– Кот, дуешься на меня? – спросил Платошин-старший, не сводя глаз с дороги.

Витя молчал. Платошин-старший понял, что пацан обиделся. Он сбавил скорость и посмотрел на сына. Кот сидел с застывшим, будто кукольным, лицом. Совсем стал бледненький, не подпитывает его земля средней полосы, нет здесь золотых жил, золотых корней.

– Понимаешь, он мой брат двоюродный, и вот у меня все есть, а у него ничего.

– А что все у тебя есть? – спросил Витя не по-детски строго.

– Ну, учеба легко давалась, опять же работа, маму твою встретил, сын вон какой вырос. – Платошин неловко потрепал сына по вихрам. – А у Лехи ничего.

– Соня у дяди Леши есть, – возразил Витя, приглаживая двумя ладонями русые пряди.

– Да уйдет она, с дядей Лешей невозможно долго быть, как прокляли…

– Папа, – Витя помолчал, будто хотел о чем-то попросить, точно набирался смелости. – Так он правда убил кого-то?

Платошин-старший хмурился на дорогу, подбирая слова для сына. Они впервые говорили на равных, не хотелось ни сюсюкать, ни грубить.

– Он физруком работал, все его любили! Для школоты был как старший друг, а потом одного ученика взял с собой на охоту и там пристрелил.

– За что? – спросил Витя, делая вид, что ему не очень-то интересно.

– Да не специально он! Привиделся ему вместо пацана козел горный с глазами дьявола. Говорит, что рванула на него нечисть, и не выстрели он, тот проткнул бы его рогами, – Платошин-старший криво усмехнулся, – в общем, залил шары с утра пораньше и словил белочку прямо в лесу. Мы его отмазали, как смогли, но из Штормового дяде Леше пришлось уехать навсегда.

Вите, конечно, было интересно, что это за пацан, какой школьный предмет он любил больше остальных, остались ли у него братья и сестры. А может, Витя с ними играл в Штормовом. Но вопросов он задавать не стал, смотрел в окно, время от времени выкусывал заусенцы. Анатолий поглядывал на сына и улыбался. Сильва очень боялась, что у Вити будет ее горбинка, которая всегда портила жене настроение перед зеркалом. Внимательно всматривалась в младенческое личико с носом-пипкой. «Хоть бы не выросла!» – вздыхала Сильва, поглаживая пальцем мягонькую переносицу, и смотрела так сосредоточенно, как сейчас Витя глядит перед собой.

Платошин-старший не заметил, как набрал скорость. Он крепко держал руль и давил на газ. Старался не пускать в сознание тревожные картинки из прошлого. Вообще, Платошин-старший любил проводить время с сыном. Сначала он брал Платошина-младшего с собой на рыбалку – в перешитой из плаща Сильвы курточке и в москитке тот был похож на маленькое привидение, потом они вместе в гараже мастерили из жести игрушечный мотоцикл, потом ремонтировали настоящий, а когда у пацана открылся талант… В то время Платошин-старший и несколько его друзей из Хабаровска решили добывать золото под присмотром государства и сдавать его в шлихообогатительную установку. Организовались в старательскую артель, в складчину купили старый, но крепкий уазик, снаряжение и лотки для промывки шлиха, начали работу.

Одни старатели свято верили нюхачам. Другое дело, что обычно это были мужики-маркшейдеры. У тех помимо чуйки на золото было полно приборов всяких: самодельные металлоискатели для самородков, трубки со шприцами, чтобы близко рассматривать речное дно и вытягивать золотой песок. Если с нюхачами не водишь дружбу, можешь не упираться, ничего не найдешь. Другие называли «везунчиков» просто хорошими геологами.

Платошин не ладил как раз с таким мужиком по кличке Свирепый. Бугристая его морда с шерстью, подъетой молью, вместо бороды скривилась, когда тот обнаружил, что Платошин взял с собой в тайгу мальчишку. Полюбовался, как Платошины разгружают в распадке линялый уазик, бросил сквозь золотые зубы, как плевок: «Удачи». И двинул со своей бригадой вверх по ручью. Это значило, что можно разворачиваться, золота сегодня не будет.

Но Витя весь светился! Напрасно Платошин опасался, что будет нянькой, что мелкого за час сожрут комары, что тайга не место для детей. Опережая отца, Витя скакал по черным камням, жадно вглядывался в бурный прозрачный поток, иногда вставал как вкопанный, а то вдруг вбрасывал ручонки в ледяную воду, будто ловил хариуса. С третьей такой попытки Витя показал отцу на покрасневшей ладошке самородок величиной с его недавно выпавший молочный зубик. Физиономия пацана при этом излучала свет, будто лампочка молочного стекла. Буквально за пару часов мальчишка выудил и выкопал еще с десяток самородков, в его повадках появилось что-то животное: так собака идет на дичь.

– Здесь много! – вдруг воскликнул он и принялся снимать золотые бородавки с перевернутого камня.

Платошин-старший поспешно развернул лоток, черпнул, промыл, золотой песок лег в лотке сплошным слоем. Улов в тот день был невероятный. Платошин-старший даже испугался, еле уговорил пацана вернуться к машине, увез его домой, и все пятьдесят километров пути мальчишка катал на ладони самородки, будто придумывал какую-то новую игру. В тот же день Платошин вернулся к ручью, но прежней добычи не было даже близко.

В следующий раз Кот нашел золота еще больше. Платошин-старший только успевал ходить за сыном и спрашивать: хорошо тебе здесь, а здесь хорошо? Слух о необычайном фарте быстро разошелся по поселку. Мужики стали подшучивать, а точно малой его сын, а не нюхача. Сильве такие шутки не нравились. Особенно от скалозубого Свирепого.

Сильный и злой мужик стал коситься на Платошина-старшего, на Сильву, на Кота. Останавливал, бывало, посреди улицы, хватал за рукав, задавал вопросы. Иногда зачем-то стоял под окнами, палил одну за другой едкие папиросы, качался с пятки на носок. И однажды все-таки зашел в дом. Вынул из-за пазухи бутылку беленькой, грохнул ею об стол, выложил кулаки. Кот, катавший по полу жестяной мотоцикл, вежливо поздоровался с дяденькой и устроил громкое столкновение мотоцикла с плинтусом. Сильва подхватила сына на руки и быстро унесла за занавеску.

У Платошина-старшего не было никакого настроения выпивать со Свирепым, но из вежливости выставил рюмки, нехитрую закусь. Свирепый зубами сорвал жестяную пробку, налил стопки с горбом, так что Платошин-старший, чокаясь с гостем, облил себе пальцы. Свирепый разом опрокинул горючее в пасть, занюхал бородой, сжевал холодную картофелину и уставился на Платошина-старшего покрасневшими глазами.

– Слышь, одолжи пацана, – проговорил он зло. – Из тебя-то старатель хреновый. А я твоего щенка обучу, волком будет. Процент отстегну, не обижу.

Сильва, перемывавшая в тазике посуду от ужина, бросила свое занятие, поспешно вытерла руки и нависла над столом.

– Витя не щенок тебе! – выкрикнула она в морду незваному гостю. – Расселся тут, уходи давай из нашего дома, раз мы такие хреновые!

Платошин-старший встал, приобнял жену и почувствовал, как Сильву трясет.

– Свирепый, ты палку-то не перегибай, – сказал Анатолий спокойно и серьезно. – Заходи в другой раз и с нормальными просьбами.

– Не дашь, значит… а другого раза не будет!

Свирепый вскочил, опрокинув стул, схватил недопитую водку и тяжело зашагал в сени. Саданул дверью так, что с гвоздей попадали алюминиевые ковши.

Дни шли теплые и прибыльные. Кот рос крепким пацаном и нюхачом, которому не было равных. В поселке уже никто не сомневался в его таланте, одни смотрели на мальчонку как на чудо, другие с опаской. Но и те и другие не смели заговорить с ним, как будто побаивались его прозрачных глаз, сканирующих мерзлую землю на предмет драгметаллов. Даже Свирепый и то следил за пацаном украдкой. Будто какая-то сила не подпускала его к золотому мальчику.

В Штормовом не было детского сада. Его заменяли старухи, отсидевшие преступницы или жены осужденных, которые однажды бросили все, чтобы поехать за мужьями. Серые лица, словно перенявшие свой цвет у тюремных стен, сутулость, мелкие шажки: они все походили друг на друга и держались особняком. Некоторые жили по двое и менялись выцветшей одежей. Старухи были необщительны, разговоров с посторонними не вели. Казалось, их объединяет какая-то тайна, которую они унесут в мерзлую могилу.

Такой была Бабо, бездетная, опрятная, готовая присматривать за чужими отпрысками, пока родители добывают золото на руднике или, как в случае с Сильвой, тягают стопки книг из школы в библиотеку и обратно. Бабо от остальных женщин отличала буквально стерильная чистота дома. Она смешивала соду с тертым хозяйственным мылом и хлоркой, заливала водой, настаивала средство и проходилась тряпкой, вымоченной в этом растворе, по всем поверхностям, даже по дереву. От этого вся обстановка казалась выцветшей. Яркими пятнами белели лишь накрахмаленные салфетки: на комоде, на подушках, на изголовьях кресел.

Лето перед школой Витя провел у Бабо. Старуха его любила, кормила сушеными яблоками, учила играть в шашки и шахматы, вязала ему носки и варежки – как она утверждала, из шерсти мамонта – и все приговаривала скрипучим протяжным голосом сказительницы: «Вот бы у меня был такой внучек».

И в один прекрасный день в поселок приехал новый школьный учитель, географ. По обычаю весь Штормовой собрался встречать новенького у его дома: длинного барака на четырех хозяев. Кто-то принес кастрюли и чашки, кто-то выделил утюг и кочергу, от родительского комитета притащили узкую кровать, красные ватные одеяла, два комплекта нового постельного белья. Прежние жильцы, якуты Степан и Аяна, заработали свое и, соблазнившись фруктами, спеющими прямо на ветках, улетели в Краснодар. В поселке посмеивались: кто же будет греть постель географу? Все знали, что Аяна с мужем чтили традиции и, если у них останавливался с ночевкой гость, женщина первой ложилась под одеяло, холодное, как снег, и отдавала постели свое тепло. А потом, если путник пожелает, по-женски его ублажала.

Высокий, смуглый с черными волосами, похожий на дерево, опаленное молнией, географ принимал дары с непроницаемым лицом. Он был худым, но при этом имел живот, который при виде сбоку казался беременным, месяце на пятом-шестом. Местные уважительно жали руку учителю и заглядывали в желтые светофорные глаза. Альберт Эдуардович кривил сиреневую улыбку и демонстрировал клычок.

Вскоре по поселку разнеслась удивительная новость: географ оказался сыном Бабо, которая часто жаловалась, что бог не дал ей деток, как она ни просила, как ни молилась перед тусклыми бумажными иконками, привезенными кем-то из соседей с Большой земли. Рассказывала, что застудила все свое женское нутро.

Платошины, узнав про взрослого сынка, напряглись, но отказываться от домашнего детского сада не спешили. Мало ли, какие обиды могли быть между бывшей зэчкой и сыном – прошлое в этих местах обычно не обсуждали.

Сильве географ сразу не понравился. Однажды она пораньше закрыла библиотеку – за целый день ни одного книгочея – и пришла за Котом. По двору, как цыплята, бегала малышня, а Кот, сосредоточенный и отрешенный, медленно ходил вдоль забора. Сильва тогда впервые увидела сына «в действии». Может, еще и это ее впечатлило и напугало так, кто знает.

Витюша не обращал внимания ни на маму, ни на ее авоську, откуда выглядывали две банки сгущенки. Вдруг остановился, будто по сигналу, присел и запустил в землю белые пальчики, точно корешки молодого дерева. Что-то выкопал, принялся рассматривать и, кажется, совсем не дышал. А главное – лицо! Таким счастливым Сильва еще не видела сына за всю его короткую, но все же радостную жизнь.

За Витиным занятием наблюдала не только Сильва. Альберт Эдуардович, будто стервятник, нарезал круги по двору и не отрывал желтых горящих глаз от золотоискателя. Потом он подошел к мальчику, присел перед ним на корточки и протянул узкую бледную ладонь. Сильва ежилась и теряла волю, не могла заставить себя окликнуть сына и увести его отсюда. Так и стояла столбом. А Витя вскинул светлые бровки, засмеялся звонко и положил на ладонь географа свою находку. И чем громче смеялся Витя, излучая теплый свет, тем темнее становился географ, или Сильве так казалось. Его неприятно длинные пальцы щупали и терли маленький самородок. Наконец Сильва смогла шагнуть к сыну и притушить его свечение своими объятиями. Мальчик как будто переключился и стал обычным ребенком. Альберт Эдуардович равнодушно вернул Вите комочек золота и удалился. Сильва потом клялась, что видела дьявола.

Одной этой иллюзии было недостаточно, чтобы семья уехала из Штормового навсегда. Но впечатления Сильвы совпали с тем, что двоюродный брат мужа Леха наговорил усталому и циничному милицейскому следаку. Честно говоря, в историю с дьяволом в облике козла, что привиделся ему вместо угрюмого подростка, верил только один человек – Сильва…

Комсомольская организация Штормового состояла из пятидесяти трех человек, из них четверть – совсем юные мамочки, остальные – старшеклассники и тяжело работающие на прииске мужики. Сильве пришлось, как она ни отнекивалась, войти в комитет комсомола. Ей, как образованной москвичке, поручили культмассовый сектор. Причем на нее легла обязанность организовывать досуг не только комсомольцев, но и всех жителей поселка.

Клубом заведовала семидесятилетняя, гнутая, как клюка, Анастасия Николаевна: похоже, пока Сильва не отпустила на пенсию милейшую Феодору Петровну, которая нет-нет да и приходила в библиотеку подышать книжной пылью, вся местная культурная жизнь держалась на старухах. Кружки в клубе (декламации, спортивная аэробика, изостудия, рукопашный бой) вели дилетанты на общественных началах. Штат состоял из вечно сердитой заведующей, больше похожей не на руководителя, а на домового; из режиссера народного театра, сильно пьющего громогласного мужчины, сбежавшего в Штормовой от жены, и сторожа деда Викентия, снедаемого болячками, но свой охотничий карабин державшего в узловатых руках крепко.

Сильва составляла расписание кружков, организовывала транспорт, чтобы дважды в месяц встречать киномеханика: новые фильмы ждали всем поселком. Команды ГОКа каждый квартал играли в КВН с неизменными шутками про золотодобычу и холод. Народный театр репетировал по воскресеньям, и Сильва сбивалась с ног, чтобы обеспечить реквизитом и костюмами очередную постановку Островского. Костюмы театр заказывал бывшим зэчкам. На их изготовление шли старые шторки, списанные занавесы из клуба и школьного актового зала. Иногда жены и мамы артистов жертвовали поеденные молью отрезы.

По субботам в клубе устраивались танцы под катушечный магнитофон – бобины комсомольцы привозили из отпусков с Большой земли. Сильва любила танцевать и не пропускала ни одной дискотеки, оправдываясь тем, что это входит в ее обязанности.

Приближался сентябрь, Вите предстояло идти в первый класс. По случаю нового учебного года комитет комсомола, заручившись поддержкой и клуба, и педагогического коллектива, затеял большой концерт. Обычно дети не допускались на взрослые представления, шныряли около ДК, заглядывали в окна, но в тот праздник школьники, от первоклашек до десятиклассников, пришли в клуб вместе с родителями.

Актовый зал быстро заполнялся. Сильва поручила Витю принарядившейся Бабо, обычно сторонившейся людей, но на этот раз торжественно севшей в первом ряду. Сегодня бывшая зэчка имела на это право. Гвоздем программы значилось выступление иллюзиониста, и им был не кто иной, как ее сынок-географ.

Хлопот у Сильвы оказался полон рот. На ходу она поздоровалась с Феодорой Петровной, державшей за руку внука, забавного якутенка Ухханчика. Витя уже махал приятелю с первого ряда, и Феодора Петровна, поблескивая гранеными сережками, стала проталкиваться к сцене, поминутно извиняясь и раскланиваясь.

В тесной гримерке было не протолкнуться. Почему-то не доставили вовремя косоворотки для балалаечников и медвежью шкуру для танцевальной сценки. Пианино так и не настроили. А главное, опаздывал географ, номер его шел в программе предпоследним, но он даже ни разу не явился на репетицию и не сообщил про реквизит. Сильва не любила неопределенности во время важных мероприятий. Охваченная беспокойством, она вышла на крыльцо. Слава Богу, географ здесь. Разговаривает о чем-то с дедом Викентием. И старикан чуть не лезет к желтоглазому целоваться. Желая поторопить артиста, Сильва осторожно приблизилась.

– Вот спасибочки, – бормотал дед Викентий, разворачивая газетный сверток. – Вот помог так помог. И обезболивающего, гляди, достал, четыре пачки. Добрый ты человек! Дак сколько я тебе должен?

– Ничего, дедушка, ты мне не должен, ни единого рубля, – ласково отвечал географ, что было для него совершенно необычно. – Ты не стесняйся, заказывай, чего тебе надо, я вот на неделе тебе еще и колбаски подброшу копченой.

– Так давешнюю палку еще не съел! – восклицал дед Викентий, а сам весь так и лучился.

Сильва знала от людей, что географ, нелюдимый и желчный, почему-то опекает старого сторожа пуще Бабо. Говорят, даже достал старикану его любимые папиросы «Богатырь», которые перестали выпускать, настоящий арбуз и коньяк «Наполеон». Половину арбуза сторож вынес детям, что околачивались вокруг ДК, половину, видно, съел сам. А коньяк цедил в одного по три капли, от души полируя пойлом, купленным по талонам.

– Альберт Эдуардович! – окликнула географа Сильва. – А я уж волновалась, вам пора за кулисы. А реквизит ваш где? Может, мне кого из комитета позвать, чтобы помогли дотащить?

Географ медленно повернулся к Сильве, и той показалось, что фокусник уже в гриме: губы толстые и ярко-лиловые, желтые глаза подведены темнотой.

– А зря волновались, – ответил географ неожиданно легкомысленно. – Все мое уже в клубе, так что спокойно смотрите концерт.

Дед Викентий нежно обнимал газетный сверток, в котором кроме таблеток нашлась еще и бутылочка чего-то крепкого, плоская, с золотыми наклейками. Вот ведь мир не без добрых людей. И вроде он всего-навсего сторож, этому образованному представительному мужчине совсем никто, а вот же, заботится. Родных детей у старика Викентия не случилось, да и не всякий сын так опекает престарелого отца. Как же хорошо, тепло на душе. А эти поселковые, замечая опеку географа, все вскидывают брови да выспрашивают, что их связывает, старого хрыча и молодого школьного учителя.

Викентий не знал ответа, но считал, что доброта – это по-людски. Надо друг о друге иметь попечение, особенно о слабых или больных. Встретился однажды такой болящий старику Викентию на жизненной дороге, и до сих пор он радуется, что не бросил того парня, позволил бедняге помереть от хвори, а не от обиды на людей.

Викентию тогда было лет двадцать. Работал в плотницкой бригаде: строил промывочные приборы, а в выходные отправлялся на охоту. Тогда голодновато жили. Если сам мяса не добудешь, ешь пустую кашу да луковицей закусывай. Старая однозарядная фроловка годилась на куропаток да глухарей, и птиц Викентий добывал немало. Мечтал, конечно, завалить лося, заготовить мясо на целую зиму, да слабоват дробовик на такого могучего красавца. Зимой зайцев брал. В ту зиму, когда все произошло, заячьих следов на снегу было густо. Уже три тушки приятно тяжелели в заплечном мешке. Викентий собрался было поворачивать лыжи к дому, немного постоял, глядя на белую заснеженную пустоту реки Колымы, как вдруг между четырьмя соснами заметил умело укрытый охотничий домик. Маленькое окно было забито толстыми сучьями, а между ними мерцало какое-то свечение, керосинка, что ль, горит внутри?

Тропинка к хижине была запорошена, что странно. Ни пурги, ни поземки не было в последнее время, погода стояла тихая. Значит, тот, кто в домике, несколько дней не выходил на белый свет. Викентий шагал медленно, понимал, что это может быть опасно: вдруг внутри охотник. Примет его в сумерках за зверя и пальнет. Или вовсе не охотник, а беглый зэк – они регулярно носят дрова из леса в лагерь для отопления конторы и столовой. Хотя кто побежит зимой… Может, какой шаман тут прячется – таких, с «религиозными предрассудками», коммунисты не жалуют.

Подбираясь все ближе к окошку, Викентий уже понимал: тот, кто внутри, нуждается в помощи. Сквозь прутья он разглядел страшную физиономию, освещенную оранжевым огнем керосинки: один глаз блестит щелочкой, на месте другого гнойная рана, нос провалился, лоб и щеки неестественно вздуты, губы – два черных шматка мяса. Сначала Викентий решил, что несчастный обморожен, и хотел войти в хижину, чтобы осмотреть, дать спирту, но что-то его остановило. Еще раз присмотрелся. По этим комкам плоти на месте лица сложно было определить возраст больного, но по руке, лежавшей на столе, какой-то совсем юной, по острым, будто надломленным, плечам стало понятно, что в хижине прячется не зэк, не беглец, а буквально вчерашний школьник.

Викентий слышал истории о целых семьях прокаженных, но думал, что это все местные байки, которые, может, шаманы и распространяют. Покричал в окошко. Больной сперва дернулся, затем вскочил, но к окошку не пошел, мычал оттуда, где стоял. Викентий разобрал: парня выгнали из соседнего села, обнаружив первые признаки заразы. До ближайшего лепрозория пешком не дойти, а ехать не на чем. Кто бы согласился подвезти прокаженного? Того гляди сам заболеешь. Голос парня напоминал то коровьи взмыки, то блеяние козы. Он много дней бродил по тайге, потерял шапку, одну рукавицу, мерзлой рукой все щупал лицо, превращавшееся в отвратительные мягкие бугры. Наконец, полуослепший, набрел на эту хижину и решил, что здесь и умрет, но все никак не умиралось. Нашел внутри дрова и мешок окаменевших сухарей. Молодость брала свое, он жамкал теплую тюрю и встречал все новые и новые рассветы.

На следующее утро Викентий приволок к хижине из дома подушку, набитую сухой травой, и ватное одеяло. Хлебный паек, кусок рыбы и крупу. Развел костер, сварил похлебку в походной кастрюльке, сам поел и отлил больному в баклажку, крикнув в окно, что, мол, покушай парень, держись, бывают чудеса. Долго он так ходил. Всю зиму. В окно специально не заглядывал, просто протирал посудину снегом и ставил под дверь уже с едой. А однажды не выдержал: так хотелось верить, что паренек идет на поправку. Оторвал толстую ветку от оконной рамы. Парень сидел на скамейке с голым торсом, точно проходил сам у себя медосмотр, весь покрытый черными вздутыми пятнами. В скрюченных пальцах он кое-как удерживал охотничий нож, острием его ковырял жуткие опухоли, и из них вытекала черная, как деготь, кровь. Что-то услышав, он обернулся к окну: в лице его уже не оставалось ничего человеческого. Вместо щеки висела какая-то лиловая гроздь, единственный глаз сверкал желтизной. Заметив Викентия, парень издал надсадное сиплое шипение.

Похлебка в тот день осталась нетронутой, и на следующее утро в хижине никто уже печь не топил. Викентий решил, что парень ушел. Он хотел было сжечь хижину, да подумал, что на таком морозе зараза не выживет. Но на всякий случай нет-нет да и наведывался к тем четырем соснам. Продолжал охотиться. Пару раз мелькнул перед ним черный свалявшийся бок какого-то крупного зверя, но Викентий стрелять не стал, калибр не тот.

То страшное лицо, перекошенное унижением, он помнил, как сейчас. Жалко парня, не спасла его горячая похлебка, все надеялся Викентий, что встретился больному сильный шаман, порычал горлом, попрыгал с бубном… Впрочем, во всю эту чертовщину советскому человеку верить не полагалось. Но всякий раз, думая о несчастном, Викентий хотел сделать какое-нибудь доброе дело. Ведь это по-человечески, правда! Внезапно решил не идти на концерт, а отправиться к подруге Феодоре, помочь по хозяйству. Задумал Викентий смастерить для нее теплицу – никаких пенсий не хватит покупать в этих краях свежие овощи.

Когда Сильва пробралась в переполненный зал, концерт уже шел. Альбина Николаевна, преподавательница литературы, в нарядной шали поверх шерстяного платья декламировала стихи собственного сочинения. Покачивалась из стороны в сторону, будто старалась равномерно выпускать поэзию наружу: строчку налево, строчку направо. Прическа поэтессы в виде большого войлочного шара держалась на множестве шпилек и напоминала не то игольницу, не то вязальный клубок. Потом три балалаечника бренчали с лихостью «Калинку-малинку» и какую-то плясовую. На двоих красовались вышитые крестиком рубахи, третий выступал в обычном пиджаке: видимо, еще одна косоворотка так и не нашлась.

Затем на сцену выскочили девчонки из танцевального кружка в ситцевых платьицах, обшитых капроновыми лентами. Они скакали на жердочках, на которых болтались оленьи головы из папье-маше. Девочки сделали несколько кругов под веселую пьеску, извлекаемую из расстроенного пианино, и замерли. Музыкантша, растопырив пальцы, как когти, вдарила по клавишам. Пианино завопило и зарокотало. Из-за кулис громыхнули барабаны. И вот на сцену тяжелым косолапым шагом вышло чудовище в медвежьей шкуре. Из-под треугольного лоскута, свисавшего с головы, скалилась физиономия Свирепого. Девочки побросали жердочки, скучковались, и те, что помладше, запрыгнули на плечи девчонок покрупнее. Вместе они издали что-то вроде рыка-визга. Медведь попятился, схватился лапами за башку и убежал в кулисы. Публика зааплодировала. Рядом с Сильвой, стоявшей в проходе, какой-то пацан теребил родителей, интересуясь, настоящая ли шкура и можно ли будет ее потрогать. Девчонки, похватав своих «оленей», бросились прямо в зал, кому не хватило места, забрались к мамам на колени. Никто не хотел пропустить выступление фокусника, о котором уже с неделю шептались в поселке.

С потолка над сценой спустили диско-шар. Его смастерил Анатолий из Витиного старого мяча и бесхозного зеркала. Направили на зеркальную чешую единственный в клубе прожектор. И шар, вращаясь, пустил по залу звезды, как в планетарии. Верхний свет медленно погас. Под нежные и загадочные переливы пианино на сцене будто ниоткуда соткался маг. На нем был черный атласный плащ на алой подкладке. На голове его сиял как полированный самый настоящий цилиндр. Зал замер. Фокусник раскинул руки в стороны и оказался под плащом в черном фраке. Бабочка под воротником его мертвенно-бледной рубашки слегка шевелила крыльями.

– Пожалуй, для начала что-нибудь простенькое, – мягким густым баритоном произнес артист.

Вытащил из фрачного рукава огромный красный платок. Откуда-то, словно сам по себе, рядом с магом оказался низенький столик, заставленный всякой всячиной. Артист схватил огромные портновские ножницы и принялся яростно кромсать платок, который трепетал как живая плоть. Затем собрал обрывки, смял в кулаке и вытянул оттуда совершенно целую и невредимую алую ткань. Зал охнул и взорвался аплодисментами.

Фокусник раскинул руки, поклонился. Вдруг из левой ладони в правую веером потекла карточная колода. Она переливалась из ладони в ладонь. Из-под цилиндра выбился курчавый чуб – в этот момент Альберт Эдуардович напоминал деревенского гармониста.

– А теперь я попрошу поднять руки тех, кто не верит в гипноз, – вкрадчиво попросил маэстро, когда карты одна за другой тихо скользнули ему в рукав.

Публика захихикала, запереглядывалась. Фокусник терпеливо ждал. Поднялась одна рука, затем еще. И, наконец, половина зрителей проголосовала против гипноза.

– Лес рук! – иронически воскликнул географ. – А теперь попробуйте опустить.

Получилось не у всех. Большинство дергалось, ежилось, но не могло справиться с собственными руками, которые будто подвесили за пальцы.

Витя на первом ряду пытался налечь на собственный локоть всем весом. Пыхтел, сопел, но рука его все так же устремлялась к диско-шару. С ним рядом сидел Ухханчик, который ради представления загостился у бабушки в Штормовом, он тоже попробовал опустить руку друга, потом хвастливо помахал своими, неподвластными гипнозу, и посмотрел на географа исподлобья, отчего тот вздрогнул.

– Хватит! – раздался из зала истерический женский крик.

– Так и быть, – великодушно произнес чародей. – Все свободны.

Руки попадали на колени, точно отрубленные. По залу раскатились нервные смешки.

Сильва беспомощно глядела на сына, подавшегося всем телом и всем существом навстречу зловещей магии. Будь здесь муж, такого бы не произошло, географ не посмел бы ставить эксперименты над людьми.

Вдруг она почувствовала нечто особенное, оно было сильнее тревоги за Витю. Не страх. Горячий сквозняк – будто близко поднесли раскаленную шипящую сковороду. От этого жара золотая цепочка на шее вдруг раскалилась. Сильва машинально запустила пальцы за воротник, ей захотелось немедленно сбросить это золото, грозившее прожечь кожу до позвонков. Женщины в зале тоже заохали, заойкали, принялись поспешно вырывать из ушей серьги, свинчивать с пальцев золотые кольца. Тут же наваждение исчезло. Но золото на шее стало тяжелым и неприятным.

– Это, друзья, был сеанс коллективного гипноза! – громко объявил географ, благожелательно глядя на публику. – А сейчас мне нужен доброволец. Кто будет моей прекрасной ассистенткой?

Как ни странно, вызвалась учительница литературы Альбина Николаевна. Неумело виляя бедрами, она поднялась на сцену и уставилась на фокусника с глупой улыбкой. Кто-то из зала прокомментировал: обклеить ее прическу фольгой – и будет два диско-шара. Географ поводил рукой перед лицом коллеги и что-то шепнул ей на ухо. Альбина Николаевна зарумянилась, по-цыгански повела плечами, распахнула шаль, притопнула – и вдруг разразилась похабными частушками. Голос ее при этом звучал как у великой Руслановой.

Родители поспешно закрыли детям уши. Сильва испуганно ойкнула. Между тем в зале кто-то уже подпевал, прихлопывал и топал, историчка и милейшая учительница начальных классов выскочили в проход и закружились, пихая друг друга выпяченными грудями. Старуха заведующая поднялась с крайнего места в первом ряду, плюнула на пол и, цокая тростью, двинулась прочь.

Маэстро, должно быть, понял, что перестарался, снова провел рукой перед лицом Альбины Николаевны, сжал горсть и что-то сдернул, будто снял с лица певуньи невидимую маску. Альбина Николаевна взвизгнула и замолкла. Вид у нее стал растерянный, какой бывает у ее учеников, задремавших на уроке и разбуженных неприятным «достаем двойные листочки».

В рядах неловко ухмылялись, историчка, смущенно пригнувшись, потрусила на выход. Пробегая мимо старшеклассников, она сильно пихнула одного паренька, но тот только довольно хохотнул. Преподавательница начальных классов так и осталась стоять с разинутым ртом.

– А сейчас мне нужен настоящий храбрец, – провозгласил географ. – Или здесь только женщины смелые?

В последнем ряду что-то заворочалось. Наступая на ноги соседям, в проход вылез Свирепый: если не знать, как он обычно выглядит, можно было подумать, что он все еще в образе медведя. Устремился на сцену с таким видом, точно собрался драться. Витя тоже рванул было с места, но Бабо держала его за ворот рубашки, как котенка. Сильва облегченно вздохнула. Она не могла слышать, но прочитала по губам сыночкино: «Ну, Бабо-о-о, ну, пусти!» Старухин сжатый рот безмолвствовал. Сильва благодарно кивнула – мол, спасибо, но на нее никто не смотрел.

По знаку волшебника два комсомольца из оргкомитета вышли на сцену. Высокие и крепкие парни почему-то казались рядом с мрачным фокусником хлипкими старшеклассниками, прогуливающими физкультуру.

– Как ваша рука, не болит? – вежливо осведомился географ у Свирепого.

– Щас вмажу, проверим, – буркнул тот.

– Теперь она твердая, как бревно, – тихо проговорил географ, глядя в глаза Свирепому. – И вторая рука такая же.

Свирепый шевельнул плечами и бессильно рыкнул, обнажив потускневшую золотую коронку.

– Теперь твердеют ноги… – размеренно произнес гипнотизер.

– А между ног? – хохотнул кто-то позади Сильвы.

– Не знаешь ты усталости, не боишься ни порогов, ни гранитных глыб, что прячутся под холодными водами, – нараспев заговорил волшебник, взмахивая мантией, как крыльями.

Свирепый выпрямился. Глаза его остекленели. Редкая шерсть на подбородке топорщилась оловянной проволокой.

– Товарищи комсомольцы, помогайте, – географ кивком указал на две табуретки, которые тоже появились на сцене будто сами собой.

Комсомольцы осторожно завалили бесчувственного Свирепого навзничь, как шкаф. И приподняли с таким трудом, словно он весил тонну. Кряхтя, на полусогнутых, поместили его голову на одну табуретку, ноги на другую. Тело ни на сантиметр не провисло. Географ сделал приглашающий жест. Комсомольцы, переглянувшись, уселись рядышком на живот Свирепого, как на скамейку. Оба все еще тяжело дышали. Один щупал поясницу, как бы проверяя, не сломал ли чего, другой рукавом стирал пот со лба.

Из зала раздались свистки и хлопки, переросшие в овации. Географ церемонно поклонился, затем щелкнул в воздухе пальцами, выпустив цветные искры, и Свирепый вместе с комсомольцами грохнулся на доски. Некоторое время куча-мала возилась на полу, затем Свирепый кое-как поднялся, потер могучие кулаки, которые, кажется, вновь стали послушными. Подошел к фокуснику вплотную. Зал замер, ожидая мордобоя. Но никакой драки не случилось. Географ ласково погладил Свирепого по склоненной голове.

Злосчастный концерт заставил Альбину Николаевну уволиться из школы: поэтесса ушла работать в магазин хозяйственных товаров и на полставки на почту. А географ сделался местной знаменитостью. И если взрослые предпочитали держать дистанцию, чтобы, не дай бог, не поддаться гипнозу, то дети повсюду таскались за Альбертом Эдуардовичем и выпрашивали практическое занятие по магии вместо скучной географии. Старшеклассники просили Сильву достать каких-нибудь книг по технике фокусов, желательно с иллюстрациями. Сильва сначала обещала что-нибудь поискать в каталогах, но, когда на ее глазах Витя раскромсал любимый, еще московский, шарфик и попытался срастить клочки в кулаке, решила не потакать сомнительному ажиотажу и заказала в библиотеку книги по занимательной химии и арифметике. Некоторые остались довольны, но не Витя. Золотой Сильвин мальчик не терял интереса к магии, где-то раздобыл колоду карт и все время рассыпал их по комнате, а географ, как назло, взял привычку прогуливаться у Вити под окном.

Время летело быстро, и Сильва с тревогой думала о том, что Вите скоро в седьмой класс, начнется география и у зловещего педагога, чья репутация в поселке становилась все более темной, появится над ее золотым мальчиком дополнительная власть. Он больше ни разу не выступал перед публикой со своими удивительными фокусами, но Витя, очарованный магией, все никак не мог забыть того представления. Вечерами засиживался у Бабо, и Сильва подозревала, что географ дает ее беззащитному мальчику какие-то сомнительные уроки. Все чаще закрадывались мысли о переезде из Штормового, возможно, в Москву, но приживется ли Анатолий в недружелюбном мегаполисе? А Витя? Сумеет ли он наладить отношения с одноклассниками в новой школе?

Однажды Платошины проснулись от ледяного грохота, хотя ночью взрывных работ никогда не проводилось. Набросив шубы, выскочили во двор. Над Штормовым стояла привычная тишина, но Сильве показалось, что звезды сдвинулись, потекли, как блики от диско-шара, и тут же вернулись на место. Прежде чем лечь, заглянули к Вите. Его в постели не оказалось. Может, тоже выскочил на грохот? Обыскали двор, заглянули в сарайчик, выскочили за калитку: улица в обе стороны была пуста.

Переглянувшись, Платошины бегом устремились к дому Бабо. Старуха, несмотря на поздний час, не спала. Варила кашу с мясными консервами и жирным куропачом. На кухонном столе на смятом тетрадном листке в косую линейку лежали Витины самородки. Те, что он оставил себе от первой добычи. Сильва узнала игрушки сына: один тусклый золотой комочек похож на птичку, другой – на миниатюрный кулачок. Рядом, прямо на крошках, алел шелковый платок, с которым фокусник выступал на сцене. Должно быть, эта вещь принадлежит Бабо, хотя Сильва ни разу не видела такого яркого платка на старухе.

– Витя у вас? – нетерпеливо выкрикнул Платошин-старший и тут же увидел на вешалке легкую куртку сына.

Старуха, не говоря ни слова, взглядом указала на спальню. Платошины бросились туда.

Комната выглядела так, будто из нее только что кто-то вышел. Или Сильве так показалось. Окно вздохнуло прозрачной занавеской, по полу скользнула тень. Витя лежал на застеленной кровати поверх покрывала, свернувшись будто блесна-гусеничка – на таких обычно ловят хариусов. В холодном свете ночника сын показался Сильве очень маленьким, чуть ли не трехлеткой.

– Витя! Проснись! – Сильва трясла Витю за плечи и бросала тревожные взгляды на мужа. – Толя, что с ним?

Анатолий пригнулся к сыну, поцеловал в лоб, измеряя ртом температуру, нюхнул у пацана дыхание.

– Ты что?! Думаешь… – Сильва ударила себя в левую грудь, точно сама себя быстро реанимировала.

– Я просто проверил, все нормально, – быстро произнес Анатолий и усадил спящего Витю себе на колени, как куклу.

– Да что случилось-то? – недоумевала возникшая в дверях Бабо. – Витя фокусы разучивал новые. Вы же сами его отпустили на ночь, или нет?

– А вы всему верите, что дети говорят? – буркнул Анатолий.

Сильва протянула мужу Витину одежду и гневно огляделась, как будто могла взглядом разнести старухино жилье в щепки, сжечь, оставив только пепел. Попадись ей сейчас на глаза географ!

– Альберт Эдуардович у вас? – холодно спросила Сильва, хотя знала ответ.

– Я его здесь не вижу, – Бабо пожала плечами и поспешила обратно к плите.

Платошины натянули на сына свитер с высоким горлом, шапку, куртку, кое-как справились с ботинками, и Платошин-старший взвалил сына на плечо.

– Там холодно, – заявила Сильва, содрала с кровати покрывало и набросила на Витю.

Вдруг послышался треск. На миг показалось, что это радиоприемник, которого у Бабо не было. Скрипел шкаф, скрежетали деревянные оконные рамы, покачивалась на потолке начищенная до блеска люстра. Дом ворочался и ерзал, точно собирался схлопнуться, лишь бы не выпускать Витю. Завоняло тухлым мясом: кошка, что ль, какая сдохла тут, не может же старуха жарить на масле гниль? Вонь, однако, шла не из кухни. Сильва защипнула пальцами ноздри и задышала ртом. В горле будто встал сгусток киселя.

В сенях у Бабо висело маленькое зеркало, Сильва смотрелась в него каждый раз перед выходом, когда оставляла Витю в домашних яслях. Вот и сейчас привычно покосилась в простенок, рука машинально потянулась к челке, но в зеркале стояла какая-то муть, будто амальгама покрылась язвами. Сильва сморгнула и поспешно нагнала мужа уже за калиткой. Вгляделась в черное бурное небо, пытаясь различить очертания сопок. Ничего, кроме тьмы.

– Толя, я боюсь, – тихо проговорила Сильва, и ночь тут же впитала ее слова.

Дома Анатолий бережно спустил с плеча ношу. Дошли меньше чем за пять минут, а руки и ноги у Вити – ледышки.

– Мы должны уехать отсюда! – выпалила Сильва.

Анатолий посмотрел растерянно.

– Может, в отпуск…

– Завтра же с утра!

Сильва метнулась в кухню. Схватила кастрюлю, подставила под кран.

– Ну, кто так делает? – Анатолий кое-как стягивал с сына куртку. – Надо же увольняться, заявление писать, и куда мы рванем на Большой земле?

– Лишь бы выбраться отсюда! Все планы потом. Заявления оба задним числом напишем, вышлем по почте.

Вода в кастрюле закипела. Сильва наполнила гулкий таз теплом, велела сонному Вите парить ноги. Он не сопротивлялся. Послушно погрузил ступни в таз, тут же выдернул и через мгновение попытался снова. Сильва ухватилась за край его свитера и потянула вверх. Откуда-то вылетел алый платок и лепестком спланировал под кровать. Вроде бы никто платок не забирал, а вот Витины самородки взять забыли, они так и остались на кухонном столе у Бабо. Еще одна золотая игрушка висела у Вити на шее: тот самый самородок, который сын извлек из земли прямо во дворе у старухи. Географ тогда еще обмусолил находку своими неприятными пальцами. А Витя так привязался к добыче, что упросил Платошина-старшего сделать из самородка подвеску и купить к нему золотую цепочку у ювелира в Магадане.

– Ты вообще это не снимаешь? – испуганно спросила Сильва.

Теперь ей казалось, что она видит себя и Витю со стороны, словно она и сын отражаются в мутном зеркале, которое висит в прихожей у старухи.

– Ну, ма-а-ам, – протянул Витя и зажал самородок в кулаке, цепочка сверкнула на острых позвонках. Сильва похолодела, точно шеи сына коснулось убийственное лезвие.

В комнату вошел Анатолий с мензуркой спирта. Плеснул себе на ладони и принялся растирать Вите спину и грудь. Сын покрывался мурашками и сладостно ойкал. Сильва натянула на его распаренные ступни носки из собачьей шерсти, отвела в кровать, укрыла одеялами. Все казалось, что Витя заболевает. Октябрь в Штормовом – как февраль в Москве.

– Мам, – прошептал Витя. – Я больше не буду убегать.

– Я знаю, – ответила Сильва, а про себя добавила, что они убегут все вместе.

Всю ночь Сильва ворочалась. Думала о детстве, о маме. Тогда казалось, что мать уделяет Сильве недостаточно внимания, что она холодна, вечно занята чем-то своим. Сильва обещала себе, что, когда вырастет и родит дочь, всегда-всегда будет с ней играть, читать ей книжки, водить в зоопарк. А теперь она сама себя маленькую называла лгуньей. Выросла, все забыла, уехала далеко от дома, подарила себя мужчине и его неприветливой родине. Не углядела, что с ее мальчиком что-то не так. Почему его тянет к золоту, а над ним кружит черное воронье? То и дело Сильва выбиралась из постели, тихо прокрадывалась в детскую и целовала теплый Витюшин лоб. Пыталась снять цепочку с самородком, но только нащупывала застежку, как сын, издав рык медвежонка, зарывался глубже в одеяло.

Утром Сильва собрала на скорую руку завтрак из остатков вчерашнего ужина, упаковала в сумку золото, деньги и документы. Она была настроена решительно. Если Анатолий заупрямится, они уедут вдвоем с сыном, да, так будет правильно.

– Мам, можно я еще посплю? – Витя неохотно выглянул из-под одеяла и перевернулся на другой бок.

– Ночью надо было спать, – процедила Сильва, но тут же пожалела, обещала же сама себе не разговаривать так с ребенком, не быть такой язвой. – Пойдем завтракать.

Анатолий стоял у окна мрачный, как Нечаянная сопка, чья верхушка полностью скрылась в сером киселе. Под утро наконец выпал первый поздний снег. Пихты стояли рябые, колеи на дорогах затянуло белизной. Что-то в позе мужа заставило Сильву насторожиться. Сейчас он скажет, что она сошла с ума, как брат Леха, убивший подростка в тундре.

Может, надо выдохнуть? Разобрать сумку, вымыть посуду, погладить белье, книгу, что валяется на полу, поставить в шкаф. И правда, как они все начнут с чистого листа? У них много золота, но его еще поди продай. Может, и не надо никуда убегать, может, и не от кого.

Но Анатолий сказал совсем не то, что ожидала Сильва:

– Ты была права вчера! Давай-ка собери еще теплые вещи, рванем по трассе в Магадан, оттуда куда-нибудь да улетим.

Родная оранжевая машинка, нагруженная чемоданами, тянула с трудом. Сильва думала, что продать ее в Магадане они не успеют, неужели придется бросить? Оглянулась в последний раз на свой опустевший дом. Воду она перекрыла, окна заперла. Наволочки, что забыла снять с веревки, задубели. Наверняка ветер их сорвет, превратятся в грязные тряпки.

Витя, тепло укутанный в плед, сопел на заднем сидении. Снова посыпался мелкий снежок. Сопки совсем заволокло. Дома хмурым утром казались горбатыми. Тут и там зажигались теплые окошки. В них рдели цветы герани, похожие сквозь снежок на засахаренные леденцы.

Справа, будто в старом, мерцающем точками черно-белом кино, медленно проплыли двухэтажные заброшенные насыпнухи. Сильве показалось, будто она увидела на балконе громадный раздувшийся глобус, провожающий ее дьявольской ухмылкой.

Не успели Платошины выехать из Штормового, как дорогу им перегородил потрепанный УАЗ. Оттуда выскочил заметно похудевший Свирепый, теперь он был похож на взъерошенного пса.

– Не выходи! – Сильва схватила мужа за рукав.

Анатолий спокойно кивнул, погладил пальцы Сильвы и выбрался из машины. Сильва опустила оконное стекло, холод обжег щеку.

– В отпуск, что ль, поехали? Замерзли? – гавкнул Свирепый. – Ну, правильно, правильно, у нас тут двадцать четыре месяца зима и один лето.

Ответ мужа Сильва не расслышала. Из уазика полезли мужики – кажется, трое. Все какие-то одичалые, заросшие сивым волосом до самых глаз. Будто из леса вышли. Один зло выплюнул папиросу и наставил на Анатолия охотничий карабин.

– Тикайте, только сына своего отдайте нам, – прохрипел Свирепый.

– Чего? – гаркнул Анатолий. – Вы че, шары с утра пораньше залили и берегов не видите? Пошли на хер отсюда.

– Не отдашь, положим вас тут, а пацана все равно заберем.

Витя, до этого мирно спавший на заднем сиденье, вдруг встрепенулся. Скинул одеяло, подергал ручку двери.

– Ты чего?! Не смей! – испугалась Сильва.

– Мам, там из-за меня сейчас отца убьют, – неожиданно взрослым голосом заявил Витя.

Тут снаружи со стороны донесся утробный рык и машину тряхнуло. От неожиданности мужик, державший Анатолия на прицеле, выронил ружье. Тут же оно косо поползло по дороге, будто щепка по ручью. Свирепый попятился, заозирался, пошире расставляя ноги для устойчивости.

Вдруг Сильве показалось, что дорога, покрытая плохеньким асфальтом, вспучилась, вздыбилась и потекла, будто река во время ледохода. Куски асфальта разъезжались, уазик развернуло, поволокло к обочине, брюхо его словно коснулось темной воды.

Сильва, не помня себя, перебралась на водительское сиденье, просигналила, точно прокричала. Анатолий, балансируя раскинутыми руками, распахнул пассажирскую дверь, плюхнулся.

Сильва рванула рукоятку передачи, промазала, поставила на четвертую, мотор взревел. Она втопила газ и едва не сбила отвалившихся в сторону верзил. Дорога перед ней шла волнами, точно кто-то стягивал с гранитного массива белое покрывало. Качало машинку из стороны в сторону. Руль рвался из рук, но Сильва мчалась вперед, и через некоторое время мир встал на свои места.