Он узнал бумагу, часть которой принадлежала Нэнси, и старый герб Роксби — еще одно трогательное воспоминание.

Мой дорогой Адам, моя любовь…

Джаго налил себе ещё коньяку. В каком-то смысле это было лучше грога, решил он. Он сел в кресло и принялся рассматривать старый меч, снова висящий на стойке. Столько морских сражений, имена и места сражений так перемешались, что он не мог их запомнить; но этот меч, должно быть, повидал в десять раз больше.

Он подумал о работорговце, о нытливых матросах, которых теперь ждёт суд, а в конце, скорее всего, и тайбернская джига. Они были отбросами. Но и умирать за них не стоило. Он посмотрел на кресло с высокой спинкой, на котором красовалось какое-то замысловатое иностранное название, которое он не мог вспомнить. Капитан сидел в кресле, перечитывая своё письмо. Он улыбнулся про себя. На случай, если что-то упустил.

«Хорошие новости, капитан?» Он всё ещё не мог поверить, что может так разговаривать с офицером, не говоря уже о капитане. Гордыня была для него непривычным словом. Но что поделать.

Адам сказал: «Она написала из Фалмута, но скоро едет в Лондон». Он взглянул на письмо. «Она, наверное, уже вернулась. Какие-то юридические дела». Он провел пальцами по непослушным волосам. «Она желает нам всего наилучшего».

Он почти слышал её. Я хочу тебя. Я чувствую тебя. Я тянусь к тебе.

Джаго спросил: «Как ты думаешь, что будет с этим золотом?»

Он аккуратно сложил письмо. «Все эти рабы, отправленные в эти воды. Сотни, а может, и тысячи. Работорговцы вроде Казенса рискуют всем, но их награда больше, чем они могли бы заработать честным путём. И теперь, из-за жадности или недоверия, это золото у нас под замком». Он вспомнил слова боцмана Тодда, подытожившего, словно в борделе Чатема, и обнаружил, что может улыбнуться. Усталость как рукой сняло. Он коснулся её письма.

И я тянусь к тебе.

Захваченный барк и другие, о которых сообщалось, были быстроходными и хорошо вооружёнными, но нанять команду и управлять ими без обещания щедрого вознаграждения было невозможно. Бетюн и его советники в далёком Адмиралтействе были убеждены, что без оплаты никто не станет рисковать, усиливая сопротивление и рискуя попасть в плен.

Крупнейшие страны-рабовладельцы – США, Куба и

Бразилии будет еще труднее заманить на свою сторону таких людей, как Коузенс, или других, готовых встретить смерть на конце поводка.

За сетчатой дверью, в другом мире, часовой-морпех щёлкнул каблуками.

"Старший лейтенант, сах.р.

Адам повернулся к двери. Кого-то ждало повышение или две дюжины ударов плетью. Захват складов или переделка части палубы. Обычная рутина. Возможно, Стирлинги этого мира были правы. Выполняй приказы и исполняй свой долг; оставь риски и опасные решения другим. Возможно, это урок, который он усвоил на горьком опыте и который никогда не забудет.

Он вспомнил случайный комментарий Бетюна после того, как единственный выживший из Селесты, единственный свидетель убийства, умер.

Не увлекайтесь слишком сильно. Вы ведёте, они следуют за вами, и дальше сентиментам места нет.

Он проанализировал свою мгновенную реакцию. Словно свидетель на военном суде. Пойнтер, возможно, заподозрил это. Яго понял это, когда оттолкнул капитана, когда они поднимались на борт барка. Долг тут ни при чём. Я вовлечён. Я жаждал мести.

Он заметил, что Боулз тихо вернулся и открывает сетчатую дверь. Как и флаг-лейтенант, он счёл важным, чтобы его оставили в покое, чтобы он мог прочитать письмо.

Стерлинг подождал, пока закроется дверь.

Кают-компания пригласила вас завтра на ужин в столовую. Учитывая близость гарнизона, еда, возможно, будет лучше обычного. Он не улыбнулся, сосредоточившись, словно проверяя, ничего ли не забыл. «Кают-компания» позаботилась о том, чтобы это приглашение не было слишком личным.

«Мне бы этого очень хотелось. Пожалуйста, поблагодарите их».

Стерлинг кивнул и достал пачку бумаги. «Теперь насчёт повышения господина мичмана Винсента…»

Адам почувствовал, как напряжение рассеивается.

Они были ближе всего друг к другу еще никогда.

Бетюн сел в кресле и коснулся своего лица.

«Хорошее бритье, Толан, как всегда!»

Во рту у него ощущался привкус хорошего кофе, внутреннее волнение, которое он все еще не мог сдержать или с которым не мог справиться.

Он вспомнил смятение, царившее на палубе, когда он вернулся на борт флагмана. Королевские морские пехотинцы заняли свои позиции, помощники боцманов смачивали свои серебряные кличи, чтобы не перебить салют, когда вице-адмирал поднялся на борт.

Он лишь коротко переговорил с капитаном Адамом Болито, который прибыл, чтобы встретить его. С ясным взглядом и бдительным взглядом, он не оставил никаких следов морского боя и неожиданного пленения.

Теперь корабль полностью проснулся, где-то глухо стучали молотки, а изготовитель парусов и его товарищи сидели на корточках на главной палубе, на «рыночной площади», как ее называли в большинство рабочих дней, иголки и ладони работали, как мальтийские портные.

Толан говорил: «Мистер Пэджет ждёт вас, сэр Грэм». Он думал о тихом доме с видом на гавань и о женщине, и задавался вопросом, насколько много знает Лягушачий Пэджет.

Бетюн поднял чашку. Она была пуста. Снова.

Он вспомнил вино, последний взгляд на гавань и мерцающие огни. Она знала почти с самого начала. Он чувствовал это, словно она вела битву, возможно, с самой собой. А с кем ещё?

Он никогда по-настоящему не верил, что это произойдёт. Он не помнил ни слова, ни взгляда.

Она сказала: «Ты должен уйти, Грэм». Даже его имя, произнесённое ею, возбуждало его.

Он обнимал её, словно двое, застывшие в вальсе без музыки. Он пытался поцеловать её, но она отворачивалась, толкала его за плечи, качала головой, слова терялись в волосах, тело напряглось, когда он обнимал её, крепко и непритворно. Потом она сказала: «Я не люблю тебя, Грэм. Ты же знаешь, что я сказала».

Ее руки упали по бокам, как в тот момент на балконе.

«Я никогда не переставал любить тебя, Кейт!»

Он держал ее, ее талию, ее спину, ее плечи, чувствовал, как дрожит ее тело, как будто она собиралась вырваться и убежать от него.

В комнате было почти темно, но он видел её глаза, её рот, её губы приоткрыты, словно она хотела что-то сказать. Объяснить, возразить; он не стал ждать.

Но она не сопротивлялась; её губы встретились с его губами. Казалось, это длилось бесконечно: обнажая её, касаясь её тела, её кожи, затем находя её, овладевая ею.

Он все еще не был уверен, отстранился бы он, если бы она попыталась его остановить.

Потом они лежали вместе во влажной комнате, при этом потолочный вентилятор не работал.

Не было произнесено ни слова, как будто каждый из них боялся испортить этот момент.

Толан сказал: «Флаг-лейтенант, сэр Грэм».

Бетюн встал и повернулся к нему. «Впустите их обоих». Он смотрел на него несколько секунд, не находя слов, что было необычно. «Спасибо, Толан».

«Сэр Грэм?»

«Я не забуду».

Он подошел к окну и прикрыл глаза ладонью; вода была жесткой, яркой и неподвижной.

И она была там. И он как-то назвал Адама Болито безрассудным.

Кэтрин очень аккуратно сложила письмо, но не сразу запечатала его.

Дом казался совершенно тихим, лишь вентилятор медленно покачивался взад-вперёд, разгоняя тяжёлый воздух. Ставни были опущены, так что солнечный свет рассекал комнату яркими полосами.

Вероятно, был полдень. Она прислонила письмо к чернильнице и одернула свободный халат, закрывавший её тело от горла до щиколоток. Под ним она была нагая, всё ещё влажная после купания, словно пытаясь стереть все ощущения и прикосновения, связанные с каждым ярким воспоминанием.

Она могла бы открыть жалюзи и выйти на балкон, и вид был бы тот же: корабли, бесконечная панорама гавани с прибрежными и местными торговыми судами.

И все же все изменилось, и она не могла в это поверить.

Она провела рукой под халатом, по плечу, затем вниз и к груди. Заставляя себя заново пережить это, встретиться лицом к лицу с тем, что она позволила случиться.

Я не люблю его. Она даже не знала, говорила ли она это вслух. Да ей и было всё равно. Возможно, это было неизбежно, и всё же она сама никогда бы не поверила в это. Она привыкла к этому: к взглядам, намёкам, к тому, как она крепко держала её за руку.

Она была сильнее всего этого. Она верила.

Она подумала об Адаме, там, на флагмане, несомненно, переживающем из-за утраченной свободы капитана фрегата. Как и Ричард, он разделил её с ней.

Как отреагирует Адам, услышав о Бетюне и их связи?

Она вскочила на ноги, плитка холодила босые ступни. «Я-я» – это было не так. Она взяла со стола кольцо, такое сверкающее даже в этой темной комнате – рубины и бриллианты. Она помнила маленькую церковь в Корнуолле, где Ричард надел его ей на палец. Всё так ясно, несмотря на годы и боль. Где Валентин Кин женился на Зенории. Она всё ещё слышала его голос. В глазах Бога мы женаты. И то другое воспоминание – об отчаянии Адама, когда он увидел, как Зенория, которую он любил, стала женой другого.

Сердце Адама было разбито; он лучше, чем кто-либо другой, мог понять, что произошло здесь, в миле от того другого, более величественного дома, где она видела, как корабль Ричарда бросал якорь, когда они воссоединились вопреки всем невзгодам.

Она даже сняла это кольцо ещё до того, как пришёл Грэм Бетьюн. Стыд? Вина? Я его не люблю.

Она знала, что это невозможно. Это погубит Бетюна. Он был слишком молод для назначения в Адмиралтейство, и она достаточно знала флот, чтобы понимать, к чему может привести зависть. Его жена доделает всё остальное и погубит его.

Она посмотрела на себя в высокий зеркальце. Услышала свой голос: «Но я уже не молода, не просто девушка, которая хотела любить и быть любимой». Даже в тусклом свете она видела след на плече, где он прижался к ней, и она сдалась. Её глаза сверкнули. Охотно…

Дверь слегка приоткрылась; вошла Маркита.

«Вы звонили в колокольчик, миледи?»

Кэтрин уже забыла.

«Я хочу, чтобы ты отнесла это письмо мистеру Джейкобу, который сейчас у причала». Она подождала, пока девушка возьмёт его в руки. «Не передавай его никому другому, Маркита. Поняла?»

Маркита медленно кивнула. «Мистер Джейкоб, миледи». Она огляделась. «Вы не поели?»

Кэтрин обняла девушку за тонкие плечи. «Передай повару, чтобы шёл домой. Мне ничего не понадобится».

Она прижала плечо, застигнутая врасплох, когда над гаванью грянул выстрел полуденной пушки.

«Большие проблемы, миледи?» Глаза девушки с тревогой изучали её. И мать, и отец были рабами. Это напомнило ей о Силлитоу и предостережении Бетьюна. Силлитоу, человека, наделённого властью, которого боялись почти все, который лелеял и защищал её с той ужасной ночи в Челси. Который ни разу не прикоснулся к ней. Она не бросит его сейчас.

Возможно, когда они вернулись в Англию... Но картина отказывалась складываться.

Всё, что она могла видеть, — это дверь того дома в Челси и то, что кто-то вырезал на ней: «Шлюха!»

Она позвала, но комната была пуста.

13. Единственный союзник

После удушающей жары в гавани штаб коммодора казался прохладным за толстыми, выкрашенными белой краской стенами, откуда открывался великолепный вид на якорную стоянку, главный канал и туманный голубой горизонт. Вдоль бастиона стояли старые пушки, вероятно, испанские, возрастом не менее ста лет, с широким вымпелом коммодора Суинберна, безжизненно свисавшим над головой.

Когда гичка вышла из-под огромной тени Афины, Адам ощутил на плече прикосновение солнца, словно что-то физическое. Он увидел Стерлинга на баке, наблюдавшего, как второй якорь поднимают на крамбол, готовый отдать его без предупреждения, если над островом разразится шторм.

Фрейзер, капитан парусной лодки, осторожно заметил: «Стекло достаточно прочное, сэр. Но здесь… вы знаете, каково это».

Траубридж пошел с ним, довольный, как подумал Адам, возможностью уйти от Бетюна и его растущего нетерпения.

Гичка прошла на траверзе захваченного барка, и трудно было поверить, что она когда-либо была задета бортом «Лотоса»; рабочие дока залатали и закрасили большую часть повреждений. Адам чувствовал, что на «Вилле де Бильбао» не осталось ни одного уголка, который он бы не осмотрел. Металлические прутья для защиты рабов и длинные доски, словно полки, в трюмах, чтобы можно было хранить ещё больше живых тел рядами, одно над другим, словно книги в шкафу, где едва хватало места для дыхания или движения. Кошмар.

Казенс ничего не сказал и был заперт в одиночной камере под военной охраной. Он молча пошёл на виселицу, возможно, больше боясь своих работодателей, чем палача. И всегда оставался шанс избежать заслуженной участи. Он не перевозил рабов и мог утверждать, что стрелял в целях самообороны, полагая, что Лотус — пират или капёр, прикрывающийся чужим именем. Это было известно.

Он уничтожил свои карты за несколько минут до того, как его подняли на борт, или выбросил их за борт в утяжеленной сумке вместе с другими имеющимися уликами.

Бетюн с курьером отправил депеши в Адмиралтейство, настаивая на увеличении числа кораблей для своего командования, прежде всего фрегатов. Ничего не изменилось. Адам так и не забыл, как лорд Эксмут хотел, чтобы «Unrivalled» был в авангарде его атаки на Алжир. Фрегатов никогда не хватало, ни в мирное, ни в военное время.

Их проводили в большую комнату, над головой энергично вращались вентиляторы, длинные жалюзи были подняты, чтобы не пропускать яркий свет и жару.

Присутствовали ещё несколько командиров, включая Пойнтера; «Лотос» находился в доке на ремонте корпуса. Ещё один капитан был с фрегата «Хостайл», который проходил полную реконструкцию и вскоре должен был присоединиться к разрозненной эскадре.

А вот и капитан Иэн Манро с фрегата «Одейсити», их новейшего корабля. Адам познакомился с ним, когда тот поднялся на борт «Афины», чтобы доложить Бетьюну: молодое круглое лицо, скорее обожжённое, чем загорелое карибским солнцем, с ярко-рыжими волосами. Адам вспомнил саркастический комментарий Бетьюна о возрасте маленького фрегата. Думал, что он на свалке. Манро, очевидно, привык к таким замечаниям. Он весело заметил: «Его спустили на воду в том же году, что и я. Идеальное совпадение, не правда ли?»