Витьке не мешали радоваться ни папино озабоченное лицо, ни мамины слезы, которые нет-нет да и наполняли серебристые дорожки, блестевшие на щеках. Сашка тоже выглядела беззаботной, по крайней мере, вслух не вспоминала ни родную пыльную квартирку, ни страхи подцепить какую-нибудь заразу вне дома. Разве что иногда, скорее по привычке, называла Витю Виталиком. Взрослые при этом морщились, точно от зубной боли.
Теперь, когда все паспортные контроли и пересадки остались позади, когда главный пилот картаво объявил о начале снижения в городе Магадане, Витя наконец почувствовал себя дома и прижался нетерпеливым лбом к холодному иллюминатору. Золотая горошина на цепочке будто завибрировала, застучала по груди и по сердцу. Тряска на малой высоте усилилась. Если есть морская болезнь, существует ли воздушная, самолетная?
– Кхм-кхм, уважаемые пассажиры, с вами говорит командир корабля, – затараторила Сашка и развернула к себе Витю, дернув за плечо, – придумай имя и фамилию!
– Александр-р-р… Драхтенблют, – зарычал вдруг Витька, изображая настоящего главного пилота корабля.
– Давай без буквы «Р» в имени? – Сашка задумчиво покрутила бисерное колечко на пальце. – Мне не нравится. Пока выговоришь, язык устанет.
– Не замечал у тебя проблем с…
– У нас тут техника речи, что ли? Если да, так я тебя перескороговорю: гярой гирёй гяри ви-и-ирай гера гира герай гере.
– И что это значит?
– Знаешь, какое имя подходит тебе? – Сашка прищурилась и сказала басом: – Витаунатас Янепонимаюс!
– Сашка… – Витя хотел добавить «какашка», но вовремя осекся, девчонка бы его обсмеяла. – Обзывашка!
– Витаунатас Золотос-Искателес! – выкрикнула мелкая вредина, притягивая недовольные взгляды пассажиров.
– Смейся-смейся, вот приедем в Штормовой, я тебе покажу! – Витька потуже затянул ремень безопасности, давая понять, что дальше подыгрывать Сашке он не намерен.
Мама беспокойно глянула на детей, выудила из-под впереди стоящего кресла рюкзак, зашуршала бумагами, что-то проверяя. Выдохнула, потом обратилась как бы к отцу, но на самом деле к проходившей мимо стюардессе:
– Ну почему они не придумают, чем занять детей, давали бы какие-нибудь книжки, игрушки, сканворды…
– Потому что это ваши дети, – проскрипела старушенция с соседнего ряда и словно прыснула в детей концентрированным ядом, – вы и должны заботиться, чтобы щенки не тявкали и других не донимали.
Мама сделала вид, что старой гадюки не существует. Вите пришла в голову гениальная идея: выучить на литовском какое-нибудь ругательство и отвечать им в таких вот ситуациях. Жаль, словарик он выложил из поясной сумки. Хотя там может нужных слов и не оказаться. Тогда почему бы не придумать ругательство на фантастическом языке, Сашка в этом наверняка мастер… мастер-фломастер. Улыбнулся.
Витя радовался, что Сашка летит с ними. Он не все понимал, что говорили взрослые, решая ее судьбу, но некоторые вещи до него дошли: какой-то мамин и папин знакомый из полиции, большая шишка в Вильнюсе, помог выбить разрешение несовершеннолетней покинуть страну пока на год, якобы для лечения. Или не якобы. В любом случае Витя был уверен, что Сашка ничем не болеет, а если что и надо поправить в ее коробчонке, так это само пройдет на свежем воздухе в Штормовом. Старая Бабо про поселок говорила так: «Кто-то живет у Христа за пазухой, а мы у Него в ладошке».
Солнце было еще не проснувшееся, не способное окрасить облака розовым и золотистым, какой бывает сладкая вата. Под крыльями самолета проплывали сопки, словно гигантские бурые и зеленые волны. Внезапно земля приблизилась, самолет поскакал по бетону, взвыл двигателями и затормозил. Заклацали ремни, пассажиры, несмотря на просьбы стюардессы оставаться на своих местах, засуетились. Одни доставали с полок ручную кладь, натягивали на похрустывающие после долгого перелета спины олимпийки и свитера. Другие, видимо сдавшие все в багаж, налегке проталкивались к выходу.
Витя схватил Сашкину руку и повел ее к трапу под одобрительные взгляды родителей. На меня можно положиться, как бы говорил он, я достаточно взрослый. Холодный воздух обсыпал Витю мурашками, и он стряхнул их как пес. Сделал глубокий вдох, точно выпил ледяной газировки. В длинном автобусе навис над Сашкой так, чтобы ее не толкали ни локтями, ни чемоданами. Пока ползли к двухэтажному зданию с плоской крышей, в окнах прошли стоявшие заборчиком красные буквы: «Добро пожаловать на Колыму – золотое сердце России!»
Снаружи аэропорт Магадана – скукота, а внутри… потолок отделан каким-то волнистым металлом, похожим на старинное золото. Витя, запрокинув голову, нашел мутное отражение их семьи на полированной поверхности. Заметил – если долго не отводить взгляд, начинает казаться, что потолок плавится и сверху вот-вот закапает жидкое золото. Правда, не теплое, значит, не настоящее, но все равно красиво.
На одной стене висели рекламные баннеры – скупка золота и бивней мамонта. Другую стену от потолка до пола полностью занимала схема автобусных маршрутов. Витя вгляделся, хотя и так все отлично помнил: из областного центра Магадана выходило несколько кривых, самая жирная, красного цвета, была похожа на провод. Это дорога в их поселок! Ухханчик, бывало, звал Витю к себе в гости и рисовал колымский тракт красным карандашом на обратной стороне панно с вышитой стаей волков. И камушком мог нацарапать на скале, и палкой прочертить на земле. Может, готовился пройти этот путь пешком в одиночку?
В аэропорту Магадана не было багажной ленты, как в Вильнюсе или в Москве, сумки просто выносили в центр зала прилета, где их подхватывали мужские руки, чтобы на выходе передать нетерпеливым бомбилам. Анатолий приобнял семейство и чуть ускорил шаг.
Выйдя из здания аэропорта, Сильва с удовольствием сощурилась на невысокие сопки, где все еще держались белые пятнышки снежников. На новом старом месте предстоят серьезные траты. Во-первых, заново наладить быт в Штормовом, наверняка что-то придется починить, что-то заменить. Помимо Вити собрать к школе и Сашку. А у девчонок-то сложнее все: надо и сарафаны, и юбки с блузами, и сто гамаш, и теплую обувь, и сменку, и дубленку. Непонятно, сразу ли они с Анатолием устроятся на работу или какое-то время придется жить на накопления.
Пара небритых таксистов прицепилась к семье еще в аэропорту, и от стоянки вразвалку приближался еще один. За год они обнаглели еще больше, задрали цены чуть не вдвое. Сильва поозиралась: найти бы того, кто едет до Штормового, напроситься в попутчики, оплатить бензин. Вдруг на парковке Сильва заметила знакомое оранжевое пятнышко.
– Толя! Мы же тут машину оставили! – Сильва радостно схватила мужа за руку. – Смотри, ну точно наша!
– Думал, ее уже разобрали на металлолом давно, – хмыкнул Анатолий и, уже не вслушиваясь в крики водителей, спешно сбавлявших цену, повел семью к москвичу.
Детям повторять дважды не пришлось, они рванули к машинке со всех ног. Москвич сиял на солнце, как новогодний апельсин. Вблизи стали заметны белесые кляксы, оставленные птицами. Но никто машину не взламывал, и даже колеса не были спущены.
Анатолий полез искать ключи и, конечно, тут же сдался. Сильва с улыбкой «ты как всегда» присела перед сумкой мужа, ощупала содержимое, нырнула двумя пальцами за подклад, повозилась минуты три и победно вытащила брелок.
Анатолий сделал круг, осматривая москвич, разок тяжко вздохнул, видимо все-таки обнаружив на краске какую-то царапину. Широко распахнул водительскую дверь, заулыбался, уселся в кресло. Извернулся, поднял на пассажирской двери стерженек, и дети вместе с ручной кладью тут же полезли в салон.
– А вдруг не заведется?
– Заведется! – Анатолий наклонился, изнутри открыл переднюю пассажирскую перед женой. – Девушка, вас подвезти? Вы, наверное, в библиотеку?
Сильве так стало хорошо в эту минуту, что она засмеялась. Плюхнулась в кресло: совсем забыла, какое оно жесткое, будто сиденье в электричке. То ли дело тойота, что осталась в Великом Новгороде. Может, получится потом пригнать ее в Штормовой?
Сильва была почти уверена, что так просто москвич не заведется и им предстоит выползать из салона под самодовольные ухмылки бомбил. А они, конечно, из-за увиденного еще поднимут плату. Скорее бы уже оказаться в Штормовом, там люди куда добрее.
В салоне пахло пылью, кожзамом и старым пластиком. Сильва скосилась на приборную панель, хотела посмотреть на спидометре, какой у машинки пробег. Со своего места не разглядела, предположила – тысяч сто километров, не меньше. Анатолий левой рукой взялся за руль, а правой повернул ключ зажигания. Мотор молчал. Сильва занервничала, показалось, сзади дети делают ставки, с какой попытки москвич все-таки заведется. Анатолий же словно не сомневался, и точно – со второй попытки раздался щелчок стартера. Мотор зацыкал и заурчал ровно. Сильва рассмеялась, вновь почувствовав себя девчонкой, впервые приехавшей на Север за семейными корнями, за мужем и золотым мальчиком.
– Ура-а-а! – закричал Витька и жамкнул папкины плечи.
– Ну, что я говорил? Тарахтит как ни в чем не бывало!
– Нам хватит топлива доехать до заправки? – на этот раз Сильва перегнулась через мужнины колени и убедилась, что стрелка показывает четверть бака.
Анатолий включил первую передачу и медленно отпустил сцепление. Москвич неуверенно двинулся вперед. Пропустил руливший с парковки грязный белый опель, пристроился ему в хвост и благополучно выбрался на трассу. Заправка обнаружилась буквально в двух километрах. Было весело: смеялись, проверяли запаску, благодарили Господа и людей, что не тронули машинку, накупили булок в ярком киоске и наконец покатили домой.
Ехали четыре часа. Москвич справился с тем, что не осилил самолет, – укачал детей. Первые два часа Сашка и Витя просопели, уронив головы на скрученные родительские толстовки. Теперь Сильва с мужем могли обсудить будущее, но, кажется, оба не хотели нарушать строгую тишину возвращения в родные места. Миновали остатки мрачного поселка-лагеря: мотки спутанной колючей проволоки, сторожевые вышки, напоминающие деревенские туалеты на длинных ногах, сгнившие столбики на могилах, похожие на спички, ржавая вагонетка на галечном отвале. На склоне сопки зияла горизонтальная штольня: здесь раньше добывали олово. Входы в такие шахты когда-то выглядели добротно, но теперь издалека бледно-серые бревна будто состояли из пепла. Казалось, стоит подуть ветру, как от этой постройки-призрака ничего не останется.
Как только москвич проехал бывший лагерь, вышло солнце и дорога стала приятнее. Тут и там открывались родные виды. Плавные сопки синеют на горизонте. Окрашиваются в золото озерца с водой, настолько спокойной, что небо, отражаясь в них, кажется цветной фотографией. Стоит редкая для здешних мест жара, она гудит и стрекочет насекомыми, а нежные облака выглядят холодными и напоминают первый снег, серые донца их точно испачканы в мокрой земле.
Иногда Анатолий чуть сбрасывал скорость, чтобы поздороваться со знакомыми и подзабытыми местами. Метеостанция, похожая на металлический цветок. Одинокие заброшенные хибарки, точно нарисованные гуашью честно, но грубовато. Сильва смотрела на эти необитаемые поселки: двухэтажные дома без крыш и окон в шелухе старой штукатурки, бывшие школа и детсад, похожие на спичечные коробки. Она думала о своих родственниках, которые жили здесь до нее. Были ли они счастливы в этом суровом краю? В душе поднималось щемящая грусть из-за невозможности защитить эту землю, по которой волнами проходят строительство и медленное умирание поселков, приток и отток людей. Обидно и больно, как здесь все перекопано, люди жаждут добыть то, что в земле, а о самой земле не думают. Вдруг Сильве показалось, что в каждом брошенном ветшающем доме когда-то жили ее родные.
– Ой, это и есть Штормовой? Тут как будто прошел шторм… – Сашка зашуршала фантиком и зевнула так, что у Сильвы свело скулы.
– Да, будем жить в заброшке, – хохотнул Витя. – Пап, сколько нам еще?
– Через час будем на месте, – ответила Сильва вместо мужа.
– Через сорок пять минут, – уточнил Анатолий, не сводя глаз с дороги.
Они уже давно свернули с асфальтированной трассы и теперь двигались по ухабистой грунтовке, которая то поднималась, то спускалась, иногда огибая глубокие овраги, на дне которых мерцали ручейки. На обочине тут и там, будто гигантские пуговицы, валялись шины. Обычно их жгли, если с путником на дороге случалась беда.
Иногда, вглядываясь в даль, Сильва замечала на склонах хижины из потемневших от времени бревен – и так ей хотелось выйти из машины, прогуляться пешком, открыть рассохшуюся дверь, заглянуть в чье-то прошлое! Она улыбалась каждый раз, когда замечала признаки жизни в этих местах. Несколько знакомых указателей: не здесь ли на них напала банда Свирепого? Показалось, что к москвичу приближается земляная волна. Не встречает ли их медведь? Сильва открыла окно и втянула носом родные запахи: вот уже видны все пять кривоватых улиц Штормового. Светлые оштукатуренные дома будто открытые пачки рафинада. Справа на сопке обшитая сайдингом часовенка с блесткой креста.
– Выглядит так, будто этот поселок построили штурмом за один день и он не Штормовой, – Сашка подалась вперед так, что Сильва почувствовала клубничный аромат ее конфет, – а Штурмовой.
Карликовые березки на обочине словно хранили память про их побег. Сильва представила, что вот сейчас хрупкие деревца примнутся под гигантской тушей и из зарослей выйдет медведь, встанет на задние лапы, посмотрит на нее с высоты своего трехметрового роста. Но нет, как ни вглядывалась она в бурые пятна вдали – так на остановке высматривают запоздавший автобус, – никто не вышел их встречать.
Дети открыли окно со стороны Сашки и уже махали людям, даже тем, кто и не смотрел в сторону оранжевой машинки. Вот наконец и знакомая серая крыша: дом, на радость Сильве, совсем не изменился. Почему-то после всех этих заброшенных поселков Сильва представляла их жилье как то, самое первое, куда она ездила еще по маминой просьбе – забрать фотографии. Отсырелым, наполненным темнотой запустения, забытым даже мародерами. Но нет, все выглядело точь-в-точь как в утро отъезда: аккуратно покрашенный фасад, чистые, даже слишком чистые, окна. У калитки все та же старая скамейка. Сильва медленно вышла из машины, с чувством, будто покидает убежище, подержалась за ручку дверцы чуть дольше обычного. Ей теперь казалось, что она никуда не уезжала. Отлучалась разве что в аэропорт забрать Сашку, а сейчас просто войдет в дом и займется своими повседневными делами.
Дети уже скакали вокруг скамейки и смеялись. Анатолий, обогнув москвич, приобнял Сильву за плечи. Да, словно и правда не было никакого побега. Анатолий привстал на цыпочки и пошарил рукой за доской, прибитой к верхнему косяку. Доску эту он еще подростком спер из старого здания школы.
– Ой, а что это за цифры? Это какая-то математика? 62 48 40. И почему написано «северная широта»? – влезла любопытная Сашка.
– А это географические координаты Штормового, – улыбнулся Анатолий и выудил связку, – а вот и ключи.
Пока Анатолий возился с замком, Сашка нетерпеливо приплясывала на крыльце. А Витя отошел, прислушиваясь к скрипу качелей, доносившемуся со стороны клуба. Наверное, соскучился по своим друзьям, поняла Сильва. Того и гляди сорвется и убежит. Скоро и Ухханчик приедет. Возьмут ли они Сашку в свою компанию, не будет ли ей здесь одиноко?
– Вот мы и дома, – тихо сказал Анатолий, как будто только для ушей Сильвы.
– Вот мы и дома, – повторила Сильва и шагнула на порог.
Сделала глубокий вдох. Казалось, и сам дом глубоко вдохнул, когда Платошины уехали, и больше не дышал, чтобы не растратить жилой уютный воздух. Сильва разулась и осторожно, словно под ней мог дернуться пол, прошла на кухню. Она не помнила, всю ли посуду помыла перед побегом. Нет, кажется, всю. В шкафчике аккуратная стопка тарелок, кастрюли на плите безупречно белеют эмалью, раковина сухая и шершавая и без единого пятнышка. Отвернула кран, он захрипел, чихнул, плюнул ржавчиной и тут же пустил сильную и чистую струю. Сильва подставила чайник, зазвеневший будто малый колокол, наполнила, отнесла тяжелый и холодный на конфорку. От первой же спички газ вспыхнул голубым цветком.
За спиной Анатолий включил сразу заурчавший холодильник.
– Сейчас чай с оставшимися булками попьем, и в магазин пойду, – деловито сказал он. – Надо проверить крупу и муку, не завелись ли там букашки…
Сильва, вытирая руки чистым, немного пересохшим полотенцем, подошла к окну, покосилась на термометр, который показывал редкие для здешних мест плюс 25. Пощупала землю у долговязого многоэтажного алоэ, часто выручавшего своим целебным соком, когда кто-то в семье простужался. Сверху алоэ подсох, но нижние его листья, похожие на щупальца, будто еще хранили силу и влагу. Надо бы полить. Тут калитка отворилась, и во двор, держа перед собой тяжелую кастрюлю, вошла Феодора Петровна. Вслед за ней просочился – ну надо же! – Ухханчик. Пожилая библиотекарша аккуратно прикрыла калитку ногой и, осторожно ступая, направилась к крыльцу.
– Феодора Петровна! – радостно крикнула Сильва. – Проходите на кухню, мы тут!
Библиотекарша за год совсем не изменилась. Мутноватые очки на кончике носа, скулы-яблочки, все то же поношенное, но опрятное ситцевое платье с отложным воротничком.
– А я думаю, вы – не вы? – улыбнулась она, опуская кастрюлю на кухонный стол. – Решила вот по старой памяти вкусненького принести. Уху с утра сварила да хлеб белый испекла на пакмае.
Ухханчик, уже успевший потолкаться с Витей плечами, развернул аккуратную салфетку и добавил к импровизированному натюрморту пышную буханку с аппетитной потрескавшейся корочкой. Кухня наполнилась теплыми запахами: хлеба, рыбы, лука и лаврового листа.
– Кушайте, дорогие мои, вы же с дороги. – Феодора Петровна уселась на стул, сложив на коленях тяжелые натруженные руки.
– Уха от Ухханчика… – шепотом прокомментировала Сашка.
– Спасибо! Вы нас по-царски встречаете! – Сильва принялась накрывать на стол.
– Сила народа равна силе ледохода. Забыли, что мы тут все друг друга поддерживаем? – засмеялась Феодора Петровна и жестом отказалась от тарелки для себя. – Я только из-за стола, пойду сейчас домой, дела.
Тем временем дети уже крутили Ухханчика, будто водилу в игре в жмурки. Якутенок блаженно улыбался, его замшевая жилетка, надетая на заношенную клетчатую рубаху, так и сверкала бисерной вышивкой.
– Какой красивый жилет! Лучше для девчонок нет, – восхитилась Сашка. – Давай ты мне его подаришь?
– Саша! – предостерегающе воскликнула Сильва. – Нехорошо, невежливо!
Но Ухханчик уже стянул тяжелую расшитую жилетку и подал ее Сашке, как галантные кавалеры подают дамам пальто. Сашка тут же просунула ручки-палочки в проймы, поерзала в обновке, нашла застежку и устремилась в комнату в поисках зеркала.
– Сейчас она повертится и вернет тебе твою вещь, – строго сказала Сильва.
– Не надо возвращать, – возразил Ухханчик с улыбкой маленького Будды. – Она в жилетке такая красивая.
– А ты, Ухханчик, красивый и без жилетки! – прокричала Сашка из комнаты и звонко засмеялась.
Библиотекарша махнула рукой, мол, пусть носит, я не против. Но по особому отливу ее якутских глаз было понятно: Феодора Петровна гадает, что за девчонку привезли Платошины. Сильва заволновалась: вдруг она подумает, что Сашка – внебрачная дочь Анатолия? Не рассказать ли ей обо всем? Ну нет, сейчас не время.
– Какие у вас тут новости, Феодора Петровна? – по-мальчишески, будто все еще был юнцом, пришедшим в библиотеку за интересной книжкой, спросил Анатолий.
– Да немного у нас новостей. Альбина Николаевна, поэтесса наша, выиграла швейную машинку в денежно-вещевой лотерее. – Феодора Петровна цыкнула, словно сама мечтала о таком выигрыше, и тут же продолжила: – Часовню на Сахарной сопке сколотили за месяц, деньги на строительство дал наш бывший штормовчанин, а приезжал освещать нуучча агабыта, батюшка, по-вашему, из Магадана. Здесь богослужений не проводится, но записочки для Господа нашего можно оставить. Их забирает Бабо и отвозит прямиком к городскому священнику.
– В свободное от стерилизации кошек время грехи принялась замаливать, – скривился Анатолий. – Она разве верующая?
– Бабо говорит, что иконы некрасивые все, – сдерживая ухмылку, ответила Феодора Петровна, – и поэтому она молится на картинку из православного календаря, за август, кажется. Но вообще неспокойно ей от чего-то, раз в церковь стала ходить…
– Может, больше не у кого попросить помощи, – предположила Сильва, чувствуя, что все расширявшееся в груди сердце стиснула тревога. – А географ… не уехал?
– Чего-то давненько его не видно, на материк, наверное, подался, но оно и понятно, в школе каникулы…
– А Свирепый? По-прежнему всех в страхе держит? – спросила Сильва, стараясь не выдать ужаса. Перед глазами стоял его образ, как он поджидал ее у подъезда маминой квартиры.
– Ой, а его шестой отдел взял! Золото пытался вывезти, а сейчас в самолетах стали досматривать – не то что раньше… Посадили его, и надолго, чтобы другим неповадно было.
Сильве вдруг захотелось, чтобы любезная, всегда добрая к ней Феодора Петровна наконец ушла: им с Анатолием столько всего нужно было обсудить, а они еще даже не мылись после дороги. Дети ухой не соблазнились, содрали с буханки аппетитную корку, поделили и ускакали в комнату Вити. Они хохотали, что-то у них звенело и скрежетало, наверняка нашли самоучитель по фокусам и играют теперь в Копперфильда.
– Так что думаешь? – неожиданно спросила Феодора Петровна, хмурясь.
Сильва поняла, что уже какое-то время не слушает разговор библиотекарши с мужем. Покосилась на Анатолия в поисках поддержки.
– Сильва устала с дороги, – ответил за жену Анатолий и накрыл своей ручищей ее коленку под столом. – Феодора Петровна спрашивает, не хочешь ли ты снова выйти в библиотеку.
– Кроме тебя, никто не справляется, придут на месяц и бросают. А библиотеки сейчас укомплектовывают, надо тяжелые посылки ворочать и разбирать. А еще киномеханик жалуется, что у нас бардак… без тебя. Ни расписания, ни пожеланий, и пленка хранится чуть ли не у сторожа в каморке.
– Конечно, Феодора Петровна, конечно, приду.
– Но сначала отдохни как следует, Сильвочка.
Сильва улыбнулась. Никогда раньше Феодора Петровна не называла ее Сильвочкой. Неужели настолько соскучилась? Хотя, может, это та самая сентиментальность, что приходит с возрастом. Ухханчик, Сильвочка… Витюша, Сашенька, Толик или Толечка… Сильве нравилось полное имя мужа, она почти никогда его не уменьшала до ласкательного. И все-таки было что-то приятное в этом материнском сюсюканье. Сильва встала и обняла Феодору Петровну. Та раскраснелась: не умеет, видно, принимать ласку, не знает, куда деть свои большие руки. Неловко подбоченилась – и в ситцевом цветочном платьице стала похожа на расписной кувшин. Высвободилась из объятий и крикнула внуку:
– Нам пора, Ухханчик! – И направилась в прихожую бодро, будто вдруг помолодела. – Ухханчик!
Дети нехотя вышли в коридор. Видно, не наигрались. Щечки Ухханчика раскраснелись, у Вити вихор прилип ко лбу.
– А на девочке и правда жилет очень красиво смотрится. – Феодора Петровна поглядела на Сашку сквозь толстые очки, а затем проверила впечатление, спустив оправу на кончик носа.
– Это, кстати, моя племянница из Литвы, Саша, – быстро, но, как ей самой показалось, убедительно соврала Сильва.
– А твой брат разве не в Америке живет? – уже обуваясь, уточнила Феодора Петровна, будто ей не особо было и интересно.
– Это дочка двоюродного брата, – Сильва прижала к себе Сашку как родную, мол, держи язык за зубами, – потом как-нибудь расскажу.
– А детишки-то не устали с дороги, может, я их к себе заберу, пусть побесятся, энергию стравят, пока вы отдыхаете?
– Ура! – первым завопил Витя и умоляюще посмотрел на маму: – Мам, пап, можно?
– Пожалуйста! Пожалуйста! – поддержали друга криками Ухханчик и Сашка.
– Мы не против, – сказал Анатолий и приобнял жену.
– Только слушайтесь Феодору Петровну и со двора не уходите никуда! – крикнула Сильва в спины детей.
– Эка вас город зашугал, – усмехнулась Феодора Петровна и поклонилась не столько Платошиным, сколько дому. – Пусть скверные мысли от хозяев отдалятся, пусть изворотливые мысли изменятся!
Дед Викентий напросился в гости к Феодоре Петровне и теперь сидел на ее светлой кухоньке, чаевничал и любовался Сашкой, как диковинной зверюшкой. Бледная, почти голубая вся, будто Снегурка из кино. Конечно, на этой-то мерзлой земле всего три дня лета, но девчонка издалека откуда-то прилетела, а солнца будто отродясь не видела. Маячит перед глазами, мотается от окна к двери и обратно и все трындит-трындит.
– Эка девица, – задумчиво пробормотал дед. – Ее бы в радиорубку.
– Спасибо, что не в мясорубку! – Сашка поерзала подошвой по линолеуму, нашла гладкое местечко и крутанулась.
– Радио «Саша», – хохотнул Витька, перебирая разложенные на столе фотоальбомы.
– В сорок первом нам бы радио пригодилось, – вздохнул дед Викентий. – Мы ведь тогда и не знали, что война началась… А вот у меня загадка для детей!
У Сашки этой в миг загорелись глазенки. Витька оторвался от альбомов, а Ухханчик, Феодорин внучок, сидел равнодушный и важный, хоть бы своими щелочками сморгнул. Решив испытать терпение деток, Викентий нагнулся над чаем и стал дуть нарочно медленно. Сашка с Витькой смотрели как щенки на хозяина, который сначала сказал «гулять», а потом пошел проверить, не надо ли вынести мусор. А Ухханчик – лучистый идол из тех, кому якуты в старые времена рот оленьим жиром мазали.
– Ну, ладно. – Викентий отхлебнул чая, причмокнул. – Зимой в автовокзале встретил я двух пьяниц…
– Это точно загадка для детей? – осторожно спросила Феодора. Все такая же строгая, в кружевных воротничках.
– Да что они, пьяниц не видели, что ли, – Викентий осклабился, но аккуратно, стараясь не показать золотые накладки на коренных, которые, по мнению деда, делали его, честного человека, похожим на какого-то гражданина осужденного.
– Видели! – в один голос воскликнули Сашка и Витька.
– Так вот слушайте сюда, мелкие, – продолжил дед. – Мороз лютый на дворе, а один сидит без ног, обморозил, видать, а на втором резиновые сапоги…
– Я знаю, знаю! Полторы пьяницы! – воскликнула Сашка и зачем-то согнула правую ногу в колене, балансируя на левой.
– Да ты дослушай сначала, пипетка! – нахмурился Викентий. – И тот, что в резиновых сапогах, спрашивает у меня червонец на водку, мол, давай выпьем, согреемся, пока автобус ждем. И я подумал: как он в такой несерьезной обувке побежит за водкой? Но червонец дал.
– Это не загадка, а байка, – скептически проговорил Ухханчик, – нельзя по нашей зиме разгуливать в резиновых сапогах.
– А вот можно! – Викентий покосился на Феодору, которая аккуратнейше нарезала узким ножом капустный пирог.
– Можно, но в первый и в последний раз, Викентий Борисыч! – шутливо заметила та, перекладывая на тарелку старика самый щедрый кусок.
– Badas mokina dirbti, šaltis – bėgti, – выдала Сашка и тут же перевела на русский: – Голод учит работать, холод – бежать.
– И первому-то пьянице отрезали ноги после того, как он в резиновых сапогах прошелся? – Ухханчик лукаво блеснул глазками-запятыми. – А теперь обувка, выходит, второму досталась.
– Даю, значит, червонец, – терпеливо продолжил Викентий. – Этот отчаюга садится ближе к батарее, разувается, отвинчивает вентиль, заливает в сапоги кипяток, сует туда ноги и бегом из вокзала, вернулся минут через восемь с водкой.
– И он не сварил ноги в этой воде? – с живодерским любопытством спросила Сашка.
– Что-то быстро слишком, даже я за восемь минут не сбегал бы, – покосился Витька недоверчиво.
– Ты просто не знаешь, что такое похмелюга, мальчик. Маленькие вы еще для таких загадок, права Феодора. Ухханчик, а ты чего в Штормовой прибыл раньше времени? У мамки с папкой дела какие важные?
– Он теперь со мной живет! – сообщила Феодора.
– Да ты что?! – воскликнул Викентий на всякий случай радостно, хотя не понимал, насколько это обстоятельство хорошо для подруги.
– Сына с невесткой переселяют еще дальше от меня, ближе к Якутску, ну, ты знаешь, как они это делают, все перекопали-разворотили-разворовали, их поселок признали бесперспективным и убыточным…
– Так может и хорошо. Якуты в Якутию.
– Вот не работай я всю жизнь с книгами, так бы сейчас на тебя выругалась, Викентий Борисыч, – прошипела Феодора.
– А выругайся! – оживился Викентий. Интересно было бы посмотреть на эту престарелую прынцессу, как она будет крыть трехэтажным.
– Знаешь, был такой древний якутский обычай, «кый» назывался. – Феодора поймала Сашку за плечо и принялась заплетать ее бледные волосы. – Богатые животноводы выбирали лошадей или оленей определенной масти и отгоняли их к сородичам навсегда. Так животновод просил прощения у богов за то, что держит в неволе свободных существ.
– Во-о-от! Ближе к своим, все правильно, – прищурился Викентий.
– С оленями еще ладно, они всегда паслись близ дикого стада. А вот лошадей и коров гнали в никуда. В необжитые верховья рек, в лесотундру…
Феодора замолчала. Ухханчик глазел на Сашку, точно ожидал, что она выкинет сейчас что-то смешное.
– Ну, Феодора Петровна, ты сравнила! Никто вас не погонит в никуда… – Викентий поворочал языком во рту, нащупывая капустные волокна, застрявшие в редких зубах.
– Уже погнали, как скотину! – всплеснула руками Феодора Петровна. – Вот и вся благодарность администрации за столько лет труда.
Витя, долиставший альбом, наконец спросил:
– Феодора Петровна, а кто все эти люди на фотографиях?
– О-о, Витенька, это я когда-то собирала снимки людей, что жили в Штормовом еще до первого закрытия артели, когда были еще Верхний Штормовой и Нижний Штормовой. – Феодора ласково погладила Сашку по голове и села на стул, надела очки, нагнулась над черно-белыми зернистыми карточками. – Думала, может, однажды откроем музей, да хотя бы и в нашей библиотеке! Мама твоя, Витя, нам очень помогала. Кому мы только не писали писем! Через газету «Северная правда» давали объявления…
Пока Феодора это рассказывала, Викентий пригреб к себе крайний альбом, который будто сам собой распахнулся на середине. Выпускники школы 1935 года. Девочки с бантами, белые фартуки подчеркивают изрядные бюсты, и лица у них взрослые, серьезные. Пацаны выглядят помладше, хотя, конечно, ровесники. Вдруг один долговязый во втором ряду словно тоже посмотрел на деда Викентия. И даже как будто ухмыльнулся. Викентий сморгнул, потер глаза, поднес цветастую кружку к самому носу, понюхал – не добавила ли Феодора чего покрепче. Снова отыскал глазами знакомое лицо. Не найдя объяснения, постучал ладонью по столу.
– Феодора Петровна, глянь-ка сюда! Это что, наш Альберт-географ?
– Так это он и есть, – закивал Ухханчик.
Витька вскочил и уставился на снимок через дедово плечо. Вроде как сильно напугался пацан.
– Да что ты глупости говоришь, Ухханчик! – Феодора всплеснула руками, чуть не опрокинув кружку Викентия. – Ну и фантазия у тебя!
– Тогда кто это? – воскликнул дед и подтолкнул альбом к Феодоре.
– Да не помню я имени его! Сын какого-то инженера заезжего, они все умерли от лепры. Вся семья, царствие им небесное.
– Да живой он. – Ухханчик невозмутимо поднялся и на коротких ножках подошел к окну. – Говорю вам, он живой.
Викентий засобирался домой, не допив чай и не доев пирог. Лето на улице, благодать.
Мошка толкется столбиком, ноют комары. «Так ведь это хорошо, – сказал себе дед Викентий. – Что не умер тот бедолага. Может, его и правда с того света какой шаман вытащил». И тут же в желудке у старика перевернулся ледяной комок. Почему-то дед заторопился, побежал к себе, задыхаясь, унимая болтанку в животе и на сердце. Тот черный зверь, мелькавший в чаще, смотревший на Викентия желтыми страшными глазами… может, и не случайно рука не поднималась взять мелкашку, всадить заряд в богатую добычу. Дома едва отдышался, выудил полпачки папирос, сгреб из холодильника гостинцы от географа, добавил к ним лекарства и набил всем этим помойное ведро. Без сил прилег на заправленный диван. Он никогда не верил, что вокруг советского поселка может крутиться какая-то нечисть. Он смеялся над отсталыми суевериями! А теперь все изменилось, мир пошатнулся и укачивал его, как в колыбели.
Лицо с черно-белого снимка стояло перед глазами, хоть держи их открытыми, хоть жмурься. Лицо вспухало волдырем, будто на фотокарточку капнули кислотой, и превращалось в ком почернелой плоти. Викентий понял, что уже видит сон. Вот он в крепких сапогах бодро, не по-стариковски, шагает к той таежной хижине. А вокруг лето, как сейчас. Он кружит возле домика, рассматривает мох меж бревен, дерн на крыше, забитое кривыми ветками окошко. Не решается заглянуть, потому что чувствует: внутри кто-то есть.
Тени длинных занавесок тихо гладят руки Викентия, в ушах звучит отдаленный шум воды. Викентию кажется, это неспокойная Колыма. Он открывает глаза в последний раз. Сердце спотыкается, в желудке крутится льдина, у изножья стоит черный козел с желтыми глазами. Викентий судорожно вздыхает, и мир для него меркнет.
В движении железные поручни карусели напоминали пропеллер. Витя и Ухханчик бегали вокруг Сашки, примостившейся на узком сиденьице, толкая перед собой железяку и по очереди запрыгивая на раскаленные солнцем перекладины. Пушок из Сашкиной слабенькой косички развевался на ветру. Бусины и бисерины на жилетке выпукло посверкивали – казалось, дотронешься до них, и жидкая жгучая пластмасса останется на пальце. Стоило троице сойти с карусели, как воздух стал неподвижным и невыносимым. Спастись от зноя негде. Здесь кроме карусели были еще качели-«водокачка», пара лавочек и вырезанные из дерева фигуры каких-то стариков с печальными морщинами, картофельными носами и бородами, похожими на нарезные батоны. Пойти бы на озеро, да жарко пешком. Витя растянул футболку, почесал розовые мурашки под самородком. Откуда взялась эта сыпь? И маленькая медвежья голова, которая всегда ощущалась теплым амулетом, сейчас будто ощетинилась горячими колючками. Витя даже проверил, не поранился ли о самородок. И как же тяжело дышать…
– Не надо ногтями, кровь же пойдет! – Ухханчик посерьезнел и стал похож на свою умную бабушку. – Бесполезно чесать, это все детопожиратель за тобой следит.
– Летопожиратель? Детопомиратель? – передразнила Сашка тоже с самым серьезным видом.
– Да все одно, – отмахнулся Ухханчик. – Вы его географом называете. А таким его сделал один черный шаман!
– Дак он же вроде на материке. – Витька сделал ногтем крест поверх красного пятна, это всегда помогало от комариных укусов.
– Уже прилетел, скоро будет здесь, – взрослым голосом сказал Ухханчик, показывая пальцем на грудь Вити, – географ тебя по этому самородку и отследил. Надо его куда-нибудь деть!
– Золото-то здесь при чем? – Витя не хотел избавляться от своего, как он считал, талисмана. – И этот самородок я сам нашел, никто мне его не дарил.
– А географ его в пальцах не мусолил? Алтын, будет у тебя еще много самородков, а этот точно надо отправить куда подальше, повести детопожирателя по ложному следу…
– Мне казалось, он защищает меня!
– Да как он до сих пор дыру на тебе не прожег, не понимаю! – перебил Ухханчик и полез пальцами себе за шиворот. – Давай я тебе твой подарок верну?
Он выпростал из ворота комочек золота, похожий на спящего щенка.
– Ну уж нет, еще чего. – Витя нехотя стянул с шеи цепочку, слил ее в ладонь, всмотрелся в медвежью морду. – Сашка, а ты что скажешь?
– Кроме того, что вы дурашки? Ничего не скажу. – Девчонка покрутила пальцем у пушистого виска.
– Дай сюда, – скомандовал Ухханчик и сгреб с Витиной ладони золото. – Я тебе потом из дерева эмэгэт вырежу. А сейчас нам надо срочно смотаться к остановке.
– А там что? – Витя натянул бейсболку козырьком вперед, перестал щуриться.
– Освободим тебя, и на озеро! – Ухханчик тревожно улыбнулся, показав полукруглые зубы цвета коровьих костей. – Я все сделаю.
Не вдаваясь в подробности, он направился в сторону выезда из поселка. Шел важно, будто был хозяином этих мест. И откуда в нем эта стать? Витя с Сашкой еле успевали за шажками коротких якутских ног. Под мостом бормотал ручей, где Витя не раз собирал золото. Как же не хочется никуда идти… Из поселка им нельзя уезжать. А на озере что он не видел? Зеленая теплая вода, самодельный пирс из огромного колеса от БелАЗа и длинной доски. Поплавать, полежать в слабой тени ольховника, а дальше что? Вот если к ручью спуститься, погрузить ноги в ледяную воду и пойти тихонечко по камням к скалам…
На остановке стояла распахнутая «буханка» – маршрутка с криво намазюканным логотипом туристической компании на борту. В это время года путешественники прилетают со всей страны в Магадан, а оттуда уже разъезжаются по экспедициям, одни по заброшенным поселкам, другие к главной достопримечательности края – озеру Джека Лондона. Многие собирают сведения о своих предках, бывших заключенных и вольнонаемных, проживших всю жизнь на Севере.
Шофер курил неподалеку, силясь разорвать коробку из-под кефира, видимо, пытался соорудить что-то вроде пепельницы. Одна пассажирка, придерживая на голове широкую соломенную шляпу, уселась в кресло рядом с водительским, развернула газету – Витя успел прочитать название «Скверная правда», подумал, что, наверное, правда все-таки была северной, а не скверной, – затем сложила ее вчетверо и стала обмахивать мокрое лицо.
– Ухханчик, мы с Сашкой никуда не поедем, – предупредил Витя.
Ухханчик, не слушая, прошмыгнул в маршрутку, занял место у прохода и похлопал по сиденью рядом с собой. Сашка запрыгнула и, ловко извернувшись, уселась в предложенное креслице. Нехотя в «буханку» залез и Витя. В салоне крепко пахло потом. Источником запаха была парочка туристов. Бородатый непонятного возраста мужчина, похожий на какого-нибудь геолога-барда. Рядом с ним девушка – загорелая, спортивная, с фотоаппаратом на груди. Рюкзаки размером с эту девушку выставлены в проход.
– Привет, детишки! – поздоровался вдруг геолог, отстегнув от ближнего рюкзака термос. – Вы местные?
Женщина из кабины обернулась, не переставая обмахиваться «Скверной правдой», и строго посмотрела на чужих. Как будто запоминала их лица и приметы, чтобы в случае чего как следует описать милиционерам.
– Местные, местные, – ответил Ухханчик и полюбопытствовал: – А вы куда едете?
– А мы с Алей, – бард хлопнул девушку по обожженному солнцем плечу – мол, вот это Аля, – едем снимать заброшенные рудники.
– А мы идем на озеро! – выпалила Сашка.
– И как оно? – Геолог сначала сам отпил из термоса, затем протянул его Але.
– Это на месте бывшего карьера, вода в нем теплая, – сообщил Ухханчик и принялся рассматривать рюкзаки пассажиров. – А вы в музее «Память Колымы» были?
Туристы расплылись в улыбках.
– Мы ради него и приехали на самом деле, – заговорила Аля чуть слышно, точно сообщала секрет. – Я искала информацию о своем дедушке и в подшивке газеты «Горняк Севера» однажды увидела материал об этом музее. У заключенных не было бумаги, они рисовали на мешковине, и там на фото был набросок караульной вышки. Дед, когда освободился, часто рисовал такие вышки, не мог забыть.
Женщина с переднего сиденья, кажется, подслушивала: демонстративно передернула плечами, будто не особо верила в эту историю, и ехидно хмыкнула. Сашка вытягивала шею как цыпленок, подставляя лицо слабому ветерку от «Скверной правды». Ухханчик же нахально щупал рюкзаки, цокал языком и в этот момент был один в один как его отец. Казалось, он сам сшил эти рюкзаки и теперь трет ткань, показывая аккуратные швы и торгуясь с покупателями. Потом повернулся к Вите и шепнул:
– Вот эти туристы помотают вашего детопожирателя по стране, а то и по миру.
– Водитель докуривает уже, – Сашка нетерпеливо пихнула Ухханчика локтем в бок, – мы едем или выбегаем?
– Нам пора, – объявил Ухханчик, похлопал по рюкзаку, будто по плечу друга, и выскочил из маршрутки.
– До свидания, детишки, – усмехнулся геолог-бард.
Витя с облегчением поднялся, следом вскочила Сашка. Витя подал руку подружке, сам немного смутившись манерам, которые у него как будто были всегда, но с Сашкой стали проявляться. Хотя у самой-то девчонки воспитание так себе. Она споткнулась на ровном месте, повалилась на рюкзаки, долго ерзала, вставая, а на выходе умудрилась зацепить шляпу недоверчивой пассажирки. Громко выругалась на литовском, нахлобучила головной убор на крашеные волосы и, схватив Витину руку, спрыгнула.
Ухханчик засмеялся. Его смуглая физиономия, местами в бледных пятнышках, светилась на солнце, как полная луна:
– Засунул им подарок в кармашек!
Глупость, конечно, считать самородок каким-то там маячком, но Вите действительно стало легче. И в голове прояснилось, и чесаться перестало. Болезненный температурный жар прошел, а приятное тепло, что исходило от золотоносной земли, прибавляло ему энергии. Витя схватил Сашку, усадил себе на плечи и нес полпути до озера. Ухханчик в это время свистел, аукал и рычал – отпугивая, как он говорил, медведей.
Мальчишки скинули футболки и, вынув из карманов шорт всякую дребедень, прыгнули в воду с шаткой нырялки. Вынырнули одновременно с громким смехом. Сашка стояла на берегу и показывала на них пальцем:
– Ну вы даете, дурашки!
– Ты что, плавать не умеешь? – весело крикнул Витя.
Сашка ничего не ответила, только пожала плечами. Мол, может, и не умею, вам какое дело.
– Прыгай к нам, Санёк-поплавок! – подхватил Ухханчик и, ударив ладонью по воде, окатил Сашку с головы до ног.
Сашка сделала очень глубокий вдох, и Витя подумал: готовится нырнуть прямо в сарафане, но тут она вскинула руку и поболтала в воздухе чем-то блестящим. Не может этого быть! Сашка дразнится цепочкой с Витиным самородком. Ухханчик чуть не утонул от неожиданности, заскулил, как пес, которого ударили палкой по больной спине, и поплыл к берегу.
– Нам не нужно твое зо-о-олото, нам не нужно твое зо-о-олото! – нараспев прокричала Сашка строчку, явно услышанную по радио, и, расхохотавшись, рванула в сторону разрушенной пожарной части.
Витя со злостью выплюнул воду. То, что Сашка выкрала амулет обратно у туристов, его даже рассмешило. Но то, как девчонка побежала к развалинам, понятия не имея, что туда не лазают даже самые отчаянные пацаны, раздражало и подначивало. Озерная вода вдруг стала холодной, потемнела. Витя заработал руками и ногами, опередил Ухханчика, первым вскарабкался на колесо и подал руку другу. С озером точно что-то случилось, потому что Ухханчик весь резко посинел и теперь стучал зубами. Его руки тряслись и не могли совладать с обувкой. Витя не стал даже пробовать одеться, схватил кеды и побежал за Сашкой. Лучше бы она оставалась той запуганной тихоней, какой он ее встретил в Вильнюсе. Догонит и не посмотрит на то, что она девчонка: схватит за плечи и будет трясти, чтобы ее дурная голова болталась, как у болванчика, – может, поумнеет.
От берега до развалин было метров пятьсот. Пожарная часть сгорела через полгода после того, как ее построили, – смешно. Витька знал, что дело это давнее, и все-таки земля как-то слишком жадно вбирала в себя обугленные останки. Издалека руины походили на полуразложившийся червивый гриб, заросший травой и кустами стланика. Сашка, видимо, успела поднырнуть за эту живую изгородь. Скакать по гальке размером с кулак было неудобно, Витя все-таки напялил кеды, завязал узлы.
– Сашка, выходи! Здесь опасно, – заорал он в глухую, словно ночную, темноту. – Сашка, ты тут?
Внезапно в спину Витьки будто выстрелили холодом. Поежившись, он все-таки раздвинул кусты и шагнул внутрь. Плотную тишину нарушил какой-то неестественный смешок. Вот ведь маленькая дрянь!
Больше всего на свете ему сейчас хотелось оказаться дома перед телевизором и смотреть, как черепашки-ниндзя дерутся со Шреддером. Если честно, он был напуган до смерти. Даже пожалел, что опередил Ухханчика. Внутри бревна торчали из сорняков, точно там притаились черные крокодилы. От крыши почти ничего не осталось, здесь было светлее, чем казалось снаружи. Наступившие зыбкие сумерки продержатся до утра. На полу Витя заметил что-то темно-красное, цветом напомнившее подклад мантии, в которой географ когда-то выступал на сцене… Сердце выбивало барабанную дробь. Наклонился, смахнул землю, прочитал на картонке: «Комсомольская путевка». Надо будет передать находку в музей «Память Колымы», там такое любят.
Витя пошарил взглядом по бурьяну и мусору: в кучу свалены детские сапоги, больше десятка пар. Откуда они здесь? Может, пионеры играли в зарницу или с ними проводились учения по пожарной безопасности? Зачесалась нога, Витя прихлопнул комара – и еще одного, и еще. Вдоль стены разрослись плети дикой малины. Сюда ведь может и медведь захаживать…
Из сумрака послышалось тихое поскуливание.
– Сашка-а-а, – потрясенно протянул Витя и бессильно уронил руки.
Сашка висела в воздухе. Будто кошка, которую схватили за шкирку. Она не кричала – так умеют молчать дети, которых поколачивали дома. На шее ее болтался, как маятник, злополучный самородок. Рука, державшая Сашку за жилетку так легко, будто она ничего не весила, принадлежала географу.
– Альберт Эдуардович, что вы делаете? – Витя сам не узнал своего голоса.
– Ну наконец-то, – прохрипел географ, растянув в ухмылке толстые фиолетовые губы.
Витя невольно попятился. Роста в географе было не меньше трех метров. Его желтые глаза показались Вите совсем не человеческими. Из-под широкого плаща – Витька не поверил своим глазам – торчали голые козлиные ноги, поросшие черной шерстью. Каждое копыто было размером с кастрюлю.
– Отпустите ее!
Витя судорожно сжал кулаки, но тут же испугался, что географ поступит как плохие парни в кино и вправду выпустит Сашку, болтавшуюся высоко над бурьяном. А она же хлипкая, упадет – переломает свои тонкие ножки… Витя поднял руки ладонями вперед, мол, сдаюсь.
– Допустим, я это сделаю, – негнущимися пальцами свободной руки географ почесал бугристую щеку. – А что получу взамен?
– Все! – не раздумывая выпалил Витька, но тут же осекся, вдруг детопожиратель не понимает, что он это сгоряча ляпнул.
Географ молчал. С Сашкой на вытянутой руке он был похож на фокусника, который только что вытащил из шляпы поджавшего уши кролика. Какие еще трюки у него в запасе? Витьке кажется или действительно нахлынул холод? Бурьян засеребрился инеем, все насекомые исчезли, изо рта вместе с дыханием вырывались мутные облачка, как в мороз зимой. А где же Ухханчик? Хоть бы догадался побежать за помощью.
– Я всегда держу свое слово, а ты? – Ухмыльнувшись, козлоногий взглянул на Сашку так, будто ему жалко было с ней расставаться. – Что ж, пацан, будешь теперь искать золото только для меня.
«А слово-то я дал не добровольно», – подумал Витька. Как сказала бы Сашка, «нещитово». Но сейчас он был готов обещать географу все что угодно. Лишь бы тот отпустил девчонку. Но язык не слушался. Рот Вити будто наполнился гнилым луком: ни проглотить, ни выплюнуть. Не будь Сашка смертельно напугана – а Витька видел, что от страха она еле дышит, – она бы пошутила как-нибудь про словонедержание! Когда они выберутся, если выберутся, девчонка, конечно, придумает Вите новое прозвище…
За спиной какое-то движение.
– Море бед ты принес этой земле, детопожиратель, – не своим, гортанным голосом произнес Ухханчик.
Как ни странно, географ изменился в лице, не испугался, конечно, но будто узнал кого-то в якутенке. Медленно, не сводя глаз с Ухханчика, опустил Сашку на землю. Под ее ногами хрустнул мусор. Шуркнула бисерная нашивка на жилете. Сашка встала тверже, утихомирился самородок на цепочке. Глаза Сашки мерцали безумием, на миг даже показалось, что смотрит она точно как мать-циркачка.
Вдруг Сашка ощерилась, показала зубки, но не географу – тот на нее даже не смотрел, – а Вите, мол, зацени, что я придумала. Крутнулась на месте, подпрыгнула и впилась в запястье географа, как щенок запускает зудящие клыки в игрушку-пищалку. Географ заблеял, сверкнул желтыми глазищами, схватил второй рукой Сашку за волосы, попытался оторвать от себя. Сашкины глазенки сделались раскосыми, наполнились слезами, но она терпела, как воин, и не ослабляла хватку. По ее подбородку и тонкой шейке текла черная кровь, впитываясь в сарафан. Витька вдруг вспомнил, как дядя Леша крутанул и оторвал головенку трепыхнувшейся курице. Что стоит географу сделать то же самое с Сашкой?
Первый камень полетел от Ухханчика, и Витя наконец будто проснулся, сплюнул гниль, заорал: «Отпусти!» – и, подобрав булыжник, швырнул его в географа, правда, в отличие от друга, промазал. А вот Ухханчик попал дьяволу по локтю, отчего тот дернулся и зашипел. Витя нашарил в углях камень потяжелее, с острыми краями, прицелился в чудовищный набухший лоб…
Будто в болезненном сне, трехметровое существо, бывшее когда-то учителем, присело на козьих ногах, точно приготовилось к прыжку. Витя все хватал и швырял камни, но не чувствовал их тяжести, как это и бывает в кошмаре: мягкие, будто глина, они летят в желтоглазого, но не причиняют ему никакого вреда.
Сердце бешено колотится, ему вторит какой-то другой глухой и утробный стук. В руках Ухханчика откуда-то появился бубен. И сам Ухханчик странно переменился: стал выше ростом, возмужал в плечах, на круглом блинчике-лице обозначились скулы, на подбородке выросла нежная молодая борода. Ему что, лет двадцать? На Ухханчике парка из кусков кожи, сшитых сухожилиями, на поясе болтаются то ли птичьи скелеты, то ли какие-то ветки, на бисерном нагруднике тот же узор, что на Сашкиной жилетке. Ухханчик медленно колотит в бубен темной ладонью, кружит в зверином танце, разноцветные ленты, пришитые к парке, взлетают и опадают. Ухханчик рычит горлом какую-то доисторическую песню. Крадется к географу как волк, скачет саранчой. Звук такой, будто выкручивают кишки и скребут ножом по позвоночнику. Вдруг Ухханчик-шаманчик выхватывает из бурьяна какой-то зазубренный жезл и, защищаясь бубном как щитом, подскакивает к детопожирателю. Вонзает железяку прямо ему в брюхо. По рифленым ребрам шаманского оружия течет чернота. Географ воет и с размаху бьет рукой, в которую Сашка вцепилась зубами, об уцелевший кусок стены. Раздается страшный стук, горелые бревна сухо трескаются. От этого звука Витя словно вернулся в реальность, сморгнув видение.
Сашка отлетела в малинник. А географ, согнувшись, пытался выдрать зазубренную железину. Черная кровь хлестала и воняла. Холод отступал, но задул ветер, точно сами сопки расступились, не жалея больше поселок. Земля дрогнула, точно собиралась прямо сейчас всосать эти руины, хлам и человеческих детей.
Ухханчика, снова ставшего собой, колотила крупная дрожь. Витя подбежал к Сашке, убедился, что на ней нет открытых ран. Вдвоем с Ухханчиком они забросили себе на плечи девчоночьи ручки-ниточки и поволокли Сашку подальше от географа, который уже отшвырнул арматурину и сделал к ускользающей добыче первый нетвердый шаг. Сашка была в сознании, она громко дышала носом и все сплевывала, сплевывала вонючую вязкую кровь.
Внезапно раздавшийся треск ломающихся веток и скрежет валунов оглушил ребят. К руинам со стороны Гнилой сопки быстро приближалось бурое пятно. За полминуты оно превратилось в огромного медведя. Витя таких никогда не видел. Зверь доломал горелые бревна, втянул кожаными ноздрями воздух, оскалился, встал на задние лапы и зарычал. Мелкие глаза на огромной морде вдруг показались Вите мамиными. Это что, конец? – И разозлился. Но медведь развернулся к Вите чудовищным мохнатым задом и бросился на географа. Повалил его на спину, запустил в шею когти, похожие на металлические крюки, потом навалился, рыкнул и с хрустом прогрыз грудную клетку… Медведь жрал. Тело под ним уже не было трехметровым, тонкие, почти мальчишечьи, руки, покрытые язвами, судорожно дергались в бурьяне. Лицо, изувеченное отвислыми наростами, стало походить на маску.
– Надо уходить, – тихо сказал Ухханчик и потянул друзей к кустам, откуда они пришли. – Не поворачиваемся спиной, пятимся!
Нажравшийся до отвала, медведь поднял башку, проводил взглядом Витю, потом закинул останки себе на спину и одним прыжком махнул в пролом. Руины будто только того и ждали. С треском обрушились и, странно качаясь, стали тонуть в земле, будто обломки корабля в море.
Слабый голубоватый свет пробивался сквозь плотные шторы. Сильва открыла глаза и взглянула на будильник – она и забыла про белые ночи, – до утра еще пара часов, но сна ни в одном глазу. Сильва нежно поцеловала спокойное лицо мужа, которое в ответ попыталось изобразить улыбку, но, не в силах проснуться, выдало лишь зевок. Переползла через Анатолия, накинула на сорочку халат и прошла в комнату Вити.
Вчера дети играли в заброшке и чудом выскочили до того, как горелая пожарная часть окончательно рухнула. Страшно подумать, чем могла закончиться эта шалость. У Вити с Ухханчиком несколько царапин и ссадин, у Сашки подбит глаз, но ведь могли и погибнуть. При одной этой мысли Сильве сделалось дурно. К счастью, ее золотой мальчик жив и почти невредим. Лежит на кровати бочком по диагонали, скинув одеяло на пол. Сильва, глядя на сына, почувствовала то же, что и всегда: ей показался удивительным сам факт, что у нее такой взрослый ребенок. Что вот лежит отдельный сам по себе человек, а лицо у него Сильвино, ну и немного Анатолия.
Она погладила теплую спинку сына и еле сдержалась, чтобы не зацеловать каждый позвонок, каждую царапинку на тонком мальчишеском предплечье. Еле слышно прошептала: «Мама всегда будет рядом и всегда защитит».
Сильва не оставит сына без присмотра, не допустит, чтобы он оказался в опасности. Конечно, она понимает: еще года два, и ее маленькое золотце начнет запираться в комнате – и уже так просто к нему не зайдешь, не застанешь спящим, не поцелуешь в жаркую щеку. И он будет становиться все старше, умнее и сильнее. Тогда как Сильва наоборот… Сейчас она так любила сына, что сама пугалась своих чувств. Будто у нее не было никакой жизни до его рождения.
Сильва вернулась в спальню, переоделась в спортивный костюм, из кладовой взяла импортное средство для чистки стекол, соду и полотенце, которое будет не жалко пустить на тряпки. Ей нужно на что-то отвлечься, и Сильва решила заняться тем, что всегда возвращало ей себя, – работой. Пора навести порядок в библиотеке. Тихо подкралась к спящей на диване Сашке. В холодном утреннем свете девочка до жути походила на мертвую принцессу. Огромный синяк под глазом напоминал красно-фиолетовую шишку стланика. От одного этого сравнения Сильве поплохело. В Штормовом есть примета: «Стланик лег, значит, и медведь лег». Кроме того, для женщин поселка стланик символизировал траур. Когда кто-то умирает, взрослые мастерицы плетут из веток стланика венки, а девочки украшают их цветочками из бумаги.
Сильва наклонилась над Сашкиным лицом: дыхание ровное, еле слышное, веки подрагивают – наверное, видит во сне, как проплывают мягкие облака, похожие на мамонтов и медведей, на клоунов с носами-мячиками и на стариков с носами-картохами. Губы Сашки плотно сомкнуты. Сильва вспомнила, как весь вечер бедняжка полоскала рот, якобы наелась водяники и ей не понравилось, мыла язык туалетным мылом и, заедая горечь конфетами, все твердила: «Какая гадость, мне теперь все невкусно».
Сильва вышла в утреннюю прохладу. На фоне спящего поселка сопки казались величавее и выше, они точно приподнимались из своих лежачих поз, потягивались, зевая, ягодными и кедровыми ртами. Дорога в библиотеку занимала пять минут. Она могла бы закрыть глаза и ни разу не оступиться, по крайней мере, так ей казалось. Это баловство, думала она, я же не ребенок, твердила сама себе. Но закрыла глаза и шагнула вперед. Удивительно, как тут же обострился слух. Булькает и журчит позади ручей, справа причитает соседка, что вышла на крыльцо покурить и поговорить со своей овчаркой, слева пока тихо, но через пару часов здесь соберется толпа мужчин, чтобы ждать машину и ехать на работу. Сильва улыбнулась своей проделке и открыла глаза аккурат напротив двери в библиотеку.
Воздух внутри был густым и неподвижным, окна как будто не открывались с тех пор, как Сильва была здесь в последний раз. Скрипнули темные деревянные рамы, впустили в небольшое помещение свежесть и слабый свет. Феодора Петровна не преувеличивала: библиотека практически завалена коробками и металлическими контейнерами. Некоторые успели покрыться паутиной, как тюлем. Сильва живо вообразила, как дети получают новые учебники, как они гуляют после школы с тяжелыми рюкзаками, лишь бы не идти домой… придется еще раз строго поговорить с Витей и Сашкой, ну надо же было залезть в эту проклятую заброшку.
Сильва разрезала капроновый шнур, соединяющий несколько картонных книжных пачек, вскрыла верхнюю – десять новехоньких учебников по географии. Она уже догадалась, что находится в большой коробке рядом, и не ошиблась – глобус. Почему-то этот пахнущий клеем и краской голубой шар на черной подставке показался ей добрым знаком. И правда, чего она беспокоится, дети в том возрасте, что обязательно еще куда-то полезут и насажают шишек и синяков. Разве Сильва сама не была такой? Не запирать же их на ключ!
Сильва организовала ведро с мыльной водой, разорвала полотенце и принялась отмывать единственный свободный стеллаж в дальнем углу. Его каркас на заказ сварил дядя Миша, а доски принес Анатолий. Казалось, уборка приводит в порядок и собственный мир Сильвы. Она смыла с досок грязь, вытерла насухо, отполировала вдоль волокна, не поперек – дерево такое не любит! Управилась быстро. Переключилась на металлические контейнеры, каждый был помечен этикеткой с названием фильма и номером катушки. Некоторые банки подъедены ржавчиной, но внутри катушки в идеальном состоянии. Производственное объединение «Копирфильм», «Сокровища Сьерра-Мадре», 35 мм, широкоэкранный. Нужно показать этот фильм детям, Сашка наверняка не видела!
Сильва решила, что обязательно организует в библиотеке киноклуб. Можно будет устраивать фестивали! В голове ее совсем прояснилось. Сильва-сама-по-себе постепенно отвоевывала жизнь у Сильвы-матери.
Теперь ей казалось, что всю ее жизнь можно представить как эпизоды многосерийного фильма: «Сильвино детство», «Мама рассказывает правду», «Первая любовь», «Золотой мальчик»…
Книжные пачки загромождали все углы. Для новых поступлений потребуются еще стеллажи. Можно попросить дядю Мишу смастерить новые каркасы, а Анатолий принесет для полок доски лиственницы в свежих янтарных слезах. Пора домой: обнять своих, приготовить им завтрак. Но сначала зайти к Феодоре Петровне, сообщить, что Сильва вышла на работу, что больше не планирует никуда уезжать. Заодно проведать Ухханчика. Сильва отнесла ведро и тряпки в подсобку, закрыла окна и, довольная собой, вышла из библиотеки. После перенесенного стресса ее охватила эйфория. Краски вокруг сделались ярче, запахи – насыщеннее, от остановки вахтового автобуса тонко тянуло бензином, из магазина – свежими сладкими булочками и соленой рыбой.
– С возвращением! – послышался надтреснутый голос за спиной.
Сильва обернулась. Неподалеку от библиотечного крыльца стояла Бабо в длинной юбке цвета варенья из шишек, которым она, бывало, потчевала ребятишек в своем детском саду, в растянутой кофте, из-под которой светлел грубый воротничок хлопчатой блузы. На голове бледно-голубой платочек с синими незабудками. Откуда-то у старухи взялась осанка, а лицо не то чтобы разгладилось, но стало спокойнее. Будто раньше у Бабо все время болело под ребрами, а теперь вдруг отпустило. От нее пахло ладаном.
Сильва разволновалась, шагнула к Бабо, обняла ее как добрую знакомую, почувствовав благодарность за помощь в прошлом, еще до приезда проклятого сына старухи.
– Как там Витюша? Я за вас Господа молю. – Бабо вынула из карманчика кофты обрывок бумаги, исписанный именами. – Это сорокоуст за здравие. Всю вашу семью туда внесла.
– Вот хорошо, спасибо! – Сильва обеими руками сжала сухую ладонь. – Мы к вам обязательно заскочим в гости, да и вы приходите! Витя обрадуется! А мне пора.
Бабо понимающе кивнула, перекрестила Сильву и направилась в сторону сопки, в маленькую часовню с большим куполом, будто одолженным у какого-то взрослого храма или купленным на вырост.
Сильве не терпелось вернуться домой. Поделиться с Анатолием идеей киноклуба да рассказать о новом глобусе, о встрече с Бабо, к которой она больше не чувствовала злости, а только сострадание как к человеку с нелегкой судьбой. Но сначала все-таки отметиться к Феодоре Петровне. Вдруг Ухханчик во время вчерашних шалостей в развалинах как-то пострадал.
Сильва знала, что старая библиотекарша, как все жители поселка, не запирает дом. Отворила калитку, прошла мимо новехонькой теплицы, с минуту постояла под окнами. Обычно Феодора сама выскакивала и кричала: «Заходи! Чего стоишь?» – но сейчас старая библиотекарша не показалась, и Сильва прислонила ухо к двери. Из дома доносятся какие-то ритмичные звуки, перемежаемые глухим карканьем. Сильва толкнула дверь, быстро миновала маленький предбанник, который в теплое время года выполнял роль летней кухни, в два шага преодолела коридор и оказалась в просторной комнате, где много лет назад ночевала сама. Убранство спальни изменилось с тех пор, но в то же время как будто осталось прежним. Те же фотографии в рамочках, те же кружевные скатерки. Но стол завален книгами, газетами и фотоальбомами. Окна завешаны какими-то шкурами, в железной чашке тлеет пучок травы, перевязанный то ли темной леской, то ли конским волосом. И этот глухой ритм, пробирающий до костей…
На кровати лежал Ухханчик и время от времени издавал странный вороний крик.
Феодора Петровна сидела на кровати в ногах внука. Сперва показалось, что в руках у нее большое сито. Приглядевшись, Сильва поняла, что это бубен: туго обтянутый желтой кожей, разрисованный полустершимися иероглифами. Феодора Петровна мерно раскачивалась и била в бубен надтреснутой колотушкой. Глаза ее были затянуты поволокой. От этого мерного ритма, от сизого дымка, струившегося из железной чашки, у Сильвы в сознании все поплыло. Она ощутила жар растрепанного костра и в горячем мареве увидала не то человека, не то зверя, танцевавшего на задних лапах, кружившегося в вихре бахромы, подвесок, пушистых хвостов…
Пришла в себя, когда Феодора Петровна бережно усаживала ее на крепкий низкий табурет.
– Ой, Феодора Петровна, родненькая, – прошептала Сильва одними губами. – Что с Ухханчиком? Дети сказали, что вчера пострадала только Сашка, а Ухханчик даже не оцарапался…
Феодора Петровна не ответила. Вытерла красные глаза рукавом. Очков, без которых Сильва ни разу не видела библиотекаршу, нигде не было. Наверное, она не спала всю ночь. Ее седые волосы проволокой выбивались из небрежного пучка. Иногда она подхватывала волосок крупными пальцами и укладывала его под зачесанные пряди. Библиотекарша отошла, снова села на кровать, поправила Ухханчику одеяло. Сильва обошла постель больного, взглянула на ребенка: ничего в резко повзрослевшем лице якутенка не напоминало мальчишку с черно-белого снимка, где он сидит у бабушки на коленях.
– Ухханчик, ты как, родной? – Сильва коснулась взъерошенных волос.
Мальчишка задышал мелко, как запыхавшийся щенок. Казалось, мышцы его скрутило, и, укрытый одеялом, он сделался непохож на человека, скорее на кучу хвороста под тонким снежком. А через несколько секунд его отпустило, он вытянулся, расслабился, стал совершенно плоским, будто из него вынули скелет. Приступ какой-то серьезной болезни, подумала Сильва. Ухханчик выпростал из-под одеяла трясущуюся руку и протянул Сильве обрывок мешковины. Сильва приняла лоскут, развернула, узнала вышитый красными нитками тракт.
– Путь до дома? – Она подумала, что все время, пока Платошины жили на материке, она и сама рисовала в голове эту родную дорогу.
– Это его туруу, – слабым голосом произнесла Феодора Петровна, – шаманское дерево, а не колымский тракт.
Ухханчик снова захрипел, на потрескавшихся губах выступила пена, лоб обметало бусинками пота. Тело опять окаменело, застучали друг о друга полукруглые зубки. Сильве вдруг вспомнилась малышка Ия, что много лет назад сгорела на руках матери от пневмонии. Феодора Петровна тоже должна это помнить! Смотреть, как библиотекарша, всегда рассудительная, любящая своего единственного внука, бездействует, было невыносимо.
– Отвезем его в Магадан! Мальчика докторам надо показать!
– Магаданские доктора от этого не лечат, да и вылечить от этого нельзя, – Феодора Петровна вытерла щечки-яблочки, мокрые от слез, и явила миру самую добрую свою улыбку. – Духи выбрали его, выкарабкается – станет великим шаманом.