка вцепилась в свою порцию и, причмокивая, выпила мучнистую воду, в которой варились макароны. Витя демонстративно отодвинул ужин и чуть не заскулил от горя. Ему стало жалко себя, а еще больше Сашку, которая теперь казалась ему дрессированным зверьком. Может, все-таки закричать? Садануть коридорной вешалкой в дверь, заколотить чем-нибудь тяжелым по батарее? Больше всего сейчас он хотел двух взаимоисключающих вещей: чтобы папа ворвался в квартиру Джулии и забрал его и чтобы папа спал крепким сном в номере и не узнал бы до самого Витиного возвращения, что его держала в плену добрая тетя.

Вдруг золото на груди потеплело. Не так, как бывает, когда Витя чувствует зов, а по-другому. Фасолинка на шее словно пеленговала Витю на местности и посылала сигналы. Может, папа услышит этот беззвучный писк? Или даже мама? «Пусть мама услышит, пусть мама придет, пусть мама меня непременно найдет…» Ничего, когда-нибудь циркачка уйдет, может, в «ломбардас», или на работу, или в магазин, а он сбежит и Сашку с собой позовет. Бегает он будь здоров!

– Как ты можешь это есть? – тихо спросил Витя.

– В моей любимой книжке написано, что голод – самый лучший повар. Ты, Витя, слишком разборчивый… Пока что.

После ужина циркачка проводила Витю в маленькую комнату. У окна старый письменный стол, на нем кривые журнальные стопки, Витя прочитал название «Коммунист», пыльный кубик Рубика, мутный стакан с рассохшимися карандашами. В углу узкая кровать с кованой ажурной спинкой, рядом раскладушка. Джулия указала на волглое белье, смахнула кусок ватки с бурым пятном.

– Вот твое спальное место, все, как было при тебе в последний раз! – Сморщила лицо в полуулыбке и уже в дверях запела дворовой кошкой:

– A-a-a-a liūli,

Katinėlis guli.

O katytė motinytė

Marškinėlius siūva[1].

Джулия откланялась и хлопнула дверью. Раскладушка оказалась Сашкиной. А спать на кровати, как потом рассказала дочь циркачки, разрешалось только Виталикам. Живым и мертвым. Эта мысль не давала покоя, и Витя ворочался всю ночь, поскуливал, как от зубной боли, переворачивал подушку, перекладывал ее в ноги, хотел обмануть Кошмариков. Казалось, прежние Виталики смотрят на него с потолка. И чего им не спится на кладбище? Вот в Штормовом в мертвом детском саду все такие спокойные, такие симпатичные. Например, малышка Ия, чья бабушка лечила пневмонию барсучьим жиром и не разрешала давать антибиотики годовалой девочке. Пухленькая Ия широко улыбалась на фотографии, показывая миру свои первые шесть зубиков. Или, например, близнецы Варвины. Их достали уже мертвыми из красивой, молодой и узкобедрой тети Иры. Им даже не успели дать имена. Варвины лежат себе полеживают у самого обрыва, по-своему им даже хорошо, они дома.

А вот сезонный Витин друг Ухханчик считал, что если умирает ребенок, значит, его забрал дьявол-детопожиратель. И единственное спасение здесь – подмена. Прежние якуты уносили младенца в чужую семью, где он воспитывался до определенного возраста, а в колыбель укладывали кутенка. Тот щеночек всегда заболевал и умирал, а ребенок в чужой семье вырастал крепким и здоровым. Но в Штормовом не особо интересовались якутскими обычаями, не боялись дьявола… Может, поэтому кладбище там такое большое, похожее на разросшуюся детскую площадку. Сварщик дядя Миша приваривает к маленьким оградкам старые диски от бульдозеров, получается даже красиво.

Витя хотел было укрыться с головой колючим одеялом, но так комната пугала еще больше. Поковырял матрас – вдруг найдет тайник Кошмарика и там окажется какая-нибудь отмычка: в фильмах любой замок можно было победить шпилькой для волос или скрепкой. Под подушкой Витя нащупал обломок сухарика, но мусолить его побрезговал. Надо было все-таки поесть стряпню циркачки.

Наконец стала одолевать дремота. И тогда в комнате появился медведь. Это Витя его позвал. Вспомнил мужиков с ружьями, которые не хотели выпускать их семью из Штормового, и тогда раздался рык, что аж земля задрожала. Казалось, только медведь-великан может вырвать Витю из лап циркачки. Она во сне тоже появилась, в красном сарафане, похожая на гигантский помидор «бычье сердце», в огромном, как лосиные рога, кокошнике и в белых сапожках на каблучках. Выкатила из темного угла трехколесный велосипед, на каких цирковые мишки в юбочках колесят по арене. Медведь встал на задние лапы и разинул пасть, будто выпускал из себя еще одного зверя. Смял велосипед и бросил к ногам циркачки металлический узел. От этого звона Витя и проснулся.

Ночью он все-таки плакал. Веки были тяжелыми, чужими, резиновыми. В комнате предрассветные сумерки. Джулия суетилась у стола: вытянула большой картонный короб и принялась доставать из него стопки круглых кружевных не то салфеточек, не то половичков. Утрамбовывала все это в сумку на колесах. То ли от узловатых кружавчиков, то ли от вздыбленных начесом волос Джулии плыл запах лаванды. Витя закрыл глаза, чтобы не выдать своего пробуждения.

Возня длилась недолго. По тому, какое слабенькое тепло исходило от шеи циркачки, Витя понял, что под воротником в вязаных розочках у нее тоненькая золотая цепочка – такую и в ломбард не сдашь. От Джулии, как от остывающей печки, стелился угар. Когда резко похолодало, Витя понял, что Джулия ушла.

Соскочил с бессонной своей кровати, рванул в прихожую. Заперто на ключ снаружи.

Услышал, как хлопнула подъездная дверь. Сашка! Надо будить девчонку! Витя напялил кроссовки, какие-то они несчастливые у него, получается, повесил на талию сумку, про которую он совсем было забыл, и рванул в комнату. Теперь Витя не мог передвигаться обыкновенно, только бегом. Подскочив к раскладушке, громко кашлянул.

– Ну, чего тебе? Рано же еще! – плаксивым голосочком возмутилась девчонка.

– Саш, а куда твоя мама ушла? Надолго?

– На рынок. Пока не продаст все, не верне-е-ется, – зевнула Сашка. – Так что у нас целый день.

Сашка откинула одеяло, забралась ногами на стул, с него на стол, прижалась к стене, подняла руку и вытянулась как досочка. Витя не сразу заметил, что рядом с гардиной висит желтая пластмассовая коробка. Сашка коснулась кончиками пальцев регулятора громкости, и в комнате зашипело-заговорило:

– …ты знаешь перевод этой песни? А мог бы и прочитать перед эфиром! – Сердитый голос один в один как у Сашки.

– Ну вот, опять претензия, – ответил мужской голос с хрипотцой.

– Претензия! – Сашка, перекрикивая радио, спрыгнула со стола. – Суспензия – претензия! А я всю голову сломала над рифмой.

Она потрепала Витю по макушке и натянула поверх серых майки и трусов вчерашний розовый сарафан. Несколько раз наклонила голову влево-вправо, назад-вперед. Ухватилась пальцами за острые плечики и стала вращать получившимися цыплячьими крылышками. Дышала глубоко и сосредоточенно.

– Ну, чего ты фигней занимаешься? – Витя дернул девчонку за лямку сарафана. – Бежать надо!

– Вдох глубокий, руки шире! Не спешите, три-четыре! – прохрипела Сашка незнакомым голосом.

– Да ну тебя!

Витя отошел к окну, встал на цыпочки – не показалось ли… Да, точно! Раздернул задубевшие деревянного цвета шторы. Ухватился за крышку стола, попробовал сдвинуть с места: нет, слишком тяжелый. Переложил на раскладушку книги, журналы, выдернул ящики, набитые каким-то хламом. В одном брякали разрозненные детальки, похоже, от моделек самолетов. Сделал новый подход, на этот раз ножки стола со скрежетом, оставляя на полу глубокие царапины, неохотно сдвинулись. За столом обнаружилось не окно, а балконная дверь. Витя дернул за ручку, стекла содрогнулись, с рамы полетели струпья пожелтелой краски. Балкон, видимо, не открывался годами. Дверь распахнулась только с третьей попытки. В комнату хлынул прохладный воздух.

– Что ты наделал?! – завизжала Сашка. – Закрытое окно – это мой здоровый выбор.

– Чего-о-о? – Витя от такого выпада чуть не сел на косо стоявший стол.

– Того, Витя-Виталик! – Сашка отшатнулась от балкона и закуталась в одеяло. – Снаружи все является переносчиком гадких болезней: менингит, трихомонад, перегар!

Витя ухмыльнулся.

– Что это еще за болезни такие?

– Так ты еще и не знаешь! – Сашка повела носом, точно принюхивалась.

– Да все я знаю, заболеть можно везде, но на улице нам ничего не будет.

– Ты сбегаешь, Витька? – Рот Сашки обиженно скривился.

– Ты со мной? – Витя, полный решимости, протиснулся в полуоткрытую дверь и ступил на балкон.

Балкон – это, конечно, громко сказано. На деле за дверью обнаружился узенький выступ, огороженный кованой решеткой для цветов. Так вот как вблизи выглядит то, что Витька, проходя по улице, принял за корзины. Передвигаться здесь можно было только приставными шажками.

– Мы все умрем! – послышалось из комнаты.

– Сидит девица в темнице! – прокричал Витя через плечо. – Это ты, Сашка!

– Из-за тебя я надышалась этим. – Сашка медленно просочилась между балконной дверью и столом, осторожно высунулась на улицу.

– Когда ты гуляла в последний раз? – Витя подвинулся, уступая немного места.

– Не помню, может, лет пять назад. – Сашка сбросила одеяло и косолапо встала рядом с Витей. – Уже и забыла, что это круче телевизора с мультиками.

– И уж точно круче твоего радио.

– Ладно, лучше умру от заразы, чем от мамочкиного сапога. – Она передернула плечами, не в силах оглянуться на комнату.

Теперь Сашка вновь напомнила Вите принцессу. Бледная и бедная. Ее потряхивало от внезапной свободы. Витя засомневался было, стоит ли брать ее с собой, но тут же мысленно отругал себя. Нельзя оставлять девчонку с чокнутой циркачкой. Справа от балкончика манила пожарная лестница, ржавая и шаткая. Витя дотянулся до нее левой рукой, задрал ногу, подтянул себя на край кованой решетки, случайно спихнул горшок с высохшим цветком. Тот кувыркнулся и грохнулся об асфальт, точно взорвался. Сашка взвизгнула. Она так перегнулась через ограждение, что Витька испугался: сейчас полетит вслед за горшком.

– Не смотри вниз! Давай за мной! – скомандовал и заторопился.

Свобода звала Витю. Казалось, лестница сама, как эскалатор, движется, надо только крепче хвататься руками за перекладины. Мысленно он опережал события: спрыгивал на брусчатку, ловил девчонку и, схватив ее за руку, тащил прочь. Когда под подошвой спружинила предпоследняя ступенька, Витя задрал голову: не может быть – Сашка так и стоит на балкончике, как подвядшая белая гвоздичка в пустой корзине. Рвануть бы без нее. У Вити еще оставались силы, несмотря на плохой сон и голод. И сейчас они внезапно собрались, сконцентрировались. Он глянул на полустертые булыжники тротуара, до которого оставалось всего ничего, и полез обратно.

– Сашка-напугашка, ну, ты чего зависла? – Витя сделал лицо, как ему самому казалось, очень доброе и ласковое.

Сашка молчала. Трогала кованые завитки ограждения, будто перебирала возможные варианты развития событий. Если она останется в квартире – умрет от налетевших, как невидимая мошкара, бактерий или побоев матери, потерявшей очередного Виталика. А если дотянется до лестницы, сумеет не сорваться и ступит наконец на чуждую территорию – что тогда?

– Если тебе не понравится, обещаю, я провожу тебя обратно. – Витя поозирался по сторонам. На улице никого. Он пытался выглядеть спокойным, но все же заметно нервничал. – Ну, давай же! Не бойся!

Он с лестницы протянул Сашке руку, испачканную ржавчиной. Но девчонка юркнула в комнату и, кажется, закрылась шторой. Ну и фиг с ней, с этой пигалицей, только время зря потратил. Внезапно из квартиры донесся грохот. А что, если циркачка вернулась? Раньше Витя и представить не мог, что женщина по имени Джулия будет вызывать в нем такой страх. Вот чего он прежде боялся? Оказаться у доски, когда не готов и не понял тему. Встретиться с плохой компанией в глухом переулке, где могут и убить и – что хуже – унизить. Хуже – потому что не бывает так, чтобы унизили и отстали навсегда – нет, обязательно захотят повторить. Об этом все время говорят в «Криминальной России». Еще Витя боялся старых шахт и медвежьих берлог, но циркачка…

– Друзья, нет ничего невозможного! – Сашка вернулась из квартиры, как чертяга, в красных сандалиях и с радиоприемником в руках.

– Да зачем тебе это?! – крикнул Витя, а про себя отметил, что обрадовался Сашке. – Я тебе новый Sony подарю или Panasonic! У папы в магазине целая коробка таких.

– Правда? – Сашка с сожалением глянула на провод, волочившийся за коробкой, будто крученый хвостик с вилкой на конце. – Или кривда?

– Да правда, правда! Sony в секстиллион раз круче этой штуковины!

Сашка бережно поставила радио на приступку, задышала глубоко, как полчаса назад во время зарядки. Она раскраснелась, дрожащими руками пригладила волосы на висках, как будто этот пушок мог помешать ей перелезть на лестницу. Опираясь ладонью о кирпичи стены, забралась с ногами на балконное ограждение и, как учил Витя, ухватилась за поручень, шатко побалансировала, вся растопорщилась, будто собираясь сесть на шпагат, и неожиданно замерла.

– Я хочу назад, Витька! – взвизгнула Сашка.

– Ну ты сопля, а! Вот и связывайся с девчонкой. Давай сюда свою культяпку!

– Оставь меня, я лучше умру дома, чем на скамейке от какого-нибудь сникерса…

– Ну ты и дурында, Сашка! Сразу видно, что экзамены за тебя кто-то другой сдает. – Вздохнул Витя, вспоминая, как легко и быстро перед отъездом он взлетел по лестнице на пятый этаж по зову золота.

Сашка то ли взвыла, то ли зарычала. Буквально через пару секунд Витька уже держал ее поперек живота. Сашка качнулась, отлепилась от корзинки, прижалась к Вите, который сам, казалось, еле дышал. Два или три болта, державших лестницу, выбило из стены, они прощелкали по кирпичам, и ступени заколотила дрожь.

– Я лезу первый, а ты за мной, ты же дочь циркачки, в конце концов!

– Да кассирша она, – процедила Сашка сквозь маленькие зубки, а потом затараторила не своим голосом:

– Aš turėjau dviratuką,

Vienas ratas nesisuko.

Per kiemelį važiavau —

Šimtą zuikių pagavau[2].

– О, зря я словарь покупал, – крикнул Витя, стараясь спускаться не слишком быстро, чтобы Сашка не отставала. – Ты у меня теперь будешь переводчиком!

– Šimtą zuikių pagavau,

Šimtą zuikių pagavau[3].

Под стишок Сашка двигалась быстрее и даже пару раз чуть не наступила Вите на пальцы. Шаткая лестница слабо покачивалась. Наконец Витя спрыгнул с радостным «Й-у-уху» и приготовился ловить Сашку. Но она вроде как уже не боялась. Шагнула с последней перекладины сама. Теперь бежать что есть силы! У Сашки на редкость спокойные глаза, удивительно, совсем как папины, похожие на море в штиль. Тут Витя спохватился: не спросил у девчонки про свидетельство о рождении. Мама всегда говорила, что в любой ситуации, кроме пожара, когда есть уже угроза жизни, важно не забыть папку с документами, ту, где зеленые и красные корочки. Ну да уже ладно. От одной только мысли о возвращении в квартиру Виталиков у Вити скрутило живот, будто внутри ворочалась толстенная змея.

На улице не было ни трамваев, ни автобусов, ни машин, за все время мимо проехали, дребезжа звоночками, только два пожилых велосипедиста. Витя хотел было спросить у них дорогу к «ломбардасу», но побоялся: кто знает, что у здешних чокнутых взрослых на уме! Запыхавшись, они с Сашкой перешли на быстрый шаг. Витя ждал, что рано или поздно почувствует знакомое тепло ломбарда, которое и вытащит их из этих средневековых лабиринтов. Но дурацкие ноги завели в какие-то бесконечные рыже-красные переулки с домиками в два-три этажа, которым по ощущению от ста до тысячи лет. Впереди какая-то обшарпанная арка. Доносится гул: и голоса, и топот копыт, и громыхание кастрюль. Через минуту оттуда прямо на них вылетела лошадь, а на ней самый настоящий рыцарь в доспехах и с мечом.

Витя помотал головой: это все сон, надо проснуться.

Сильве казалось, что вот-вот она услышит звонкий, быстрый стук в дверь, откроет и обнимет золотого своего мальчика. Они, конечно, и раньше расставались ненадолго, но сейчас все было по-другому. Сильва чувствовала какую-то опасность и корила себя, что не может распознать источник тревоги. Наверное, так себя ощущают матери, накликавшие на своих детей беду из-за неосторожно сказанного слова. Сильва знала такие примеры. Однажды соседка прокричала в сердцах сыночку: «Куда тебя все время несет? Да что ж за ноги у тебя дурные». И в тот же день пацаненок сломал обе лодыжки, прыгая по крышам гаражей.

В подъезде ни голосов, ни шагов, ни стука. Муж и сын гуляют по Вильнюсу. Через несколько дней Сильва к ним присоединится. Надо только действовать толково. Для начала забрать выручку из киоска.

Сильва надела легкие туфли, затянула на поясе красный, похожий на кукольный ремень, на топ накинула мужнину рубашку в мелкую голубую полоску. Вообще, она не имела привычки брать вещи Анатолия, но сейчас ей особенно хотелось чувствовать его присутствие. Перед зеркалом Сильва справилась с увертливой застежкой новенькой цепочки, поправила золотой кулон со знаком зодиака (ей нравилось, что она Весы, знак здравомыслящий и справедливый, хотя в гороскопы не верила). Жирно мазнула по скулам губной помадой, растерла до румянца. Глаза у Сильвы серые, как туман над озером. Она достала из косметички коробок с любимой тушью и, плюнув туда, поерзала щеткой по черному брусочку. Затем провела ею по ресницам. Проморгаться, дать туши обсохнуть, проделать операцию снова. Наконец Сильва прошлась иголкой там, где склеилось. Никакая «Руби Роуз» не дает этой глубины взгляда. Вот теперь хорошо, теперь она себе нравится.

На улице уже было жарко. Каблучки Сильвы оставляли небольшие вмятины на размягченном асфальте. Должно быть, в киоске сейчас совсем невыносимо и надо было вместо джинсов надеть сарафан. Но, с другой стороны, в джинсах Сильва чувствовала себя всегда чуть увереннее, была собой, была той Сильвой, что способна управляться с делами. А когда ее ноги гладил подол юбки или платья, она как будто себе не принадлежала, была просто женой Анатолия, примерной матерью, членом коллектива библиотеки.

Молоденькая продавщица будто разгадала этот прием с джинсами (конечно, она ведь тоже женщина). Выскочила из киоска навстречу работодательнице, на крашеной мордочке – тревога.

– Здрасьте, Сильва Александровна, – заискивающе улыбнулась девчонка.

– Здравствуйте, Танюша. Как дела?

– Ой, тут такое было! – Танюша вытаращила глаза и выдержала паузу. Но вопросов не последовало, и она затараторила. – Приходили ко мне братья Горцы, ну, Гарцевы то есть, их же все Горцами зовут.

Сильву неприятно задело это «ко мне». Киоск – не личный кабинет Танюши. Она хозяйским жестом отдернула занавеску и вступила в железную духоту крошечного помещения. Внутри работал вентилятор, гоняя по будке горячий воздух.

– Горец-младший спрашивал про Анатолия Григорьевича, куда он подевался и когда вернется, а Горец-старший сказал, что увидит вашу тойоту – себе заберет.

Глаза Танюши светились глупостью. В голосе ее Сильве послышалось злорадство.

– Я, конечно, ничего не сказала… – Танюша сделала многозначительную паузу, словно ожидая, что ее сейчас чем-нибудь задобрят.

– Танюша, давай мне кассу сейчас, – неожиданно для себя Сильва перешла на «ты»: наверняка это все суперсила джинсов, – а про Гарцевых Анатолию потом подробно расскажешь.

– А когда он вернется? – Танюша достала из тетрадки тоненькую пачку денег. – Просто у меня все позаканчивалось, торговать-то и нечем.

– Завтра или послезавтра, – соврала Сильва. – Поставка должна быть на днях, непонятно, почему задерживается.

Двухдневная выручка слишком тощая. Сильва, поджав губы, строго посмотрела сначала на деньги, затем на продавщицу.

– Я ничего не брала!

– Танюша, это вы с Анатолием все посчитаете, ты в тетрадочке у себя отметь, что я сегодня сняла кассу.

Сильва пересчитала купюры, сложила их вдвое и убрала в карман джинсов.

– Все записала! – Таня показала скромные цифры в столбце «Забрали».

– Знаешь, раз тебе нечем тут торговать, давай-ка ты возьмешь выходной, чего зря сидеть весь день в этой духовке, нам только теплового удара не хватало.

– Хорошо, Сильва Александровна! – Танюша выдернула провод из розетки, вентилятор замер. – Ну, я тогда побегу?

– Беги, Танюша, беги, – кивнула Сильва.

Она понимала, что сегодня продавщица поставила рекорд по недостаче и больше она на работу, скорее всего, не выйдет, побоится ревизии.

Сильва просканировала киоск: что можно взять с собой в дорогу? Обычно она дарила кассиршам и стюардессам какие-нибудь пустяки: местные травяные сборы в пакетиках, сувениры из меха, отороченные оленем домашние тапки.

Но полки по периметру киоска и коробки на полу были заставлены непрезентабельным барахлом. Сильва разозлилась на Танюшу и на всех девчонок, что работали до нее: нет-нет да и прикарманят какую-нибудь прикольную штучку. На витрине все еще пылился радиоприемник с фонариком и сиреной для аварийных и походных условий. Коробку от него не найти, так что презента не получится, но Сильва все равно прихватила прибор, сдув с динамиков пыль. Завернула в вощеную бумагу, сунула в сумку.

Закрыла киоск, вставила в замок записку с сегодняшней датой и своей подписью. И тут услышала за спиной шаги. Выпрямилась, обернулась, выдала скупую вежливую улыбку. Анатолий такое называл «улыбочкой»: «Ой, вот лучше бы ты матом ругалась!»

– А вот и вы! – радостно воскликнула супруга старшего Горца, демонстрируя хорошенький телефон, похожий на пудреницу.

– А где мне быть? – просто ответила Сильва. – Здравствуйте, Ольга.

Наверное, нелюбовь Сильвы к этой остроскулой даме, вечно семенившей на высоченных шпильках, точно собака на задних лапах, была взаимной. До того, как Витя спас золото от грабителей, обчистивших квартиру Ольги, они вежливо здоровались, интересовались делами, могли и посплетничать в очереди на оплату коммуналки.

– Здрасьте-здрасьте! – Ольга поигрывала браслетом как раз из тех украшений, которые вернули Платошины. – Вы бегаете от меня, что ли?

– Хм, не имею привычки. – Сильва пару раз дернула навесной замок и двинулась по тропинке, как бы приглашая Ольгу пройтись. Выяснять отношения у киоска ей не хотелось.

– Тем более в нашем городке никуда особенно не убежишь, – буркнула Ольга и поковыляла вслед за Сильвой.

Угловатыми скулами и тонким ртом эта Гарцева отдаленно напоминала актрису Сигурни Уивер. Только сейчас ей больше подходил образ Чужого – скелетообразного существа, плевавшегося кислотой.

– Вы о чем вообще? Мы уже сто раз все обговорили. Витя помочь хотел, а вы заявление на нас написали… И ведь сразу почти нашли награбленное, в квартире ваших же соседей по лестничной клетке.

– Мы заяву на вас забрали! – Ольга гневно раздула узкие ноздри. – По доброте душевной!

Сильва знала таких людей, как Ольга: что им ни говори, какие ни предъявляй документы и доказательства, у них своя параллельная реальность. Поэтому Сильва решила слушать молча, не давать повода для ссоры, а потом сразу пойти в кассы и купить билет до Вильнюса.

Тропинка, по которой шли женщины, вела в сквер, пройти его насквозь – и окажешься прямо у старой пятиэтажки, где на первом этаже соседствуют почта и кассы «Аэрофлота». Сильва шла быстро, а Ольга еле поспевала в узкой джинсовой юбке, которая не давала делать нормальные шаги.

– Нам, между прочим, не все вернули! – язвительным голоском сообщила потерпевшая. – Видеокамеру Sony, например! Телефонный аппарат без шнура!

– Импортный, три штуки, – пробормотала Сильва. – Этого всего мой сын не брал, Ольга.

– Ну, придет к тебе Горец-старший, может, будешь более откровенной, – соседка вдруг перешла на «ты» и подрезала Сильву, наступив ей на туфлю.

– А вы мне не тыкайте, а то ведь и к вам может кто-то прийти по моей просьбе.

Азарт соседки, ее какая-то лихая наглость сообщились и Сильве. Она блефовала, но так искусно, что чуть сама не поверила: кто-то за нее вступится – и этой карикатуре на Сигурни с ее Горцами не поздоровится. Ей почему-то вспомнился гигантский медведь, одним своим рыком до смерти напугавший бандитов покруче соседей.

Ольга отпора не ожидала, заозиралась, точно ждала подмогу.

– Мне нужно по делам, до встречи. – Сильва изобразила «улыбочку» и, не дожидаясь ответа, свернула в сторону Дома быта.

Огромный медведь, призрачный ужас Штормового, не шел у Сильвы из головы. Сильва должна бы его ненавидеть: разрыл родные могилы, сожрал останки бабушки и деда. Но почему тогда чудовище не тронуло их с Анатолием, когда они обмирали в хрупком москвиче перед нависшей когтистой тушей? Почему медведь вступился за ее семью, когда Свирепый со своей отмороженной бандой преградил им путь из Штормового? А вдруг каким-то таинственным образом дед и бабка живут в этом инфернальном звере? Вдруг это они охраняют Сильву от дьявольщины, что завелась в поселке?

Свирепый, что наделал в штаны от медвежьего рыка, встретился Сильве в Москве. И не где-нибудь, а на лавочке возле подъезда родительской квартиры. В столицу Сильва наведывалась раз в полгода, чтобы забрать арендную плату у квартирантов. На этот раз она хотела обернуться одним днем, с автовокзала созвонилась с арендаторами и теперь торопилась успеть до того, как ребятам надо будет ехать на работу. Знакомый двор весь был в черемуховой пене, сюда едва доносился нежный и плотный шум столицы.

Вот и милая скамейка, на которой старшеклассница Сильва допоздна болтала с подружками. Сейчас на ней тяжелой грудой осел какой-то крупный мужик. Что-то в его раскоряченной позе, в тугом наклоне башки заставило Сильву похолодеть от страха. Она замерла. На цыпочках прошла по тропинке туда, где черемуховые заросли были особенно густыми. Отсюда, оставаясь незамеченной, она смогла наконец увидеть лицо мужика. Свирепый!

Одет не по погоде тепло: расстегнутая куртка, грубый скатавшийся свитер, камуфляжные штаны и замызганные ботинки. Свирепый был чисто выбрит, отчего обезьянья морда его как будто уменьшилась. Однако на щеках уже проступали пегие пятна. Наверное, специально привел себя в порядок перед поездкой, чтобы не цеплялись столичные менты, подумала Сильва.

Кажется, Свирепый сидел на скамейке уже давно. Он то и дело принимался раскачиваться, хлопал себя по коленям. Чесал в голове. При этом не сводил взгляда с того подъезда, куда Сильва беззаботно шагала еще пять минут назад. Сильва задохнулась от ужаса, попятилась, выдирая застрявшую сумку из гущи веток. И в испуге, что нашумела, сломя голову бросилась прочь. Вместо того чтобы спуститься в метро, запетляла по переулкам, то и дело оглядываясь, шарахаясь от каждой крупной мужской фигуры. Едва не попав под колеса, на полном ходу остановила такси.

На автовокзале в кассах билетов до Новгорода на ближайшее время, разумеется, не было. Пластиковое креслице в зале ожидания оказалось самым неудобным на свете. Все шесть часов Сильва изнывала, не смея даже выйти на улицу, чтобы из автомата позвонить квартирантам. Пирожки из здешнего буфета по вкусу напоминали мыло, завернутое в картон. Наконец подали автобус до Новгорода. Сильва, заранее купившая место у окна, пустила туда, к радости мамочки, вертлявого пацана, тут же прилипшего к стеклу. Сама устроилась на галерке, там, где по ногам поддувало жаром. Зато отсюда она могла наблюдать за всеми пассажирами: нет ли среди них Свирепого. Ведь он запросто мог заметить ее в кустах, проследить до автовокзала, засечь, каким маршрутом она бежит из Москвы. Не привезти бы эту банду прямиком к золотому мальчику, прямиком к семье.

В три часа ночи Анатолий встречал Сильву на новгородском автовокзале. При виде жены широкая улыбка сменилась озабоченной.

– Ты почему такая взбудораженная? – спросил, перехватывая у Сильвы сумку. – Случилось что?

В машине, а затем и дома Сильва без конца пересказывала подробности встречи со Свирепым. Собственно, подробностей не было никаких, один только ужас, затопивший Сильву до самых пяток. Муж велел ей ложиться, а сам все мерил кухню и коридор беспокойными шагами. Заглядывал к сыну и, судя по звукам, подолгу стоял у окна. Ближе к шести утра зарокотал под его пальцем телефонный диск. Судя по ритму его вращения, муж упорно набирал три или четыре номера. Наконец его соединили. Поздоровавшись с абонентом, он плотно прикрыл дверь в спальню.

Когда переговоры закончились, Сильва, не проспавшая и получаса, выползла на кухню. Анатолий сидел перед стаканом остывшего чая, выложив на стол кулаки.

– С ребятами созвонился, – сказал он с каменным спокойствием. – Они подтвердили, что Свирепый в Москве. Как мы уехали из Штормового, Свирепому фарта не стало. Не золото – слезы одни. На бульдозере своем все сопки испохабил, подрезая борты. Вот ему и занадобился нюхач. Заявился в библиотеку и не то запугал тамошних женщин, не то как-то подкупил, но получил информацию из кадров. Выяснил, короче, адрес твоей прописки. И, видимо, решил дождаться, когда ты там появишься.

В то утро они долго сидели на кухне. Крутили так и эдак, но по всему выходило, что придется опять сниматься с насиженного места. Конечно, маловероятно, но пробить билет Сильвы до Великого Новгорода теоретически можно. Стало быть, здесь небезопасно. Нужно уезжать – лучше совсем покинуть страну. Сбережений у них достаточно, чтобы начать новую жизнь где-нибудь в захолустье у теплого моря. Анатолий двинется с Котом и золотом на машине – из его рук Кота они не вырвут…

И вот теперь настало время покупать билет до Вильнюса. Муж позавчера звонил. Намеками дал понять, что золото все продали. Велел собрать, какие есть, рубли, закупиться лекарствами на первое время, пока не разобрались с заграничными аптеками. Соседям сказать, что семьей собрались в отпуск. Еще дня три-четыре – и Сильва обнимет своего золотого мальчика.

Подумав, что не стоит Ольге видеть, куда она направляется на самом деле, Сильва немного поплутала по району, как делала в Москве, отрываясь от Свирепого, и наконец встала в очередь в кассы, хвост которой тянулся по улице. Мысленно она была уже в самолете. Хочется взять место у окна. Сильва часто летала и каждый раз любовалась пышными грудами облаков, особенно когда их подсвечивает заходящее солнце. Ей представлялось, что самолет несет ее над какой-то волшебной страной, где есть и горы, и равнины, а в разрывах белизны прозрачные озера, на дне которых затонувшие леса, города…

В последние годы Сильва летала и в Даллас, где живет брат, а теперь и мать; и в Москву, и в тот же Вильнюс, куда она перевозила из Штормового золотые слитки. Был знакомый пилот, который проносил сумку через служебный гейт, естественно, за солидную комиссию. Сильва и сейчас хотела взять продажу золота на себя – покупатели много лет были ее контактом, ну и полетели бы вместе. Но Анатолий сказал, что в аэропортах стали тщательнее проверять ручную кладь и их знакомый пилот больше не помощник – экипажи теперь тоже досматривают.

Дурацкая стычка с соседкой заставила Сильву понервничать, и теперь каждый человек в очереди казался ей врагом. Один, будто нарочно, кашлял ей в шею. Другая все смотрела на сухое запястье без часов и недовольно цыкала. Сильва попыталась было держать дистанцию, но сзади ее поджимали желающие улететь. Между тем вокруг потемнело, солнце ушло… Лиловую тучу над головой прошила ниточка молнии, а затем прокатилось глухое ворчание грома. Люди в очереди топтались, напирали, сокращая расстояние между собой и кассами. Какая-то молодая пара вывинтилась из толпы и, держась за руки, по-ребячески припустила к скверу. Сильву кольнуло в сердце и обдало холодом. Поднимаясь на крыльцо, не видя ступеней и только нащупывая их подошвами, она завистливо проводила пару глазами.

Наконец вошла в помещение. Сбоку окошко с надписью «Справочная», наглухо закрытое. В стекле, отделяющем отсутствующую сотрудницу от людской толчеи, Сильва сперва увидела свой поплывший макияж, а затем… Сердце дернулось, как тогда в московском дворе. Сильва не сразу поняла, кто это отражается за ее плечом. Нет, не Свирепый… Географ!

Альберт Эдуардович, поймав в стекле испуганный взгляд Сильвы, чуть улыбнулся. Глаза и зубы с острым клычком показались Сильве одинакового желтого цвета. На географе черный не то плащ, не то дождевик. Этого не может быть! Сильва зажмурилась, а когда открыла глаза, на нее уже выжидающе смотрела кассирша в форменном костюмчике, такая же усталая, как и она сама.

Решение пришло внезапно: билет до Вильнюса надо брать на самую ближайшую дату, пусть стоит дороже, пусть Сильва не успеет собраться… До Петербурга доедет автобусом, а там уже легче затеряться, проще замести следы. Рука кассирши протянула из стеклянной прорези паспорт и заветный билет. Женщина привстала, деловито обозначила карандашом на билете дату вылета и номер рейса. Сильва обратила внимание на облезший ярко-алый маникюр. Кассирша улыбнулась кривовато накрашенными губами и посмотрела сквозь Сильву уже на следующего покупателя.

Географ не был наваждением. Он стоял, вполне реальный, под козырьком касс, пережидал дождь. Сильва сунула в сумку паспорт и билет до Вильнюса на завтра. Обогнула облитую черным лоском фигуру и стрелой пустилась через сквер. Географ не отставал. Двигался бесшумно, будто парил над мокрым гравием, раздвигал нити дождя, словно бисерные завесы.

Сильва оборачивалась и ловила на себе желтый, полный презрения взгляд. Хотелось его стряхнуть, как мусор, и заорать: «Что ты здесь делаешь?! Зачем за мной следишь?!» Но в глубине души она как будто знала ответ. Знала, что никуда Платошины не денутся от географа и его подручных. И ни один человек, ни одна живая душа их не защитит. Может, только неживая…

Дома Сильва еле отдышалась. Подкралась к окну, выглянула. Дождь перестал. Географ внизу раскачивался с пятки на носок, подняв к Сильве мрачное мертвенное лицо.

Она не могла знать наверняка, но чувствовала, что географ ее видит. От беспомощности хотелось плакать, но в то же время что-то не давало слезам пролиться. Будто бы внутренний голос говорил: «Вот только посмей».

Надо прямо сейчас собрать чемодан… Но нет, времени в обрез! Сильва представила, как она выбегает из подъезда с одним рюкзаком. Географ какое-то время стоит на месте, а потом неторопливо устремляется за Сильвой, набирает темп, дождевик вьется за преследователем, показывает красную подкладку. В автобусе географ возникает позади Сильвы, и она чувствует затылком его яростные желтые огни. В суматохе аэропорта Сильве на какое-то время удается ускользнуть, она переводит дух: это похоже на прием анальгетика при долгих болезненных спазмах. Сильве кажется, что приступ снят. А потом географ материализуется в соседнем самолетном кресле, и Сильву накрывает горячей волной боли с железным привкусом. Получается, она сама, будто иголка нитку, тащит дьявола к своему золотому мальчику.

А что будет, если Сильва спустится и спросит прямо, что ему нужно? Заговорит ли он со своей перепуганной жертвой? Какой у него голос? Сильва не могла вспомнить.

Рюкзак так рюкзак: Сильва запихнула туда свитер, смену белья, из обувной коробки схватила загранпаспорт и мешочек с золотыми украшениями. План безумный, но другого у нее нет. Главное, действовать быстро.

Как она и предполагала, географ выждал несколько секунд и как-то равнодушно последовал за ней через дворы и занял пост возле подъезда Гарцевых! Лишь бы Ольга была дома. Сильва поднялась на пятый этаж, то и дело перегибаясь через перила на нижние лестничные пролеты. Отдышалась и постучала в дверь.

– О! Ну что, одумалась? – удивленно съехидничала Ольга.

Она держала на отлете поварешку, с которой капал соус. При этом одета была в роскошное темное кимоно, расшитое журавлями.

– Можно пройти? – тихо спросила Сильва и, не дожидаясь ответа, шагнула через порог.

– Надеюсь, ты нам принесла хотя бы видеокамеру? – Ольга с недоверием покосилась на туго набитый рюкзак гостьи. – Стой! Ты куда в обуви-то?

Сын рассказывал про эту гостиную. И правда розовые обои! Где они только нашли такой сладенький цвет. На стенах картины с гейшами – наверняка Ольга, заказывая свое кимоно, показывала гейш портнихе, интересно они живут. На полу белоснежный кудрявый ковер. Сильва вся собралась как кошка и в два прыжка оказалась у балкона. Дернула дверь на себя.

– Да ты больная! Что ты задумала? – Ольга попыталась ухватить Сильву за рукав.

– Не мешай! – Сильва отпихнула руку, но сбавила тон, чтобы соседка не вызвала милицию или не устроила скандал во весь двор. – Я тебе потом все объясню, правда!

Балконная дверь поддалась. Как Сильва и думала, под окнами никого, географ ждет ее с другой стороны дома. Вот и пожарная лестница. Сильва перелезла через ограждение и вцепилась в мокрую после дождя бордовую перекладину. Бугристые полосы поплыли в глазах. Главное – не смотреть вниз. В животе растаяла льдинка. Сильва зажмурилась. Но ведь ее сын, маленький мужчина, ничего не боится, а она с ним была когда-то одним существом. Эта мысль придала смелости. Сильва опустила одну ногу, нашла опору, вцепилась крепче. Сделала еще шаг вниз. Мокрые ладони кололо краской. Издали поплыл звон колоколов. Тут Сильва окончательно поняла, что и в Новгороде для них больше не осталось безопасного места.

Частник привез Сильву аккурат к отправлению автобуса в Петербург. Рядом с автовокзалом раскинулся шатер бродячего цирка. На самодельной афише – огромный бурый медведь в нелепой шляпке. Почему-то при виде медведя в груди у Сильвы разлилось приятное тепло.

Сильва поозиралась, не заметила слежки. Неужели географ так и стоит у подъезда Гарцевых? Она предъявила билет контролеру, прошла в середину автобуса, заняла свое место в проходе и замерла: не смотрела по сторонам, вообще не поднимала глаз. Казалось, одно неловкое движение, один неосторожный взгляд, и географ ее запеленгует.

Немного отпустило лишь в самолете, когда покинули зону турбулентности (как будто воздушное судно преодолело тряску и освободилось от чар географа) и табло «пристегните ремни» погасло.

Несмотря на долгую дорогу, несмотря на перелет, во время которого ей было не до облачных красот, Сильва чувствовала себя отдохнувшей и свежей. Вдруг ей стало легко и даже по-детски весело. Европейская чистота, колонны, балконы, люстры – аэропорт внутри, да и снаружи, напоминал Дом культуры или кинотеатр. Оторвавшись от географа, Сильва словно победила чудовище, и даже будущее сейчас не очень ее беспокоило.

Очередь на такси двигалась довольно быстро. Вдруг Сильве стал неприятен чей-то нетерпеливый взгляд, который она ощущала затылком. Обернулась: за ней почти вплотную топтался какой-то высоченный рыжий мужик с бородой, похожей на маленький костерок. По каким-то неуловимым признакам Сильва угадала в нем иностранца: может, норвежец, может, швед. Но она не имела понятия, как далеко простирается магия географа, поэтому решила не рисковать. Сделав вид, что копается в кошельке, пропустила бородатого вперед. Следующей в очереди оказалась короткостриженая дама, затянутая в элегантный брючный костюмчик. И она почему-то Сильве не понравилась. В результате Сильва нырнула только в четвертое такси.

Внутри ярко-желтой «Волги» с шашечками ее встретила записка, приклеенная к изголовью сиденья и сообщавшая, что водитель немой. Сильва поймала в зеркале заднего вида вопросительный взгляд, и эти ярко-синие глаза явственно напомнили ей мужа: только теперь она сообразила, что не позвонила Анатолию перед вылетом. Он ждет ее через несколько дней, не сегодня точно, ну и ладно. Адрес гостиницы произнесла по слогам, хотя немой таксист наверняка слышал нормально. Тот кивнул, взгляд его почему-то увлажнился, и «Волга», заложив плавный вираж по развязке, выехала на ведущее к центру Вильнюса шоссе.

Сильва мысленно поблагодарила Бога, что он послал немого таксиста: мол, передохни, дочь моя. Путь из аэропорта был ей отлично известен, сколько раз она вот так хватала такси, летела к покупателям, прижимая к животу сумку со слитками, упрятанными в аккуратно заклеенные, так что не отличишь, сигаретные блоки.

Поймала себя на том, что сейчас так же крепко прижимает к себе свой рюкзак, в котором нет ничего криминального. Все ближе встреча с семьей, это делает город каким-то особенно значительным. Почти что сказочным. Сильва думала о своем золотом мальчике и пыталась увидеть всё его удивленными восторженными глазами, глазами то зелеными, то карими, в зависимости от освещения. Маленький хамелеон, мамино счастье.

До центра долетели быстро, но здесь движение замедлилось. На улицах становилось все больше автомобилей и прохожих. Местные шагали деловито, туристы топтались, задирали головы на шпили и лепнины верхних этажей. Один толстозадый в шортах, сравнивая шпиль какого-то собора, похожий на черную шахматную фигурку, с картинкой в путеводителе, попятился на проезжую часть. На него загудели, заорали. Впереди светофор пропускал стеснившийся транспорт малыми порциями. И пассажиры в автомобилях завидовали легким велосипедистам, проносившимся у самых бордюров и нырявшим в боковые переулки. Запертая в пробке, Сильва разглядывала свободных пешеходов. Вот пожилая леди в твидовом костюмчике и жемчугах, судя по всему, ужасно воспитанная, что-то выговаривает полноватой тетке, видимо, задевшей даму своей до отказа набитой тряпичной сумкой. Пышными кудряшками и длинным носом леди напоминает французского пуделя и так же громко тявкает. Внезапно толстая тетка размахнулась рукой, похожей на окорок, и влепила дамочке пощечину, такую звонкую, что даже Сильва вздрогнула. В любом городе в любой стране найдется человек, который может средь бела дня дать по морде.

Загорелся зеленый, но такси почти не сдвинулось с места. Сильва поймала беспомощный, влажный взгляд водителя и высунулась в окно. Впереди из автомобилей выглядывали нетерпеливые пассажиры, один повернулся к Сильве и крикнул:

– Дорогу перекрыли! Кино снимают.

Сильва прикинула, что до гостиницы осталось не больше двух километров. А если срезать переулками, и того меньше. Сунула водителю бумажку в десять евро, на предложенную сдачу отрицательно качнула головой и выскочила из «Волги». Как все-таки хорошо без тяжелых сумок. На всякий случай крикнула пассажирам машин, что стояли дальше в пробке: «Там кино снимают! Дорогу перекрыли, надо в объезд!»

Сильва немного потопталась на тротуаре, прикидывая направление, сориентировалась по двум знакомым шпилям и уверенно устремилась в переулок. Она предполагала срезать путь, но узкий, как коридорчик, проход внезапно завернул не направо, а налево. Сильва с полчаса пыталась выбраться из этой средневековой паутины, из внезапных поворотов, тупичков, магазинчиков, кафе и в конце концов окончательно потеряла направление. Теперь она не могла сказать, где гостиница: впереди, справа, слева или, может быть, уже за спиной. Старый город теперь казался ненастоящим, какой-то декорацией к фильму. Сильва, одетая в джинсы и толстовку с капюшоном, чувствовала себя среди этих построек самозванкой.

У рыжего дома с фасадом, увешанным цветочными корзинами, Сильва свернула в обшарпанную арку и замерла. Лязг железа, конское ржание, из мегафона гремит сердитый голос.

– Здесь есть охрана? Кто вообще смотрит за площадкой? Почему посторонние? Уберите детей! Да что за бардак!

Вдруг какофонию прорезал голос Вити: «Мама!»

Этот голос Сильва, как любая мать, узнала бы и в шумной толпе, и во время грозы, да хоть бы при грохоте морского шторма. Еще не успев найти сына взглядом, Сильва раскинула руки для объятия. Витька выбежал из-за какой-то валкой повозки, одетый так же неподходяще, как она сама. Как обычно после разлуки, Витя показался Сильве немного подросшим, сильно похудевшим и, кажется, озябшим. Она прижимала к себе сына и целовала пшеничные его волосы. Они стояли так несколько минут, пока рупор снова не запротивничал:

– Что за дерьмо?! Женщина, это ваши дети? Уведите их отсюда!

Сильва не сразу поняла, о каких детях речь. Она видела только Витю. Проходилась по нему материнским радаром: нет ли синяков и царапин. Бледный, и под глазами голубая паутинка.

– Как ты тут оказался?! – воскликнула Сильва и, отстранившись от сына, поймала раздраженный взгляд мужчины, который управлял камерой, похожей на инопланетного монстра. – Нам лучше уйти отсюда, а где папа?

– Я заблудился, мам. – Витя поспешно нагреб пальцами волосы на лоб.

Сильва нежно отвела золотые лохмы и увидела синяк, уже позеленевший. Ей очень хотелось поцеловать эту шишку, подуть на нее, но она сдержалась, схватила своего золотого мальчика за руку и потащила со съемочной площадки. В других обстоятельствах она, конечно, постаралась бы задержаться и поглазеть на актеров в костюмах, на реквизит, на тележку с камерой, которая ездила вместе с оператором по коротким, но настоящим рельсам.

– Перерыв десять минут! – объявил мегафон.

Тут же забегали ассистенты, заржали кони, засуетились техники. Оператор больше не орал, кивал и показывал большой палец: мол, все исправно. Потом снял из-за уха сигарету, похлопал по карманам, выудил стальную зажигалку, щелкнул, закурил. Подошел, громыхая потертыми доспехами, актер: стальная грудь колесом, муляж старинного меча в бутафорских ножнах волочится по брусчатке. Он двумя руками стащил жестяной шлем, помотал потными кудряшками и жестом пальцев в суставчатой перчатке попросил у оператора сигарету. Чуть поодаль от импровизированной курилки, незаконно вторгшейся в Средневековье, стояла девица в длинном, расшитом золотыми и красными нитями платье. Пальцами в грубых кольцах она отодвигала от лица длинную блондинистую прядь (явно парик) и языком, очень вульгарно, будто лягушка, слизывала подтаявшую пенку мороженого, держа рожок на отлете. Заметив Витю, девица отвернулась. Сильва подумала, что так делают все взрослые, застуканные детьми за поеданием сладкого. Кстати, дети! Сильва резко остановилась. Да, ей не показалось: аккурат за сыном держалась девчонка непонятного возраста.

– Как тебя зовут, девочка? – Сильва сдержанно улыбнулась – пожалуй, слишком холодно для знакомства с ребенком.

– Саш-ш-ша, – прошептала девчонка и спряталась за Витю. – Надежда Ералаша.

– Саша, а как дальше?

– Да можно просто Саша!

– Мам, мы тебе все расскажем, – пообещал Витя совсем как взрослый, но по-детски почесал нос. – Она со мной!

– А я тетя Сильва, можно просто Сильва. Где твоя мама, Саша?

– Была, да сплыла! – Саша шлепнула Витю по руке. – Сегодня не день землекопа, не ковыряемся в носу.

– А почему ты идешь с нами? – Сильва беспомощно поозиралась. – Тебя тут не потеряют?

– До пятницы я совершенно свободна! – Сашка вроде улыбнулась, но лицо ее сделалось показательно несчастным, как у детдомовских в телешоу про благотворительность.

– Мам, да все объясним, давай только уйдем отсюда.

Сильва доверилась сыну. Это было приятное чувство. Вдруг на несколько минут позволить ему быть взрослым и решать не только за себя, но и за нее, как всегда делает Анатолий. Они выбрались из съемочного павильона-лабиринта, кивнули толстому охраннику, точно запоздало поздоровались, и вышли наконец на какую-то старинную улицу. На удивление безлюдную.

Сильва вдруг поняла, что она почти одного роста с сыном. А ведь еще недавно, чтобы говорить с ним глаза в глаза, она опускалась на колени или наклонялась. Внезапно ее обдало холодом: она знала это предчувствие. Сейчас будут плохие новости. Окажись здесь Анатолий, он положил бы на плечо жены свою ручищу и быстро уладил любой вопрос. Сильва попыталась придать голосу мужнину жесткость.

– Где папа?

– Наверное, в гостинице, мам! – Витя покосился на Сашку, будто она могла знать ответ. – Я его не видел со вчерашнего дня.

– Что? – Сильва вздрогнула. – С папой что-то случилось?

Чем дольше сын рассказывал свою историю, тем сильнее Сильва кляла себя за то, что отпустила ребенка с отцом. Она не просто плохая мать, а вопиюще плохая, ничтожество, монстр. Если бы они поехали вместе… Потом заговорила девчонка, понесла рифмованную околесицу. Она производила очень странное впечатление: то казалось, что у нее задержка развития, то проступала внезапная взрослость. Сильва несколько раз перебивала Сашку, просила говорить помедленнее.

Лучше бы она ни слова не поняла. Лучше бы девчонка оказалась дурочкой, которую Витя уволок с собой по глупости, ведь он никогда не встречал детей, «не таких, как все». Уволок от любящей матери, которая сейчас страшно переживает и места себе не находит. Вдруг Витя резко схватил Сильву за руку. Из-за угла послышался гром копыт и заливистое ржание. Громадный жеребец, покрытый железными пластинами, несся прямо на Сильву, и в этой узкой пешеходной улочке некуда было метнуться с пути животного. Сильва прижала детей к ближайшей стене, но конь, казалось, занимал собой все пространство и чуть ли не царапал латами старую штукатурку. Со съемочной площадки несся взбудораженный гул, лай мегафона, что, очевидно, еще больше пугало животное.

Сильва видела эту сцену как в замедленной съемке, будто режиссер уже снял свое кино и теперь листал кадр за кадром, рассказывая, как на площадке произошла трагедия. На деле же все это заняло не больше минуты. Вдруг девчонка вывернулась из Сильвиной хватки, сложила указательные и большие пальцы рук так, будто фотографировала лошадь.

– На пленку Konica снимаю я коника! Замри, коник! – крикнула Сашка.

И конь действительно встал как вкопанный, задрожал, звякая доспехами и спуская на узорчатые удила густую пену.

– Чик-чик! – Сашка сделала вид, что сфотографировала жеребца, и развернулась к перепуганной Сильве. – Чи-и-из! Чик-чик!

Маленькие руки Сашки дрожали, но она выглядела спокойной и собранной. Сильва только сейчас обратила внимание на наряд девчонки. Сарафан, когда-то розовый, измочаленный не стирками, а постоянной ноской. Короткий, как носила она сама в детстве, как носили все девочки в советских фильмах. Надо срочно переодеть эту Сашку во что-то чистое и по погоде. На ногах у девчонки блестели, точно глазированные ягодки, ярко-красные сандалии с узорами из дырочек, надетые как будто в первый раз.

– Спасибо, Сашка! – Витя подскочил к девчонке и обнял.

– Сашка-Спасашка. – Девчонка дернула плечами, мол, пустяки.

– Саша, ты могла серьезно пострадать! – выпалила Сильва и прижала к себе обоих детей.

Наконец многочисленные ассистенты во главе с запыхавшимся конюхом нагнали беглеца, тяжело вздымавшего бока. Конюх аккуратно снял с животного железную маску, погладил горячую морду, взялся за поводья и не спеша повел вдоль переулка: «Ну, ну, хороший мальчик!»

Сильва решила немедленно выбраться из этой части города. Купить Сашке одежду, накормить детей, найти Анатолия. Если верить детям, то ее Золотце каким-то чудом сбежало от маньячки, которая заманивает мальчиков в свою ужасную берлогу и там их губит. Да и Сашка вся в синяках и ссадинах. Обрати кто-то из посторонних на нее внимание, точно позвонил бы куда следует. По-хорошему и Сильва должна как можно скорее обратиться в полицию. Ее мама, например, именно так бы и сделала, и брат Димасик поступил бы так же. А вот Анатолий – нет, он привык разбираться с проблемами по-своему, быстро и эффективно. Поэтому Сильва решила сперва поговорить с мужем, а потом уже что-то решать.

По дороге в гостиницу – Сильва все-таки сориентировалась – троица остановилась у магазина, за стеклом которого стояла пара манекенов ростом с ребенка лет десяти-двенадцати. Яйцеобразными головами и тонкими шейками они были похожи на бесполых инопланетян, наряженных мальчиком и девочкой. Витя будто не понял, что мамина цель – новая одежда для Сашки, и стал канючить, что ему ничего уже не надо, даже несчастливые кроссовки уже как будто и счастливые, так что лучше скорее к отцу.

Магазин небольшой, но уютный, даже в Москве таких нет. Чтобы и стены были разрисованы какими-то мультяшными персонажами, и игрушки всюду, и на рейлах одежда не как попало висит, а по цветам. Сильва не стала спрашивать у Саши размер, прикинула на глаз футболку с Минни Маус, пуловер мятного цвета, голубые джинсы и кроссовки. В них будет удобнее, чем в кожаных сандалиях. Отправила Сашку примерять одежду за шторку. Витя хотел выйти подождать на улице, но мама строго запретила. Поэтому он со скучающим видом давал щелбаны манекену в голубом костюме, сбрасывая с него кепку и нахлобучивая снова.

– Красота спасет мир! – крикнула из-за шторки Сашка.

Сильва улыбнулась и спросила, можно ли посмотреть. Штора отодвинулась, и Сашка, еще более бледная в искусственном магазинном освещении, показалась третьим манекеном.

– Берем? Тебе нравится? – осторожно спросила Сильва.

Она не очень понимала, как правильно говорить с девочками. Имеет ли Сашка уже свои предпочтения (Витя в выборе одежды пока доверялся маме), не натянет ли обновки задом наперед (в магазинах Витя это дело тоже доверял маме, послушно подставлял голову, не лишая себя удовольствия кричать «Ухи! Ухи!», если горлышко оказывалось узким). А застежки-молнии? На новых джинсах они никогда не поддаются детским пальцам с первого раза. Но Сашка отлично справилась без посторонней помощи.

– А можно?

– Конечно! Мы за этим сюда и пришли.

– Вы – лучшайшая! – Девчонка крутанулась на месте и подмигнула своему отражению.

У кассы Сильва сообразила, что хорошо бы и белье прикупить для девочки, и, пока дети тискали желтую плюшевую собаку, выбрала несколько трусиков и носков, расплатилась за покупки, сперва было отказавшись от пакетов, мол, мы в новом сразу и пойдем. Белье сунула себе в рюкзак. Отжившие свое вязаный сарафан, серую майку и новенькие сандалии забрала из примерочной – пришлось все-таки взять пакет, мало ли, вдруг эта одежда понадобится для судебной экспертизы.

Анатолия в гостинице не было, сказали, бегает туда-сюда и спрашивает, не вернулся ли сын. И, судя по времени, должен вот-вот появиться. Ждать решили в ресторанчике прямо в здании отеля. Зальчик крошечный, тесный, кроме официантов, в зале никого, Сильва села так, чтобы видеть всех, кто входит в гостиницу. Дети поегозили и устроились напротив. Сильва заказала всем троим по яблочному соку, куриному бульону с яйцом и для детей что-то вроде котлет с картофельным пюре. Сашка озиралась с любопытством и что-то бормотала.

– А какую рифму можно подобрать к слову «котлета»? – вдруг спросила она, крутанув на шее нитку с крестиком.

– Не доета! – тут же ответил Витька и засмеялся, будто все у него было хорошо, будто его никто и не похищал, и не пугал.

– Вендетта, – сказала Сашка и покосилась на Сильву.

Сильва поняла, что это словечко – знак. Если есть дьявол, а географ точно дьявол, то спасти семью Платошиных может только потусторонняя сила, что таится в долгожителе-медведе, который вроде как на стороне Сильвы. И, кажется, в Сашке тоже что-то такое кроется: не стишком же она остановила обезумевшего жеребца.

Между тем диковатая девчонка успела применить вилку не по назначению.

– Ай! Больно! – Витька потирал красные точки на запястье.

– Саша! – Сильва окатила Сашку своим фирменным материнским неодобрением.

Но девочка не обратила на неодобрение никакого внимания: перед ней поставили тарелку с желтым, как мультяшная луна, картофельным пюре и ладненькой ароматной котлетой. Сашка набросилась на еду: обожглась картошкой, подышала раскрытым ртом, принялась, набирая воздуха полные щеки, дуть на горячее. Затем опять накинулась, скрежеща вилкой по тарелке и клацая ею о зубы. Швыркая, запивала горячее бульоном. Несколько официантов обернулись на Сашкино «пфхлю-у-у-у-пфхлю-у-у».

Сильва вспомнила сбивчивое описание стряпни, которой Джулия в хорошие дни кормила дочку, и не стала делать Сашке замечания. Она всем существом ждала Анатолия. Вот он ворвется в гостиницу, увидит Сильву, и сразу жизнь ее вернется в простую и веселую колею. Она пока еще немного злится на мужа за то, что он упустил и чуть не погубил их единственного ребенка. Но как только он появится, немедленно снова станет надеждой, опорой и всем-всем-всем.

Мама всегда выдавала Сильве заботу и внимание маленькими порциями, создавала у нее такой дефицит любви, что иногда Сильва чувствовала себя полностью разряженным электроприбором. И только от мамы, от тех крох, что ей перепадали, Сильва могла подзарядиться. Но так было до замужества. Теперь у нее случился дефицит Анатолия.

– Я умерла и попала в рай! – выпалила Сашка и, отодвинув тарелку, откинулась на спинку стула.

– Наелась? – Сильва не смогла сдержать улыбку.

– Нет! – быстро ответила Сашка и вытерла полупрозрачные усы в укропную крапинку тыльной стороной ладони. – Но вдруг у меня какая-нибудь белково-энергетическая недостаточность… Организм должен привыкнуть к новым условиям.

«Анатоленедостаточность, вот как это называется», – подумала Сильва, а вслух сказала:

– Ты права, лучше не переедать сейчас.

Вдруг Витька распахнул глаза и подскочил.

– Папка-а-а-а! – закричал, точно был на стадионе и его любимая команда забила гол.

Теперь и Сильва увидела мужа. Он сделал несколько быстрых шагов к ресторанчику и вдруг остановился. Закрыл ручищами пристыженное лицо. Сильва поняла все. Если она считала себя ужаснейшей матерью, то Анатолий гнобил и корил себя в разы сильнее. Сильва подбежала и крепко обхватила его большое тело. Анатолий не обнимал жену в ответ, а все стоял и громко дышал через нос, потом отнял ладони от лица, и Сильва встретила взгляд, полный отчаянья. Наверное, у него тоже развилась Сильва– и Котонедостаточность, и теперь он должен перевести дыхание, привыкнуть к новым условиям.

– Папа! – Витя повис на отце.

– Котяра, Котяра! – Анатолий гладил сына по голове, будто он не мальчишка, а правда кот.

Сильва подмигнула Сашке: та, наверное, никогда не знала своего отца, и если женщин она судит по своей матери, то как быть с мужчинами? Лицо Сашки, быстрое и острое, вдруг застыло, изменился и взгляд. Иногда так смотрят школьницы, не готовые к уроку, но уповающие на удачу. Сашка ждала, что скажет отец семейства.

– Ты куда девался, Кот? – Анатолий наконец изобразил что-то вроде улыбки. – Гулял сам по себе?

– Пап, виноват, – покаянно вздохнул Витя. – Поговорил с незнакомой теткой и даже пошел к ней домой…

– Ты ребенок, а ребенка обмануть несложно, даже такого умного, как ты, – успокаивала Сильва.

– Хорошо, что ты прилетела раньше, – Анатолий перевел синий взгляд с сына на жену. – Пойдемте в номер, там поговорим… и мне нужно проверить сейф.

Отель, в котором остановились Платошины, был не устаревший, когда хочется сменить номер или переехать в другую гостиницу, а по-хорошему старый: высокие потолки, на стенах медальоны с лепными амурчиками, паркетные полы, которые нет-нет да и скрипнут под целеустремленными шагами. На длинный коридор не хватало света десятка крохотных бра – он выглядел почти средневековым, что усугублялось вишневым цветом ковровой дорожки и мелким блеклым узором обоев, напоминающим мильфлёр старинных гобеленов.

– Сильва, кто эта девчонка? – Анатолий спросил так тихо, будто выронил слова на ковер и те тут же исчезли в густом ворсе.

– Это Саша, дочь той женщины, что увела нашего сына и заперла у себя в квартире. – Голос дрогнул, как ни старалась Сильва держаться при детях.

– Мы решили ей отомстить и украли ее ребенка? – спросил Анатолий, даже как будто на полном серьезе, и отворил дверь номера.

Комната светлая с тяжелыми желтыми гардинами на высоких окнах, две одноместные кровати. Витя побежал в туалет, там зашумела вода: мамина умница – первым делом мыть руки. Сашка осматривала номер, будто искала что-то конкретное. Может, она хочет позвонить домой? Или в полицию?

– Неужели у них нет? – Сашка коленями забралась на стол и продолжила досмотр стен. – Как это возможно?

– Чего нет? – Анатолий хмуро подбоченился.

– Радио! – прыгнув со стола в кресло, Сашка птичкой устроилась на подлокотнике, потянулась подбородком за шкаф. – Не-а! Ничего!

– А у меня есть! – радостно вскрикнула Сильва и полезла в рюкзак. – Я еще думала, брать – не брать.

Сильва подмигнула Анатолию, мол, ты пока сейф проверь, а сама выудила из рюкзака предмет, завернутый в несколько слоев бумаги. Протянула Сашке презент, из бокового кармана достала упаковку батареек.

– Это тебе, бери.

Сашка спрыгнула с подлокотника неоперившимся птенцом и уставилась на подарок, с упаковки батареек за ней ехидно наблюдал безумный заяц. Сильва развернула новехонький радиоприемник, вцепилась подушечками пальцев в спинку прибора, потянула крышку – сняла, защелкнула валетом две батарейки. Радио тут же благодарно зашуршало, забурчало, пробилась музыка.

– Панасоник! Айдиас фор лайф! – Сашка приняла подарок и, улыбаясь до ушей, стала крутить колесико в поисках станций. – А вы знаете, что даже у Ватикана есть радио?

Сильва пожала плечами и проследила взглядом за сыном. Витя вышел из ванной и уселся рядом с Сашкой с видом старшего брата. У Димасика тоже всегда была всезнающая физиономия, будто он старше не на пару лет, а на целую вечность. Будто застал родителей совсем юными и чуть ли не с ними наравне принимал решение, заводить ли им дочку, сестренку Димасику.

– Все на месте, как я и думал. – Анатолий положил руку на плечо Сильвы. – Надо отвезти девчонку домой, устроить разбор полетов ее мамаше и улетать отсюда.

– И безумная мамаша, конечно же, встретит девочку с распростертыми объятиями, а когда за нами закроется дверь, погладит ее по головке и даст молока с печеньем!

– А что ты предлагаешь? Похитить ее?

– Послушай, – Сильва тихонько вздохнула. – Эта женщина украла нашего сына, она пыталась его накормить какими-то таблетками, а еще ударила его! Сашка растет как Маугли.

– Не похожа она на Маугли. – Анатолий глянул на девчонку, потом снова на жену. – У нее документы хоть есть?

И по его смягчившемуся взгляду Сильва знала уже, как они поступят, знала, что Анатолий согласится оставить девчонку, даже увезти незаконно из страны, если понадобится. Она схватила мужа за ручищу, отвела в другой угол комнаты, хотя на деле до детей было всего пять шагов. Страшно оставлять их без присмотра – лучше пусть все слышат, чем снова потерять своего золотого мальчика. Шепотом на ухо она рассказала мужу про Джулию: у нее, похоже, умер сын, и теперь она ловит мальчишек на улице, запирает у себя, и, кажется, один такой несчастный умер тоже. Безумная баба куда-то утащила тело, наверное, просто закопала где-то в палисаднике. А ведь того ребенка ищут родители, сходят с ума, не могут нормально спать и есть.

Горячо убеждая мужа в своей правоте, Сильва боялась, что мимо их номера пройдет географ. Что он услышит? Треск и шипение радиоволн, русскую, литовскую и английскую речь из приемника, два детских смеха и саму Сильву, обвиняющую и умоляющую, чуть не плачущую: «А я с самого начала говорила. Я всегда знала! Географ нас вычислил! Нам надо бежать! Он не даст нам житья. Витю заберет, он ему зачем-то нужен, всегда был нужен! Эта девчонка, она не простая, сегодня она нас спасла, просто поверь мне. Она нам нужна. Мы должны ее забрать! Что нам делать? То, чего от нас не ждут: возвращаться домой. Нас защитят медведь и вот эта странная Сашка».

– Мам, пап, – Витя решительно подошел к родителям. – Давайте я залезу в квартиру к Джулии и заберу Сашкины документы.

– Усы, лапы и хвост – вот мои доку́менты, – засмеялась Сашка.

– Ты мне это дело брось, повадился по квартирам лазать! – строго сказал Анатолий, точно окатил сына ледяной водой.

– Как кур воровать, так это не повадился, – через губу процедил Витя и осекся.

– Кто кур воровал? – опешила Сильва.

– Никто. – Анатолий кивнул в сторону Сашки. – Даже если она правда нам пригодится, как мы ее увезем? Да нам на нее даже билет на самолет не продадут.

– Джулия эта – уголовница! – взвилась Сильва. – Она точно уморила ребенка. Ее лишат родительских прав. Нужно идти в полицию.

– Мы в чужой стране, – осторожно напомнил Анатолий. – Какая полиция? Все против нас может обернуться в любой момент.

– Давай тогда звонить Витасу… – Сильва с вызовом глянула на мужа. – Сколько мы с ним дел имели, ни разу не подвел и не кинул. И кажется, он так легко строит свой лихой бизнес, потому что у него кто-то есть в полиции. Я с ним встречусь и поговорю.

– Я сам позвоню и сам пойду на встречу, – твердо произнес Анатолий. – Ты останешься с детьми.

При жене Анатолий держал себя в руках, старался не пускать в голову кадры неслучившегося кошмара, но наедине с собой он все смотрел это страшное кино. Перед ним в воображении стояло живое лицо Кота, еще не умеющее скрывать или подделывать эмоции: как сын шел на разборки с Лехой, думая, что тот украл у него ботинки с золотом, – теперь оно замирало, делалось сначала восковым, а потом гипсовым, как у ангелочков с гостиничной лепнины. Руки, еще не окрепшие, будто ветки молодого дерева, оказывались бессильны в бою с циркачкой, которую Анатолий представлял почему-то бородатой женщиной, тягавшей гири и завязывающей узлы на кочерге. Она ударила Кота ложкой! Анатолий представил, что вместо ложки маньячка замахивается молотком, и сморгнул крупные слезы.

Своим внезапным звонком Анатолий, кажется, застал лабаса врасплох. Витас несколько раз переспросил, точно ли дело не касается бизнеса, и тут же назначил встречу в соседнем кафе. Пришел быстро, будто жил в этом же доме на втором этаже. Пара слов официантке, улыбка барменше, похожей на немку, кивок парочке в дальнем углу – вел себя расслабленно, как если бы это заведение было его собственностью, и этот город, и эта страна… На нем были ангорский свитер, какие обычно носят женщины, и темные джинсы, надставленные клетчатой тканью: лабас был выше Анатолия, под два метра ростом, понятно, что на таких обычно не шьют штанов.

Анатолий повторил Витасу все, что ранее обсудил с женой. Лабас отреагировал на удивление живо. Его серые литовские глаза выражали сострадание – и еще что-то трудноуловимое. Анатолий даже подумал, не терял ли сам лабас ребенка. Если да, эта история сейчас режет его по живому.

Витас сказал, что все решит, что Анатолий обратился по адресу, и отошел позвонить. Телефонный аппарат невиданно яркой пластмассы был закреплен на стене рядом с барной стойкой. Длинный палец лабаса настучал на кнопках номер, а потом стал накручивать и распускать спираль провода. Разговор шел по-литовски. Анатолий мог только гадать по лицу Витаса, как развивается ситуация. Лабас морщил гладкий лоб, дергал острым плечом. Потом вдруг сорвал резинку с хвостика белых волос и заговорил громче. Наконец успокоился и попрощался. Трубку повесил аккуратно под внимательным взглядом барменши. Возможно, Витас звонил отсюда часто и на эмоциях с треском бил трубкой по рычагам. Барменше это, конечно, не нравилось.

– Есть хорошие новости. – Витас кое-как уселся на маленьком стульчике напротив Анатолия и сделал вдох сквозь зубы, точно затянулся сигаретой. – Два нераскрытых дела с потерянными мальчиками действительно существуют… Твой сын сможет показать улицу и дом, где его держали взаперти?

Анатолий нахмурился, ему совсем не хотелось, чтобы Кота привлекали к расследованию.

– А без этого никак нельзя? – буркнул он.

– Полиция должна обнаружить тела, – рассудительно парировал Витас. – И если подозреваемая действительно где-то закопала детей, придется ее допросить.

– Да парень мой бежал из этого страшного места сломя голову, – вспылил Анатолий. – Как он мог запомнить дорогу, да еще и в чужом городе? В ваших переулках кто угодно заплутает.

– Ну, переулков не так уж много. Старый Вильнюс совсем не велик по площади. Если мальчик опишет дом, даст какие-то приметы, полиция выйдет на подозреваемую быстро. Да и не мог он опять-таки далеко уйти от гостиницы в день похищения.

– Тогда только в моем присутствии, – отрезал Анатолий. – Я его не отпущу ни на шаг от себя.

– Хорошо, хорошо, – Витас выставил перед собой обе бледные ладони. – Как скажете. Полиция заинтересована в сотрудничестве.

Так ничего и не заказав у немки, но оставив чаевые, Анатолий с Витасом прошли пешком до гостиницы.

Витас сказал, что парк редко посещают в будние дни и о нем почти не упоминают в путеводителях. И всё же, как только следственная бригада оказалась в парке, несколько офицеров расставили барьеры и конусы, чтобы перекрыть главный вход. Аллея, посыпанная какой-то рыжей хрустящей крошкой, была обсажена молодыми кривоватыми липами, впереди горбился замшелый каменный мостик. Джулия шагала тяжело. Ее с двух сторон контролировали полицейские в темно-синей униформе, на их плечах блестели серебристые значки с гербом полиции Литвы. Массивные черные ботинки конвоиров были похожи на рокерские сапоги Кота, которые купили перед отъездом в Литву.

Иногда Джулию била крупная дрожь, тело ее неестественно тряслось, казалось, только вязаная одежда удерживает эти куски мяса на костях. Она шла по узкой тропинке, иногда оборачивалась и сверлила Анатолия безумным взглядом. В какой-то момент даже остановилась и зыркнула на Платошина-старшего с вызовом. Витас гаркнул что-то на литовском, и Джулия, подталкиваемая полицейскими, заковыляла дальше. Лабас поравнялся с Анатолием и пошел рядом, будто тоже конвоир. Анатолий, сам не понимая почему, напросился присутствовать при эксгумации тел, и дядя Витаса, большой полицейский чин, нехотя разрешил, но поручил племяннику сопровождать русского свидетеля.

Метров через сто процессия свернула с аллеи и двинулась дальше по тропинке, мощенной скользким булыжником. Деревья сделались выше, трава сочнее, и вокруг, несмотря на середину дня, сгустился особенный кладбищенский сумрак. Только иногда сквозь кроны пробивался солнечный луч, бликуя на плечах полицейских, на полированных табличках с именем и званием, пришитых над карманами. Иногда у кого-то из полицейских срабатывала рация, и после очередного треска и литовских слов Витас сообщил Анатолию, что с северной стороны парка подъехали судмедэксперты.

Впереди открылась крошечная поляна, не очень ухоженная, заросшая мелкими белыми цветами. Посреди поляны возвышался дуб. Кора его напоминала старую медвежью шкуру. Джулия повела полными плечами, стряхнула конвоиров и сделала несколько шагов по густой некошеной траве.

– Здесь! – она притопнула.

Полицейские достали ленту и стали разматывать ее вокруг полянки. Самый юный (Анатолий решил, что это стажер) вбивал в землю металлические стойки и натягивал ленту между ними. Получился четкий периметр, запретный для посторонних. Стажер и еще двое полицейских направились к ближайшим аллеям, чтобы не пропускать любопытных прохожих, которых, правда, было немного, к месту эксгумации.

– Пожалуйста, пройдите по другой дорожке, – слышались сквозь заросли мягкие голоса с твердым акцентом.

Тем временем трое дюжих полицейских взялись за лопаты. Зачавкала отбрасываемая в сторону мягкая почва. Сырые комья шлепались в кучу со звуком, с каким в столовке Штормового накладывали пюре.

Анатолий в любую минуту мог уйти, но что-то его удерживало. Это было не любопытство, а какой-то животный страх перед этой женщиной, у которой, казалось, начала расти борода, будто реальность смешалась с тем воображаемым кино. Анатолий хотел убедиться, что эту страшную циркачку действительно посадят, иначе ему предстоит бояться за сына всю жизнь. А еще было что-то не очень приличное, немилосердное, эгоистичное – Анатолия потряхивало от мысли: «Слава богу, это случилось не с моей семьей».

Полицейские заглубились в черную грязь всего-то на полметра. Но их форменные ботинки, до того тускло сиявшие, теперь были обмазаны словно загустевшей черной кровью.

– Есть, нашли! – оглушительно крикнул один по-русски.

По тропинке подошли двое, мужчина и женщина, заставившие Анатолия вспомнить сериал «Секретные материалы», который он смотрел вполглаза, засыпая после трудного дня. Но это, судя по всему, были никакие не агенты ФБР, а здешние судмедэксперты. Литовская Скалли несла металлический чемоданчик. Лабас Малдер на ходу расчехлял цифровую камеру. Полицейские вылезли из ямы, и криминалисты, со щелканьем натянув латексные перчатки, приступили к своей работе. Мужчина сначала снимал общие планы, фиксируя, как казалось Анатолию, совершенно не относящиеся к делу детали вроде мощеной дорожки, мозолистых корней дуба, все приближаясь и приближаясь к яме. После того как он отснял грязный сверток из полуистлевшей простыни, полицейские, осторожно держа за углы, перенесли этот саван на расстеленную рядом пленку. Когда вспороли пропитанную чем-то черным ткань, показалось осунувшееся личико, слежавшиеся темные волосы, остатки клетчатой рубашки, бледная и неподвижная маленькая рука.

Анатолий следил за фотографом и будто видел эксгумацию его глазами. Вспышка! В детской ладони какой-то предмет, что-то оранжевое, не мандарин же? Вспышка, вспышка! Анатолий задержал дыхание. Скалли вздохнула, достала набор линеек из чемоданчика. Что она ими собралась мерить? Вспышка! Из ямы извлекли второй скорбный сверток. Совсем плоский и насквозь пропитанный тошнотворной гнилью. Второй трупик уже не был похож на живого ребенка. Из-под остатков расползшегося свитера выпирали ребра, а сверху все было посыпано заскорузлыми леденцами.

– Вялняс![4] – выругался Витас и посмотрел на циркачку. – Ты понимаешь, что натворила?

Казалось, Джулия маленьких покойников совсем не узнает. Она посмотрела на лабаса удивленно, затем равнодушно пожала плечами и запела какую-то колыбельную на литовском. Она улыбалась, мурлыча «А-а-а-а лю-ю-ю-ли…» – и на ее толстом лице не было ни тени раскаяния. Старший офицер сделал знак лабасу в форме, и тот, осторожно поддерживая за руки, повлек циркачку к машине. Она не сопротивлялась, продолжая улыбаться и напевать что-то себе под нос.

Малдер фиксировал каждую деталь: положение тел, состояние одежды. Скалли пинцетом извлекала то, что, по-видимому, станет вещдоками, осматривала их, запечатывала в пакеты, что-то замеряла своими линейками. Разжала мертвому мальчику пальцы и извлекла оранжевое яйцо от киндер-сюрприза. Вспышка! Поднесла к уху, как это делали в рекламе и взрослые, и дети, потрясла. Анатолий прекрасно знал этот жест, но не из рекламы, а от Кота.

Когда в Штормовом лил дождь, не абы какой, а дня на два-три, ручей от сопки Золоторудки вспухал, а Кот потирал ладони и начинал температурить от предвкушения. Еще через два-три дня, когда вода спадала, Кот шел на дело с пластиковым яйцом от киндера и Сильвиным пинцетом для бровей. Крупинки золота, оставленные большой водой на камнях, будто только Витиного зоркого глаза и ждали. В хорошие дни он набирал больше половины яйца и, приходя домой, делал ровно такой жест, как литовская Скалли. На охоту за самородками Кот брал с собой и других детей. В цветастых курточках, они пестрой толпой заваливались в магазин и важно, как взрослые в день зарплаты, обменивали золото на все на свете: молочную колбасу, заветренные апельсины, чипсы, игрушки, одежду… Взрослые об этом «детском» бизнесе знали, но не считали нужным вмешиваться: во-первых, экономия на карманных расходах, во-вторых, ребенок делом занят.

Леденец звякнул о металлический контейнер… Скалли ощипывала пинцетом второй трупик. Вспышка! Анатолий, не в силах больше смотреть этот оживший сериал, нырнул под ограждение и пошел прочь. За ним, пожав плечами, рванул Витас.