Сильва добиралась до Штормового самолетом, автобусом, еще раз самолетом и снова автобусом. Выглядывала в иллюминатор, прислушиваясь к себе, откликнется ли что-то в душе на эти суровые виды. Охотское море с высоты напоминало болотистую лужицу. Ровный Магадан – микросхему, по впечатлению, неработающую. Бортпроводница в костюме, будто замоченном в синьке и ладненько высушенном, раздавала каждому пассажиру по улыбке. Всем одинаковые, как самолетный завтрак. Сопки из окна горбатенького автобуса выглядели как те же сизые облака над ними, только плотнее. Водитель, пропитанный соляркой и табаком, лениво следил за дорогой, будто не он ехал по ней, а она подскакивала и падала под колеса.

Теперь Сильва стояла на выходе из крошечного автовокзала на краю поселка, утопленного в распадке между пологих сопок. И высматривала такси, которых здесь, очевидно, отродясь не бывало. Она помедлила какое-то время, соображая, достать ли из чемодана куртку или тонкий свитер все же не даст ей замерзнуть. Замерзнуть! И это в августе. Сильва решила не рисковать, завалила чемодан на бок, корябнула застежку и вытащила ветровку болезненного зеленого цвета. Посмотрела на свое отражение в стене автовокзала, похожего на магазинчик-стекляшку. Челка прятала не только лоб, но и брови-ниточки и глаза. Сильва попятилась. Поймала себя в полный рост: про таких говорят «метр с кепкой», «метр в полете», «метр с вытянутой рукой». Сильва предпочитает другую поговорку: «Маленькая собачка до старости щенок». Она застегнула молнию на ветровке, проверила мелкие деньги в кармане джинсов, заправила шнурки под язычки кроссовок. Конечно, зря она надела белые. Ловко застегнула чемодан, взяла его за ручку и зашагала так, будто знала дорогу.

Мама говорила, что тут люди добрые, помогут обязательно. А если рассказать, что родители здесь жили, так встретят как родную. Но пока Сильва в туалете автовокзала взбивала челку, все потенциальные помогатели разъехались. Здание опустело, точно и не было никого. Сегодня нужно найти место для ночлега, а вот завтра – уже переговорный пункт, чтобы позвонить маме. Не забыть только про разницу часовых поясов: здесь плюс восемь, сейчас мама, наверное, спит.

Месяца за три до отпуска мать усадила Сильву на кухне для серьезного разговора. Она явно волновалась, нервно протирала одну и ту же ложечку, прятала глаза. Сильва испугалась, почему-то решила, что мама сейчас сообщит про какую-то страшную болезнь.

– Сильва, а ведь я детдомовская, – наконец сказала мать голоском тоненьким, как у ребенка. – В пять лет меня увезли с Колымы приемные родители.

Сильву отпустило: слава Богу, не диабет и не сердечная недостаточность. Она знала за мамой небольшую, в общем-то, невинную слабость. Работая секретарем-машинисткой в Союзе писателей, она любила потолковать с товарками про недуги, про народную медицину, перемыть кости врачам из литфондовской поликлиники. Но сегодня мама завела речь о другом.

– Настоящая моя фамилия Поляева, – смущенно проговорила она, покачивая длинными серьгами с мутными зелеными камушками. – Помню немного: фамилию, название поселка и, кажется, речку, как же ее, Чоп-чик или Чек-чик… Поселок в окружении сопок, точно в ладошке у Господа.

Сильва не смела перебивать. Фамилию мать назвала простецкую, и это никак не вязалось с ее величавой статью, интеллигентной сединой, напоминающей нити люрекса. С ее холеными пальцами, на которых Сильва ни разу в жизни не видела облезлого лака.

– А еще лес! – мечтательно вздохнула мама. – Какой там лес! Лиственницы пушистые, как цыплята, мхи… куда там персидским коврам! И тебя назвали в честь этого леса. Ты ведь знаешь, что означает твое имя? «Лесная». Что за места! Таких ягодных сборов нет больше нигде на земле. Только ступишь с дороги, тут тебе и россыпи… и ты, моя ягодка. – Мама вдруг посмотрела ласково-ласково, и глаза у нее стали будто две большие голубики.

– Мам, наш разговор… ты ничего от меня не скрываешь? Может быть, проблемы со здоровьем? – обеспокоенно спросила Сильва.

– Нет! – Мама замотала головой так, что зеленые гранаты на цепочках мягко стукнули ее по щекам.

Сильва покосилась на фотографию в рамке, с которой улыбался дед, орденоносец, знаменитый конструктор.

– Мама, – Сильва положила свои ладони поверх материнских, всегда холодноватых. – Скажи, раз ты детдомовская, твои мать и отец были алкоголики? Их лишили родительских прав?

Мать отшатнулась, посмотрела на Сильву как на сумасшедшую.

– Матушка моя бедная родами умерла, – медленно проговорила она. – Папа один растил меня, оберегал… он был хороший человек.

Сильва поправила криво стоявшую салфетницу только потому, что надо было занять руки, и посмотрела на портрет маминых родителей, написанный со старого снимка. Подарок маме, с которого началось увлечение Сильвы генеалогией. Неужели это всё не родные люди? Теперь понятно, почему мама так неохотно делилась воспоминаниями о своем детстве и родственниках. А ведь Сильве казалось, что ее нос, узкий с небольшой горбинкой, достался ей как раз от дедушки.

– Когда наш поселок признали неперспективным, мигом закрыли котельную – считай, отключили от жизни. – Мама выудила из кармана тоненькую расческу и провела ей по редеющим волосам. – Нам раньше времени отрезали батареи, отец тогда и заболел. Даже буржуйку не успел поставить. С температурой слег и сгорел от пневмонии.

– Ты только сейчас это вспомнила, мам? – Сильва поерзала на краешке табурета.

– Помнила всегда, хоть и ребенком была тогда. Всю жизнь я собиралась поехать к своим на Колыму, особенно когда узнала, что после развала Союза там организовали новую артель, значит, в поселок вернули жизнь… но то учеба, то работа, потом вас растила…

Сильва мысленно занесла себе в список дел: завтра позвонить брату.

– Настоящие мои родители лежат там… в мерзлой этой земле, и я ни разу их не навестила. – Мама всхлипнула, промокнула покрасневшие веки льняной салфеткой. – Ты бы съездила…

Мама быстро поднялась, взяла с холодильника и протянула Сильве потрепанный, будто много раз стиранный и сушенный документ. Сильва вчиталась: справка о реабилитации Поляева В. В. Значит, это ее настоящий дед. Похожа ли мама на него? А сама Сильва? Настоящего деда сложно представить по фамилии и инициалам.

– Фотографий родителей не сохранилось? – осторожно спросила она.

– Какие-то альбомы были, я их смутно помню. – Мама потерла тонкими пальцами висок. – Но ты представь, квартира вымерзла, меня добрые люди нашли возле мертвого отца, закутали во что придется и сразу увезли.

Лететь Сильве, конечно, было страшно. Иголкой колола мысль, что мать все же могла вырваться на Колыму, если бы захотела. Летала же она в Болгарию, Чехословакию, Венгрию. Наверное, в этом и причина: из-за ссыльного прошлого родителей ее могли не утвердить в состав писательской делегации.

После филфака мама устроила Сильву в Библиотеку иностранной литературы. Поэтому лучшее, что могла сделать Сильва, – вступить в переписку с коллегой из библиотеки при Доме пионеров в Штормовом. Очень быстро на ее запрос прилетело авиаписьмо, Феодора Петровна написала, что сама она, конечно, Поляевых не помнит – еще не родилась тогда, – но обязательно поможет, поспрашивает всех поселковых, доберется до архива в райцентре, может, там чего найдет. И пусть Сильва Александровна даже не сомневается, примут хорошо, гостиницы в поселке нет, но сдаются комнаты, не все вахтовики разобрали. А если будет желание, так и у самой Феодоры Петровны можно остановиться. Правда, удобства на улице под окнами и попахивает, зато комната большая, уютная. Будет время – и по грибы сбегать можно. Только телеграмму надо бы дать, как билет в Магадан будет куплен. Судя по письму, библиотекарша в Штормовом радушная, неглупая. Сильве понравилось, что на двух страничках школьной тетрадки не оказалось ни одной ошибки.

Не успела Сильва выйти с территории автовокзала, как ее догнал хрипловатый голос.

– Девушка, вам помочь?

Высокий и плотный мужчина сделал несколько торопливых шагов, словно хотел догнать Сильву и выхватить у нее чемодан. Смутился, затормозил.

– Мне бы в Дом пионеров… – нерешительно произнесла Сильва.

– К Феодоре Петровне? – разулыбался преследователь, и стало видно, что это не мужик, а парень лет двадцати пяти.

– Да! – обрадовалась Сильва и опустила чемодан на землю, уступая право его нести этому добродушному силачу.

– Я вас подвезу. – Парень подхватил чемодан, и Сильве показалось, что он легко мог другой рукой подхватить и ее тоже. – Надо же, как чудно вышло, я на автовокзале ждал возвращения нашего почетного горняка, он в администрации всё телефонную станцию для поселка выпрашивает, а встретил вас!

– Меня Сильва зовут. – Вообще-то она стеснялась знакомиться первой, но, с другой стороны, здесь никого и нет, кто мог бы за это осудить.

– Анатолий. Платошин Анатолий Григорьевич, – представился парень солидным голосом, и лицо его сделалось таким, будто он хочет сказать что-то еще. – А у вас красивое имя! Иностранное…

– Приятно познакомиться. – Сильве и правда был симпатичен этот стеснительный абориген.

– О-о-очень! – Анатолий расплылся в улыбке и тут же покраснел.

Новый знакомый быстро зашагал к оранжевому москвичу, припаркованному у бетонной стены, на которой сочилась красным надпись: «Активный отдых – залог здоровья и работоспособности». На один шаг Анатолия приходилось два шага Сильвы. Она семенила за ним, запоминая все вокруг, точно фотографируя. В отличие от мамы, Сильва пока мало где бывала. Незнакомый ландшафт ей казался чудаковатым, почти инопланетным, и непригодным для жизни. Вспомнила, как в детстве строила в песочнице замки, дырявила их проволокой и удивлялась, что муравьи туда не заселяются. Штормовой напомнил ей этот «муравейник».

– А вы чего в наши края? – осторожно спросил Анатолий, укладывая чемодан в багажник рядом с запаской.

– Ищу родственников!

– О, а какая фамилия?! – Анатолий обрадовался, как студент, вытянувший на экзамене единственный выученный билет. – Я всех знаю в Штормовом.

– Поляевы. Их уже нет в живых. Где-то здесь похоронены мои бабушка и дедушка.

– На Сахарной сопке, значит, лежат, у нас одно-единственное кладбище. Это по дороге. – Анатолий распахнул оранжевую дверцу перед приезжей. – Свозить вас туда?

Сильва должна была отказаться. Понятно, что бояться следует живых, а не мертвых. Но вот с кладбищами вечно какая-то нехорошая история. По Москве ходили слухи про убийцу, который расправлялся со своими жертвами именно близ захоронений. А еще недавно Сильва прочитала психологический роман, где брат вез сестру на могилу отца, но надругался над ней по дороге, а потом запер в склепе. И это брат… Чего ждать от чужого человека?

– Да, – неожиданно для себя Сильва кивнула, сначала неуверенно, а потом дважды – энергично, будто под музыку.

Сильва наблюдала, как новый знакомый радостно устраивается в водительском кресле, которое казалось под таким седоком детским стульчиком. Она подержала новую фамилию во рту, точно пробовала на вкус, и наконец произнесла.

– Поляевы, Поляевы… – теперь Анатолий вслушивался в звучание фамилии.

Мимо, как мрачные корабли, проплыли темные бревенчатые бараки и разрушенные кирпичные здания в два и три этажа. Редкие палисадники успели окраситься в золотой и бордовый. Сильва усмехнулась, подумав: может, и машина Анатолия тоже сменила окрас к осени. Дорогой он несколько раз пытался заговорить, поворачивался к Сильве и тут же переводил ярко-голубые глаза на дорогу. Сочетание курносого детского носика и массивной бойцовской челюсти показалось Сильве чрезвычайно трогательным. Она гнала от себя неуместные мысли.

– Машин у нас немного, как вы можете заметить, – сообщил Анатолий, старательно глядя перед собой.

– И правда…

– Вместе с моей пять штук на весь поселок.

Пять штук. Кажется, в старом московском дворике, где Сильва живет с мамой, машин и то больше. Она покосилась на водителя. Тот заметил и тут же среагировал распахнутым навстречу взглядом.

– Я знаю, кто нам поможет, – Анатолий притормозил у двухэтажного барака.

– Но мне нужна именно Феодора Петровна, – Сильва сказала это резче, чем планировала. – Она ждет меня.

– Это быстро, я сам все спрошу. – Голубые бусины на лице стали еще ярче. – Борисыч тут живет с ледникового периода, он реально все знает.

Тут же перед машиной выросла кривая коренастая фигура, очевидно, Борисыча. В коричневом то ли костюме, то ли комбинезоне дед был похож на корягу. Анатолий выскочил из машины, обогнул ее и открыл дверь перед Сильвой. Наверное, не бывает таких обходительных маньяков. Снова стало стыдно, что плохо подумала про незнакомого человека, который вдобавок ко всему пытается помочь.

– Здорово, Викентий Борисыч! Тут Поляевыми интересуются, – Анатолий скосился на Сильву.

Борисыч и правда выглядел человеком, повидавшим всякое, но голос его, бодрый и неожиданно высокий, зазвучал, как будто ему было не больше сорока.

– А як же! Знал таких.

И полились слова. Борисыч говорил монотонно, будто читал с листа, и смотрел в одну точку, как бы сквозь Сильву. Казалось, он обращался сейчас к ее маме или даже матери мамы. Анатолий кивал, как прилежный ученик. Выудил из кармана штормовки блокнот и стал записывать за стариком. Движения карандаша короткие и резкие, не записал – начертил, очевидно, маршрут. Показал страничку старику и всучил мятую купюру. Тот кивнул, точно поставил подпись за полученную пенсию. Напоследок встретился взглядом с Сильвой и вздрогнул.

– Ба! Как похожа! – выкрикнул, как проклятие, и поковылял восвояси.

Кладбище было километрах в пяти от жилища Борисыча, на вершине сопки, маленькое, затянутое стлаником и в невыросших деревьях, будто захороненных подростками-саженцами. Перед старыми оплывшими могилами вместо привычного забора темнел ров. Сильва растерялась:

– Это от коров?

– У нас тут коров отродясь не бывало, это хозяин прииска пригнал сюда трактор, заранее вырыл ямы, пока тепло, зимой-то ой как непросто с вечной мерзлотой бороться. – Анатолий перевел взгляд с блокнота на белые кроссы Сильвы. – Погубите обувку.

– Да ладно! – Сильва на самом деле жалела кроссовки, но виду не подала.

Вынула руки из карманов, попятилась, разбежалась и прыгнула через ров, кошкой приземлилась на каменистую землю. Анатолий рванул следом, поскользнулся на траве и чуть не сшиб Сильву. Заключил в нечаянные объятия, но тут же отстранился. Обстоятельно отряхнул ветровку Сильвы, точно пропитывая хлипкую ткань теплом своих рук.

Кладбище выглядело неухоженным. Многие оградки покосились. Пробираться между ними можно было только бочком. Дверцы распахнуты. На позеленевшем кованом кресте хохлилась ворона. Надписи на старых могильных камнях скрылись под лишайниками, похожими на кляксы масляной краски. Дальше основательные плиты закончились, пошли дощечки, приколоченные к жердям.

– В голодные годы здесь закапывали неглубоко, не ставили памятников, – оправдывался Анатолий, как будто стесняясь запущенного вида кладбища. – Теперь, в годы сытые, нет-нет да и стучит лопата о чужие кости.

– Ой, и что делать в таких случаях? – Сильва покосилась на недавнюю могилу, заваленную мелкими увядшими цветочками.

– Ну, не рыть же яму заново. Хоронят поверх.

Сильва поморщилась. Об этом она не расскажет маме. Лучше описать спускающиеся к кладбищу золотые и лиловые склоны сопок, два небольших озерца, ярко-синие, как небо (и глаза Анатолия) над ними, словно это окошки в другое небо, подземное.

Могилу Поляевых искали около часа. В какой-то момент Сильва оступилась, подошва скользнула на чем-то неживом. Сильва, чтобы не испугаться, специально не смотрела вниз, наоборот, задрала подбородок повыше и поспешила прочь. Может быть, это была детская игрушка? Наверное, дохлая кошка. В таком холоде живут кошки? Какая у них шерсть? Кошка, зачем ты прыгала через ров? На чью могилу ты приходила?

Сильва вчитывалась в полустертые имена и фамилии на покривившихся дощечках. Разбирала годы смерти. Мама по документам с тридцать восьмого, бабушка умерла родами. Значит, надо искать этот год. Внезапно Сильва споткнулась о шершавый ноздреватый камень, до половины ушедший в землю. Тридцать восьмой! Поляева Мария… дальше неразборчиво. Тут же ничком валялась дощечка с обломком жерди. Сильва подскочила, подняла, оттерла комком травы. Вот они, ее родные бабушка и дедушка.

Анатолий хлопнул себя по лицу, на щеке осталась кровавая клякса от пообедавшего комара. Сильва, не зная, куда теперь пристроить дощечку, просто положила ее на камень. Комары гудели вокруг, будто электрические провода.

– Ох, мне жаль, – потрясенно вздохнул Анатолий.

Запястье Сильвы обожгло. Она машинально прихлопнула какую-то крупную полосатую муху, подумала, не впрыснуло ли это местное насекомое ей опасный яд? Запястье распухало на глазах. Сильва проследила за взглядом Анатолия. Бабушкин камень едва удерживался на краю глубокой рваной ямы. Закусила запястье, присела на корточки.

От оградки почти ничего не осталось. Могилы были разрыты, кое-как присыпаны. В яме темнели заскорузлые обрывки ткани, щепки от гробов. Все, что осталось после вандалов.

– Вот сволочи, – неожиданно для себя Сильва заплакала. – Что они за люди, раз на такое способны?

Анатолий присел рядом, потрогал землю, точно был следопытом.

– Почему люди? Это медведь твою родню пожрал.

– Чего-о? – Сильва ошарашенно уставилась на Анатолия.

– Я сам его, конечно, не видел, но у нас каждый знает про это страшное существо. Да, медведь. Огромный. Людоед.

Сильва недоверчиво улыбнулась. Анатолий не сводил с нее серьезных глаз.

– Да многие видели, как это чудище раскапывало могилы. Знает, где человечина неглубоко лежит. Тела-то у нас долго сохраняются в холоде, медведь все чует.

– Господи. – Сильва покачнулась, села в грязь, запачкала джинсы.

– Мертвые – это еще полбеды, тому медведю приписывают пропажу пятерых бывших уголовников. – Анатолий спрятал руки в карманы. – Зверюге лет пятьдесят уже или больше.

– Медведи столько не живут! – Сильва тряхнула головой – хватит с нее страшилок.

– Поедем? – Анатолий посмотрел вдаль на темнеющие сопки. – Чтобы до ночи не застрять.

Сильва только сейчас обратила внимание на закат. На хребте ближайшей сопки редкие деревья напоминали людей, будто жители поселка вышли поглазеть на приезжую. А может, на медведя, которому якобы больше пятидесяти лет – это по человеческим меркам сколько, интересно? Надо бы привести в порядок могилы, поставить общий памятник, оградку.

– Да, поедем, Феодора Петровна, наверное, заждалась. – Напоследок Сильва попыталась воткнуть дедову дощечку в каменистую почву, чуть не сломала огрызок колышка. Положила на могилу поверх брусники, ягоды которой были размером со спелую вишню.

На этот раз Анатолий прыгнул через ров первым и протянул руку Сильве. Плечи его были широкими, а ладонь горячей. Казалось, на всей промерзлой земле тепло исходит только от этого человека. Они заторопились прочь от сумрачного кладбища, один шаг Анатолия против двух Сильвы.

Плюхнувшись боком на пассажирское сиденье, Сильва постучала кроссовками друг о друга, стряхивая землю и желтую траву, как зимой сбивают снег с сапог. Если бы не это желание Сильвы сбить с измазанной обуви прах кладбища, если бы не эта возня, они бы проскочили, они бы успели.

Когда Сильва устроилась, пристегнулась, Анатолий вырулил обратно на узкую проселочную дорогу. Ехали в напряженном молчании. С каждой минутой темнота становилась гуще. Сильва надеялась, что Феодора Петровна не закроет библиотеку, дождется. Дорога шла в гору между пожелтелых лиственниц, действительно похожих на цыплят. Наконец москвич перевалил через холм и набрал скорость. Поворот. Резкий тормоз.

Перед москвичом, сам размером с автомобиль, стоял на задних лапах страшенный медведь.

– Спокойно, – ртом, красным, как ягода или сырое мясо, приказал Анатолий.

Сначала Сильва решила, что это розыгрыш. Может, здесь вообще так шутят, посвящают в местный фольклор. А медведь и не медведь вовсе, а тот же Борисыч, но в костюме. Хотя сколько таких хилых Борисычей надо, чтобы набить косматую жесткую шкуру… три?

Анатолий вдавил до упора кнопку на руле, просигналил, в ответ медведь рыкнул так громко и свирепо, что заглушил клаксон. Рев этот исходил будто не из пасти, а из всего звериного тела, отчего по шкуре проходили волны и клоки бурой шерсти искрили электричеством. Анатолий, оскалившись, врубил заднюю передачу, рванул и надсадно забуксовал в зацветшей луже. Медведь, всколыхнувшись, опустился на четыре лапы, моментально оказался перед лобовым стеклом и посмотрел на Сильву с каким-то немым, совершенно человеческим вопросом. Круглые глаза зверюги отливали ртутью. Сильва вся обмякла.

Никаких сомнений – это он. Медведь-людоед. Ростом под три метра, над башкой облако из мелких насекомых. И это он сожрал ее мертвых бабушку и дедушку. Но сейчас смотрел не с угрозой – скорее, изучающе. Подергал черным кожаным носом, точно принюхался. Хочет знать, какая Сильва на вкус? Что-то вроде глумливой ухмылки обнажило желтый, словно покрытый налетом ржавчины, первобытный клык. Сильва сжалась и всеми костями почувствовала, какое жесткое под ней кресло.

Медведь задрал лапу с большими черными когтями, похожими на полированные камни. Анатолий и Сильва зажмурились.

Минуту ничего не происходило. Сильва приоткрыла глаза. Медведь глухо заворчал, попятился и, развернувшись широченным задом, мягко потрусил в реденький лесок. Анатолий, стряхнув с себя страх, с третьей попытки завел заглохший мотор, переключился сразу на третью и буквально прыгнул на дорогу. Москвич мотало, кажется, горела только одна фара, освещая вертлявые колеи, сорняки, щелястые заборы, ходившие ходуном, точно меха пьяной гармошки. Сильва положила вспотевшую ладонь на кулак Анатолия, сжимавший руль, но тут же убрала. Это было похоже на неуклюжий поцелуй.

Когда Сильва летела домой, она вспоминала это влажное прикосновение. Фантазировала, как сразу после этого переходит с Анатолием на «ты» и он, оставив левую руку на руле, правой обнимает Сильву и близко смотрит на нее своими синими-синими глазами. И зачем только она взяла обратный билет еще в Москве? Могла бы сейчас и по грибы сходить, и нового знакомого узнать поближе.

Феодора Петровна дождалась. Библиотека, в которой она работала и ждала гостью из Москвы, занимала весь первый этаж клуба. Пузыри линолеума на полах, отсыревшие обои на стенах, потолок в трещинах, опухшие книги на стеллажах – комнаты будто побывали в открытом море, и теперь их прибило к этому бревенчатому поселку. Сама библиотекарша оказалась сухонькой старушкой, ее тяжелые очки не держались за ушами – оправа стояла на скулах, похожих на печеные яблочки. Завидев московскую гостью в сопровождении Анатолия, она зашаркала навстречу калошами, надетыми поверх шерстяных носков. Ступни ее казались непропорционально огромными, как у гномов на иллюстрациях к сказкам. Усаживая гостей за низкий столик в подсобке, Феодора Петровна то и дело поправляла кружевной воротник, заколотый брошкой. Ее натруженные мужские руки, пальцы с артритными костяшками контрастировали с нежным кружевцом и наивным блеском граненых розовых стекляшек в ушах.

Кастрюлька, вскипев, заполнила душным паром всю тесную каморку. Феодора Петровна отправила в кипяток вареники с голубикой, несколько раз подчеркнув, что в Москве такого не отведать. Заварила в грубом чайнике черные крученые листья. Выставила угощения: бледное сливочное масло, закаменевшие, когда-то шоколадные, конфетки, трухлявенькие сушки, крупные ванильные сухари.

– Как хорошо, милая, что ты прилетела. – Феодора Петровна разлила терпко пахнущий чай и нависла над кастрюлей с шумовкой. – Небось у вас в больших московских библиотеках и народу работает много, а я тут одна и уже еле живая. На место мое никто не хочет идти, вот и уговаривают поселковые: ну, еще полгода, еще годик.

Сильва выбрала стратегию, которая всегда работала с мамой и ее подругами: молча слушать и кивать.

– Последние годы откладывала на теплицу, а заняться ею нет времени. – Библиотекарша расставила перед гостями неглубокие тарелки с синюшными варениками, глянула в угол, заваленный руинами книг. – Вот бы девочку какую с библиотечным техникумом на мое место прислали, да, видно, не дождусь. Оклад у меня хороший, сто рублей, есть и надбавка за север, но не такая, чтобы в этой глуши прозябать.

Сильва искоса наблюдала за Анатолием. Тот глядел на Феодору Петровну со скучающим видом – так школьники смотрят на нелюбимых учителей. Мол, что ты можешь знать о настоящей жизни, книжная моль? Сильву неприятно кольнул этот взгляд, ведь и она просиживает целые дни над книгами и каталогами. Значит, и она скучная зануда. Вдруг Сильве стало важно понравиться Анатолию. И от этого еще один неприятный укол. Как-то же она жила раньше без особого внимания мужчин. Захотелось домой, подальше от синеглазого.

Когда выходили из библиотеки, уже стемнело. В Москве ночные огни разноцветные, а здесь редкие, желтые, будто промасленные. Сильва подняла голову к небу. Там горели колкие, острые, ледяные звезды.

– Гостиниц, я про это писала, у нас нет. Общежитие одно, но оно мужское для вахтовиков. Ты можешь заночевать у меня, – предложила Феодора Петровна, когда они втроем усаживались в москвич.

– Можно и у меня, – тихо сказал Анатолий.

– Потому что на десять девчонок у нас по статистике сотня ребят, – засмеялась Феодора Петровна. – Вот уже песня!

Сильва поняла, конечно, что никогда и ни за что не поедет к Анатолию, но сам факт приглашения…

– Феодора Петровна, спасибо, если только я вас не стесню. – Сильва сделала вид, что не услышала Анатолия, – маленькая месть за скучающее выражение лица.

– Что ты, дорогая! – старушка опять хохотнула. – Это тебя могут стеснить некоторые неудобства.

Анатолий молча вставил ключ в зажигание.

Комната у Феодоры Петровны оказалась просторной и по-своему милой. Вязаная скатерка на круглом столе у окна, по обе стороны две аккуратные, словно подростковые, кроватки с горками укрытых, как невесты, кисеей подушек. На спинке правой висела толстая козья шаль, а левая, как догадалась Сильва, принадлежала кому-то покойному. Наверное, мужу старенькой библиотекарши. На комоде фотография в вычурной рамке, на снимке Феодора Петровна сидит на стуле ровно-ровно, а на коленях у нее ребенок с глазками, как будто на снимок капнули чернила, и с такими же, как у библиотекарши, скулами-яблочками.

Неудобства, о которых предупреждала Феодора Петровна, размещались во дворе: нечто вроде сарая с двумя входами, помеченными соответственно мужской и женской буквами. Внутри тусклая лампочка на черном шнуре и никаких унитазов. Просто неровные дыры в полу, которые надо было прикрывать тяжелыми самодельными крышками из дерева и железа. Под дырами огромная яма, из которой шибало так, что слезились глаза. Умываться пришлось в комнате, в закутке за занавеской, дергая сосок зеленого крашеного умывальника. Зато перина на кровати оказалась неожиданно удобной, и хоть из форточки тонко попахивало гигантским сортиром, свежесть осенней ночи быстро убаюкивала.

Наутро еще раз посетив выстуженное дощатое неудобство, Сильва подумала, что поселку не до старых могил. Жилье бы в порядок привести. Сделать нормальные туалеты.

Поселковая библиотека открывалась в одиннадцать. Пока Сильва в читальном зале пыталась найти что-то про своих в подшивках «Красного горняка», «Северной правды» и «Старой Колымы», приехал Анатолий. Принарядился в ярко-синий свитер с вывязанными оленями. Под левым глазом тоже проступала синева. Феодора Петровна уронила очки на кончик носа и иронически усмехнулась.

– Что, молодой человек, насовали тебе приятели за то, что красивую девушку катаешь?

Анатолий поправил выпростанный из свитера старательно отглаженный воротник рубашки, запихал углы воротника за шерстяную окантовку и заговорил деловито, переключая бабкино внимание.

– Я тут подумал, Сильва, помогу-ка я вам привести в порядок могилы родных. Чтобы успеть до холодов, надо прямо сейчас выкопать яму, залить фундамент для памятника, чтобы цемент схватился.

– Ой, а сколько это будет стоить? – заволновалась Сильва. – У меня с собой всего пятьдесят рублей.

На это Анатолий замахал ручищами и, как ни пыталась Сильва впихнуть ему хотя бы две десятки, от денег отказался наотрез.

– А весной уже поставим общий камень, – продолжил он развивать свой благородный план. – Фотографии бы не помешали, или просто имена с датами выбьем?

Сильва тяжело вздохнула:

– Откуда у меня?

– Может, на вашей старой квартире поискать? – предложил Анатолий. – Конечно, за столько лет там все прогнило наверняка, но вдруг. Если что найдем, могу в район отвезти, там переснимут, овалы сделают.

Об этом Сильва почему-то и не подумала. Неужели дом еще сохранился? Незнакомое прошлое замаячило перед глазами кинолентой. Женщина и мужчина сидят на маленькой кухне, на месте лиц у них мутные пятна, сквозь которые на минуту проступают черно-белые черты актеров театра и кино. Он читает газету «Правда», она вытирает вымытую тарелку и поворачивает ее так и эдак на свет, проверяя, нет ли пятнышка. Так делает мать Сильвы и сама Сильва. Допустим, это у них семейное.

Женщина беременна. Крупный долгий план на животе. Животик, похожий на дыньку, натягивает ситец халата. В следующем кадре только мужчина, заметно постаревший. Он сидит и смотрит в одну точку. Раздается сиплый младенческий плач, он подрывается с места, лицо потерянное, будто его только что разбудили. А может, он действительно спал с открытыми глазами? Как Сильва ни старается, она не может представить обстановку этой квартиры. Интересно, помнит ли мама запахи, вид из окна, соседей?

То, что раньше было центром поселка, теперь отстояло от более поздней застройки километра на четыре. От улочки осталось всего четыре или пять домов: штукатурные насыпнухи, когда-то имевшие вид основательный и даже нарядный. Теперь все здесь заросло кривыми тощими березками и почти такого же роста могучими сорняками. Тут и там штукатурка обвалилась, открывая кресты подгнившей дранки. Крыши просели, будто спины старых больных коров. Кое-где из неряшливых зарослей торчали остовы детских качелей. Валялись трухлявые останки того, что когда-то было мебелью.

Анатолий, поддерживая Сильву за локоть, провел ее до черной дыры подъезда. Сильва помедлила, не решаясь ступить на крыльцо, полусгнившее, засыпанное мелкой кожистой листвой. Подняла голову. На втором этаже чудом уцелел посеревший балкон. Остатки его балюстрады напоминали что-то советско-курортное. Там, где фигурные столбики раскрошились, был виден гигантский школьный глобус. Пятна сырости и плесени на нем перекрывали Европу, Азию и Африку и создавали какие-то другие материки. Под балконом в могучей крапиве светлели гипсовые обломки.

– Подожди, давай я первый. – Анатолий коснулся плеча Сильвы и шагнул на черные доски.

– Надеюсь, тут не водится медведей, – выдохнула Сильва и сама не узнала своего голоса.

– Хорошо, что твои жили на первом этаже. – Анатолий задрал голову, слова его из полумрака доносились гулко. – Лестница на второй обвалилась.

– А кто там жил?

Сильва встала рядом и почувствовала, как сверху тянет потусторонним сквозняком. Показалось, кто-то прошел скользящим шагом по лестничной площадке. Мягко упала на плечо рыжая гнилая щепа.

– Говорят, учитель географии, но он умер молодым.

Анатолий скрипнул ветхой дверью, чудом не отвалившейся от косяка, и первым шагнул в туннель, когда-то бывший коридором. Тут же выглянул обратно и протянул руку Сильве. Над их головами покачивался мертвый, мохнатый от паутины провод. Из дверного проема, очевидно ведущего в комнату, сочился слабый пресный свет. Анатолий ступал впереди, пробуя ногой трухлявые доски. Те недовольно постанывали. В гостиной обнаружился полуразрушенный шкаф без полок, но с каким-то хламом внизу. Сбоку у шкафа беговые лыжи со сбитыми носами и бледной надписью «Тайга» рядом с креплениями для ботинок. Прорванный кожаный диван с большой деревянной спинкой, какие Сильва видела в кино про войну, щетинился голыми пружинами. А над диваном, точно ждали, криво-косо висели фотографии.

Сильва встала на цыпочки, чтобы разглядеть, кто наблюдает за ними с центрального портрета. Под новым углом обозначилась желтая, точно залитая клеем, трещина на пыльном стекле. Сильва подпрыгнула на месте, невысоко, не рискнула довериться прочности пола, измазанного грязью, похожей на пластилин. В ответ из-под дивана выкатилась тусклая янтарная бусина.

Сильва нагнулась, протерла янтарик пальцами, и подушечки сделались черными. Опустила бусину в карман. Но как добраться до снимков? Не просить же Анатолия взять ее на руки. Поглядела на кроссовки. В этой заброшенной квартире, где застыли, ветшая, пятидесятые годы, они выглядели как что-то сверхъестественное. Сильва с минуту посомневалась, но все же, не увидев ничего похожего на стул, встала на краешек дивана. Память тут же среагировала маминым голосом: «В обуви нельзя!» Сильва пошатнулась, но Анатолий вовремя обхватил ее чуть выше колен и теперь держал крепко. Сильва вся застыла, почти превратилась в статую, чувствуя щеку Анатолия на своем бедре. Вдохнула – выдохнула. За треснутым стеклом проступило женское лицо. Сильва осторожно кончиками пальцев сняла с этого странно знакомого лица паутину, будто вуаль. Отшатнулась и упала бы, если бы не Анатолий. На секунду Сильве показалось, что она смотрится в портрет, будто в зеркало. В следующую секунду заметила кудрявую волну высоко надо лбом, клетчатую блузку со спущенным рукавчиком и крупные, должно быть, те самые янтарные бусы на тоненькой шее. Значит, вот она, настоящая бабушка. Тот же нос с горбинкой, тот же нервный рот, которому с трудом давалась жизнерадостная улыбка.

Сильва сняла портрет с гвоздя и передала Анатолию, осторожно поместившему снимок на диванный валик, похожий на культю. Пара мгновений без его поддержки, и вот снова его ладони на бедрах, горячие, как сковородки. Заколотилось сердце. Сильва перевела дыхание и потянулась ко второй рамке. Мужчина держит за шарф, будто за поводок, маленькую девочку, на ней смешное плюшевое пальтишко. Сильве что-то подсказывает, что оно красного цвета. Наверное, мужчина – дедушка, что умер от пневмонии, а девчонка в шапке как у гномика – мама. За их спинами те же дома-насыпнухи, только целые, с палисадниками, балконы вторых этажей белеют ярко, точно под южным солнцем. Над подъездами такие же беленые козырьки.

Сильва спустилась с дивана, не отрывая взгляда от снимка. На деде куцая курточка на молнии, тесноватая и вздернутая. У него маленький нос пуговкой, короткие брови, и весь он узкий, тщедушный, непонятно как живший на этих суровых северах.

– Вот мои родные. – Сильва уложила снимок в рассохшейся рамке на диван поближе к портрету бабушки.

Анатолий навис над фотографиями, и глаза его стали печальными и бледными, как осеннее небо. Перевел взгляд с бабушки на Сильву и обратно.

– Надо же, как похожи! Страшно даже на могилу крепить.

Значит, Сильве не показалось. Она вся вдруг преобразилась-загордилась, в ней вспыхнула родовая память, и она как будто привычным жестом пригладила надо лбом несуществующие кудри, ощутила на ключицах тепло янтарей.

– А вот с мужским лицом придется повозиться. Но я знаю одно место, думаю, умельцы отреставрируют. – Анатолий почесал шею под воротом рубашки. – Или можем еще поискать фотографии.

– Ой, и правда! Может, сохранились альбомы. – Сильва упрекнула себя, что ей эта идея не пришла в голову.

Квартира так не похожа на ту, где Сильва живет с матерью. И не потому, что запущенная, а потому, что странно устроена. Углы комнаты как будто не прямые, а какие-то неправильные. Дверь, когда-то бывшая двустворчатой (осталась одна гнилая половинка), ведет на кухоньку размером чуть больше лифта с руинами дровяной печи. И тут же налево проход в странную нору, почти все место в которой занимает чугунная ванна в остатках пожелтелой эмали, а оттуда снова попадаешь в коридор-туннель. Осторожно пройдя по этому заколдованному кругу, Сильва снова оказалась в комнате.

Казалось, тут есть все необходимое для жизни. Но, может, такая иллюзия возникает, потому что обитатели квартиры давно мертвы. К стене возле окна прислонены небольшие железные решетки, должно быть спинки от детской кроватки. Между рассохшихся рам темнеют серые комья, похожие на пепел. Наверное, остатки ваты, которыми защищались от сквозняков.

Сильва заглянула в шифоньер, на единственной створке которого уцелел косой осколок того, что было когда-то зеркалом. Внизу белели слои полуистлевшей ткани, из-под них выполз когда-то плюшевый, но уже облысевший до кожзама альбом. Сильва осторожно присела рядом на корточки, заметила пыльные битые черепки, подумала, что это могла быть ваза: интересно, какие в ней стояли цветы.

В альбоме оказалось меньше снимков, чем Сильва рассчитывала. Пухлым его делали картонные листы, будто впитавшие в себя время, а между ними неиспользованные конверты, желтые, как высохший сыр, и неподписанные открытки. Сами же фотографии сохранились плохо. Маленький снимок, почти белый, по краю сверху проступают только два, нет, три контура древесных крон, в центре детская фигурка рядом с чем-то большим, четвероногим – то ли теленок, то ли овчарка. Дальше групповой снимок: восемь мужчин, трое сидят на корточках, пятеро стоят сзади. Все в рубашках с короткими рукавами и одинаково расстегнутыми верхними пуговицами. Лица размытые и какие-то опухшие, будто на каждое капнули водой из пипетки. С другой фотографии смотрит бабушка, кажется, она здесь моложе Сильвы. Да, девчонка совсем: пышная юбка, кофточка в полоску, резиновые галоши. Она смеется и егозит, отчего снимок получился смазанным.

– О, родные все места. – Анатолий вытянул из альбома групповое фото, где бледные, грубо одетые мужики позировали на фоне сопок, чей контур Сильва видела только вчера. Над линиями горизонта время не властно. Сильва ласково посмотрела и на фото, и на Анатолия. Снимок отложила в сторону, к тем, на которых можно хоть что-то разглядеть. Их она решила увезти домой. Не терпится показать матери!

Кроме портретов в рамке и этих фотографий, забирать из квартиры было нечего. Маму увезли отсюда совсем ребенком, вряд ли прихватили для нее какие-то вещи, в лучшем случае закутали в одеялко. Должно быть, в опустевшее жилье наведывались мародеры. Сильва еще раз осмотрелась, запоминая это родное и странное место. Глаза обожгло слезами. Анатолий как будто чувствовал важность момента и стоял поодаль, не мешая Сильве. И вот она кивнула – можно уходить.

Вот снова черный, будто обгорелый, коридор. Обломки лестницы, трухлявое крыльцо и наконец чистый влажный солнечный воздух. На этот раз, чтобы не попадать ногами в лужи, Сильва просеменила под самой стеной насыпнухи, там, где сохранилась полоска твердого бетона. Вдруг Анатолий с силой дернул ее на себя, в воздухе что-то просвистело, и у самых ног грохнулся и брызнул осколками целый угол «курортного балкона». Еще чуть-чуть – и удар пришелся бы Сильве по голове. Колени ее ослабли, она задрала голову: там, где от балкона откололся смертоносный кусок, торчала ржавая арматура, а глобус, казалось, ухмылялся.

Анатолий поспешно, прямо по луже, полной мокрых листьев, отволок сомлевшую Сильву подальше от дома. Только когда они оказались у машины, он ослабил хватку, а Сильва смогла заплакать. От балкона-убийцы, от пятнистого глобуса, похожего сейчас на чудовищный череп, тянуло потусторонним ужасом. Но Сильву опекал мужчина, надежный, настоящий. Вспомнив, что ей скоро уезжать, а Анатолий с горячими руками продолжит жить здесь, на холодной этой земле, Сильва загоревала еще сильнее.

– За портреты не переживайте, я все сделаю. – Анатолий, казалось, тоже был опечален отъездом Сильвы. – Но вы приедете посмотреть?

– Да! Я вернусь, конечно! – быстро заверила Сильва и улыбнулась сквозь слезы. – Только, наверное, весной теперь.

– Лучше в июне, в июне у нас хорошо.

– Значит, в июне! – выпалила Сильва и тут же спохватилась: кто же ее отпустит в разгар экзаменов, когда все торчат в библиотеках.

– Я буду ждать, – тихо произнес Анатолий. – И мне не сложно встретить не только на автовокзале, но и в аэропорту!

Уже в машине, когда Анатолий завел мотор и сдал назад, чтобы ловчее развернуться, Сильва бросила взгляд на дом, готовая увидеть в черной дыре подъезда призрак мертвого географа. Но вместо руин ей внезапно открылась светлая аккуратная улица с ладненькими домами и ухоженными клумбами, на которых пестрели анютины глазки и бархатцы. Мгновение – и картинка смазалась. Сильва поняла, что скоро вернется.

Прошло два дня, прежде чем Сильва наконец открыла чемодан. Сначала она все никак не могла привыкнуть к огромной, суетливой и все еще теплой Москве. На работу ездила на автобусе, прилипала к окну и вглядывалась в проезжающие москвичи – серые, белые, красные и ни одного оранжевого. Все-таки обращала внимание на молодых водителей. У кого-то была похожая стрижка, у кого-то куртка. Сильва про каждого думала: этот точно бы испугался встречи с медведем!

Обнаружила, что в Москве вообще не видно горизонта, сплошные здания, балконы, крыши, антенны… Представляла себе голубые сопки, у подножия подернутые желтым пухом лиственниц. На работе вроде отвлекалась от воспоминаний, отвечала на дежурные вопросы коллег, но, вглядываясь в книжные коридоры, видела, будто наяву, седенькую библиотекаршу из Штормового.

На второй домашний вечер, когда Сильва уже мыла посуду после ужина, позвонил из Штатов старший брат Димка. У него мамины вьющиеся волосы, мамины ясные глаза и мамина улыбка. Он уже давно звал маму к себе, а сейчас сообщил: самый удобный момент. И виза у мамы не кончилась, и курс доллара хороший, и они с Кэтрин наконец сняли очаровательный домик в пригороде Остина. Кэтрин, между прочим, скоро рожать. И ей бы не помешала помощь. Добавил, что его приятель в ближайшие дни в Москве и занесет прямо на дом билет до Далласа и дорожные чеки.

Только когда мама положила трубку и пересказала новости, Сильва пошла в свою комнату и принялась разбирать чемодан. Первым делом вынула завернутые в свитер фотографии. Ей все казалось, что карточки немедленно выцветут, стоит их выложить на свет в Москве, точно они волшебные артефакты, которые нельзя было увозить из заколдованного поселка. Но нет, снимки уцелели. Мама тоже пришла, будто на зов сокровищ. Перебирая фотокарточки, она вздыхала, якобы узнавала лица. По ее щеке прокатилась слеза, и следом по мокрой дорожке еще одна, и еще.

– Ты не поверишь, я помню этот день! – мама положила отдельно от других снимок, где стояла с отцом. – Это сентябрь! Папа с соседями набрали первого снега, горку залили, я забралась на нее, делала вид, что страшно, визжала, а мне было здорово!

– И еще вот, – Сильва раскрыла кулак, – в вашей квартире нашла.

– А, помню их! – мама с минуту крутила в пальцах янтарную бусину. – Папа не давал этими кругляшками играть, говорил, память от мамы, вот вырасту, тогда он их мне отдаст.

– Прости, только одна бусина, и та выкатилась сама из-под дивана, – Сильва чуть улыбнулась, – к тебе хотела.

Мать вернула Сильве бусину, желтую, как тусклая лампочка, и ломкие фотографии. Слезы уже высохли, оставив на припудренном лице еле заметные дорожки. Мать резко встала, заходила по комнате как молодая.

– Так, ну надо собираться!

– А давай вместо Штатов в Магадан?! – радостно воскликнула Сильва, уже предвкушая возвращение на Север.

– Зачем, моя милая? Ты же съездила, все уладила… – Мать посмотрела на Сильву удивленно. – Ой, столько всего успеть надо! Главное, не забыть, как в прошлый раз, мою аптечку, докупить обязательно лекарства для желудка, у меня, как выйду из самолета, сразу все кишки булькают. И для Кэтрин купить наши шоколадки. Помнишь, когда они прилетали на несколько дней, Кэтрин понравилась «Аленка»?

– Мам, Катя один раз этот шоколад попробовала и похвалила из вежливости. – Сильва ревновала маму к снохе и нарочно называла ту русским именем. – К тому же, ей наверняка сейчас нельзя много сахара.

– Беременность не болезнь. Вот родит, будет грудью кормить, тогда и откажемся от сладкого.

Сильва поняла, что мама уезжает надолго. Наверняка они уже спланировали и роды, и крестины. Ждала от себя огорчения, но вдруг на нее пахнуло какой-то новой свободой. Мать приостановилась на пороге, посмотрела на раскрытый чемодан, точно ее удивило содержимое. Сильва тоже туда покосилась – вроде ничего интересного.

– Освободишь мне свой багаж? – спросила мама тоном, каким разговаривала с людьми ниже ее по статусу.

– Конечно, – буркнула Сильва и двумя движениями вытряхнула чемодан прямо на пол.

Мама удивилась, но вслух ничего не сказала. «Не хочет отвлекаться от сборов, мысленно она уже в Штатах», – зло подумала Сильва. Но потом сменила гнев на милость. Она бы и сама сейчас в аэропорт.

– А знаешь, мне тоже нужен багаж! – Сильва снова закинула чемодан на кровать. – А тебе я сейчас достану Димин, был на антресолях.

Мама пожала плечами и ушла на кухню проводить ревизию в аптечке. А Сильва занялась своими сборами, воодушевленная новой идеей. Мама пусть летит к брату в Америку, а Сильва вернется в Штормовой. Какой смысл ждать июня, если про себя она уже все поняла.