«И я поддержал ваше решение, мистер Стерлинг, как и положено». Он оттолкнулся от стула. «В будущем, если возникнут какие-либо сомнения, обращайтесь ко мне».

Он подошел к кормовым окнам, наклонив тело под углом к наклонной палубе.

«Через десять минут мы начнём тренировку верхней батареи. Я буду засекать время на каждое упражнение».

Стерлинг покинул каюту, не сказав больше ни слова, и Адам понял, что потерпел неудачу. Стерлинг никогда не изменится. Возможно, он просто не знал, как.

Человек мёртв. Как росчерк пера в вахтенном журнале, а теперь и в судовой книге. DD демобилизован. Разве это всё, что есть в жизни?

Он перешел на галерею и позволил влажному ветру обдувать его волосы и лицо.

Плохое начало.

Голос словно пробудил оборванное воспоминание. Словно осуждение.

Афина, сэр? Несчастливый корабль!

Раздавались пронзительные крики и топали ноги по палубе, когда люди бежали готовить восемнадцатифунтовки с подветренной стороны к учениям. Но голос не умолкал.

6. Судьба

Капитан Адам Болито стоял у палубного ограждения, лишь его взгляд двигался, следя за каким-нибудь ориентиром или другим судном на сходящемся галсе, в то время как земля всё время приближалась, словно пытаясь поглотить весь корабль. Ночью и ранним утром ветер немного стих, замедлив движение «Афины» и её последний подход к Плимуту. Адам был на палубе ещё до рассвета, готовясь к этому моменту. Ответственность капитана, когда любая оплошность или нетерпение могут привести к катастрофе.

Он думал об этом, даже осушая несколько кружек кофе Грейс Фергюсон. Он много раз заходил в Плимут и выходил из него, как младшим офицером, так и командуя собственным кораблём. И всё же на этот раз всё казалось совершенно иным, даже расширяющийся пролив казался незнакомым. Враждебным.

«Она идет спокойно, сэр, на запад».

Это был Фрейзер, капитан лодок, стоявший у своей карты с одним из своих помощников, всегда настороже, засунув одну руку под пиджак и беззвучно барабаня пальцами, выражая тревогу. За свой корабль или за капитана? По его суровому лицу было невозможно понять.

Адаму пришлось сдержаться и не поднять взгляд, когда грота-марсель шумно хлопал и стучал. Ветер угасал, а земля служила им щитом.

Он слышал, как Мадж-боцман выкрикивает приказы, и как босые ноги скользят по влажному настилу, подчиняясь. Скрипели блоки, брызги капали с брасов, когда всё больше людей наваливались на огромный грот-рей. Они шли так круто к ветру, что любому наблюдателю с берега казалось, будто они идут почти носом к корме. Адам вспомнил слова Фрейзера, сказанные ими, когда они впервые встретились на этой палубе.

Отличный парусник, держит курс даже в штормовую погоду.

Адам наблюдал, как бледный солнечный свет отражался от чего-то на берегу. Это было меньше двух месяцев назад, в этой же гавани. Когда он потерял «Непревзойденного». Как такое возможно?

Он сказал: «Пусть она упадёт с мыса, мистер Ластик». Он протянул руку и почувствовал, как гардемарин положил ему на ладонь телескоп.

Подняв его, чтобы направить по правому борту, он услышал, как Фрейзер отдаёт приказы, и почувствовал его облегчение от того, что капитан заметил упрямый дрейф, когда ветер вырывался из парусины над их головами. Адам выровнял подзорную трубу и стал изучать большой трёхпалубный корабль, стоявший на той же якорной стоянке, что и в тот день, когда он впервые поднялся на борт и лично встретился со знаменитым адмиралом лордом Эксмутом. Когда он сказал ему, что хочет, чтобы «Unrivalled» был готов занять её место в авангарде, когда он будет командовать атакой флота на Алжир. Казалось, это тоже было целую вечность назад. Теперь на бизани «Королевы Шарлотты» развевался контр-адмиральский флаг, её момент славы прошёл. Как и «Unrivalled».

«Сторожевой катер, сэр!» Хриплый голос, который он узнал среди множества до сих пор незнакомых ему голосов: Сэмюэл Фетч, канонир «Афины», служивший в море с девяти лет. Он рассказывал о своих многочисленных подопечных, от двадцатичетырехфунтовых пушек до скромных вертлюжных орудий, словно о живых, каждое со своей особенностью или недостатком. Фетч был командиром орудия на старом «Беллерофоне» в дивизии Ли Коллингвуда при Трафальгаре. Это отличало его от других. Особенный. Старый Билли Раффиан, как его ласково называли, всё ещё был с флотом. Выживший, как и Фетч.

Адам снова навёл подзорную трубу, и на несколько секунд фигуры, работающие на баке, обрели резкость. Барклай, младший лейтенант, вместе со своей якорной командой, прикрыв глаза от солнца, смотрел на корму, на квартердек, ожидая сигнала отдать якорь левого борта.

Адам решил, что он хороший офицер, работающий как с фок-мачтой, так и со сложным рангоутом и такелажем, так и со своей собственной батареей орудий. И, что ещё важнее, со своими людьми.

Он услышал, как Стирлинг крикнул что-то одному из гардемаринов, спешащему по правому трапу. Первый лейтенант, похоже, никогда не пользовался рупором и даже не носил его с собой, в отличие от большинства его коллег. Он просто прижимал ко рту одну из своих больших рук, и его голос разносился непринуждённо, словно туманный горн.

Помимо служебных и рутинных дел, они почти не разговаривали с тех пор, как обнаружили тело в одном из трюмов. Для него это было в прошлом, больше не имело значения. Это было обычным делом среди моряков; Адам знал это давно. Человек существовал как товарищ по команде с момента зачисления на службу. Когда он покидал корабль, по собственному желанию или по принуждению, или, как несчастный моряк по имени Хадсон, был демобилизован замертво, его списывали со счетов. Никогда не оглядывайся назад. Никогда не возвращайся.

Адам взглянул на мачтовый крюк, оценивая ветер и его силу с подветренной стороны земли.

Сквозь перекрывающую паутину черных снастей проникал солнечный свет, щипая глаза.

Это корабль. Я здесь чужак.

Фрегат был чем-то живым. Можно было почувствовать каждое его настроение и соотнести его со своими способностями.

Он закрыл свой разум для сомнений.

Любой корабль был хорош ровно настолько, насколько хороша его компания. И её капитан.

Он услышал, как Фрейзер сказал одному из приятелей своего хозяина: «Я бы сказал, это почти правда, да, Саймон?»

Адам взглянул на него. Слова не были произнесены. Они были не нужны.

«Человек, наденьте подтяжки на руки, пожалуйста!»

Голос Стерлинга нарушил тишину.

Клубки ниток Топса! Запишите имя этого человека, мистер Мэннерс!

Адам снова поднял подзорную трубу, наблюдая за двумя медленно движущимися рыболовецкими судами и изящной шхуной, распускающей паруса, направляясь к мысу и серому проливу за ним. Затем он перевёл подзорную трубу на флагман, стоящий на якоре. За ним земля была окутана туманом, где всё ещё лежал другой флот. Призраки, некоторые с громкими именами, запомнившиеся своей доблестью в битве с общим врагом. Теперь это были громадины, орудийные порты пусты и слепы, мачты опущены, палубы завалены мусором и заброшены.

Он оттолкнул телескоп и почувствовал, как его кто-то взял. Всё вдруг стало чётким и сфокусированным, лица — реальными, ждущими.

Он поднял руку и увидел, как лейтенант Баркли поднял свою в знак признательности.

"Отпустить! "

Он видел, как брызги брызнули над позолоченной головкой якоря, когда он ударился о воду, а трос контролировался компрессором под бдительным оком Барклая.

Ему показалось, что он чувствует, как Афина замедляет шаг, останавливается, покачиваясь над своей огромной тенью.

Мужчины сновали по палубе, вытаскивая канаты или сбрасывая их вниз, готовясь к следующей команде с кормы. Высоко над головой большие марсели уже были сложены или неплотно завязаны для просушки.

Скоро навстречу новоприбывшим отправятся лодки всех типов. Нужно будет погрузить ещё припасы, найти рекрутов, чтобы заполнить пробелы в судовых журналах. Ждать приказов и своего адмирала.

Адам невольно взглянул на фок-мачту, где скоро будет развеваться флаг Бетюна. Больше не частное судно. Каково это?

Он увидел Джаго, стоящего у шлюпочной палубы и показывающего что-то одному из гардемаринов, вероятно, думая о молодом Нейпире или жалея, что не остался на берегу, когда у него была такая возможность.

Он повернулся и посмотрел на другой берег реки Хамоаз, где река Теймар, его река, отделяла Корнуолл от остальной Англии.

С таким же успехом это могла быть луна. Он снова прикрыл глаза. Где она ждала, чтобы увидеть, как «Непревзойдённый» снимается с якоря и отплывает, чтобы присоединиться к флоту лорда Эксмута, когда она отправила ему записку, которая сейчас лежала у него под пальто. И это последнее объятие.

«Офицер охраны поднимается на борт, сэр!»

«Хорошо, мистер Траскотт, я увижусь с ним в своих апартаментах».

Он протянул руку и коснулся большого двойного штурвала, теперь безлюдного и неподвижного, но тихо пульсирующего в такт течению далеко внизу. Если бы он был занят, всё встало бы на свои места. У капитана не было выбора, и ему повезло. Многие другие гуляли бы по берегу, глядя на корабли-призраки и море, которое отвергло их. Единственная жизнь, которую они знали или хотели.

Он взглянул вниз, на ярус лодок, и увидел Джаго, смотрящего вверх, каким-то образом оторванного от окружающей суеты. Как и в те времена, когда люди умирали, и их мир рушился. И они прошли через это вместе.

Джаго кивнул, а затем медленно поднял одну руку; это было приветствие, салют, нечто большее.

Корабль протянул руку. К ним обоим.

Стирлинг прошёл на корму и прикоснулся к шляпе. «Корабль закреплён, сэр».

«Спасибо. Всё было сделано хорошо».

Стерлинг ничего не сказал, а отошел в сторону от своего спутника, чтобы дать ему пройти.

Проходим мимо часового Королевской морской пехоты, через экран, сияющий новой белой краской, и попадаем в большую каюту.

Боулз открыл кормовую галерею, чтобы проветрить каюту, но обернулся и грустно улыбнулся. «В последний раз мы увидим старую Англию, сэр».

Адам кивнул. «Тогда пусть будет так».

Как будто его дядя говорил за него.

Джордж Толан, личный слуга вице-адмирала сэра Грэма Бетьюна, стоял в углу двора гостиницы, пока карету подъезжали к сводчатому входу. Было раннее утро; слишком рано, подумал он, после долгого и почти неторопливого путешествия из Лондона.

Теперь всё кончено, и до Плимута осталось всего пятьдесят миль. Он взглянул на вывеску гостиницы: «Королевский Георг Эксетер», главный город графства Девоншир. Ему предоставили уютную комнату, как и положено слуге адмирала, хорошую еду и кровать размером с амбар. Возможно, он даже смог бы разделить её с кем-нибудь, если бы не внезапный приступ спешки у Бетюна.

Последний день в пути, но часть пути им предстояло проложить по проселочным дорогам. К тому же, это была суббота, и в Эксетере было особенно оживлённо: на одном конце города проходила ярмарка, а на другом — публичная казнь.

Он поправил свой нарядный синий сюртук и потопал ногами, чтобы восстановить кровообращение. Или, возможно, он, как и его хозяин, начал нервничать, не зная, как снова перенестись с суши на океан.

Он был в безопасности и не жаловался ни на работу, ни на человека, которому служил. Эта мысль постоянно терзала его. Не то чтобы страх; он видел его за последние двадцать лет, знал все его обличья или достаточно часто убеждал себя в этом, чтобы поверить. Кроме… Он посмотрел в сторону входа, на девушку, которая поливала водой небольшой садик. Она заметила его и улыбнулась. Если бы Бетюн решил продлить своё пребывание в отеле «Ройал Джордж», всё могло бы сложиться совсем иначе.

Несколько человек, проходивших по двору, взглянули на фигуру в синем мундире. Толан к этому привык. Невысокий, но очень прямой, с расправленными плечами, излучающий постоянную бдительность, которую он принимал как должное. Как солдат, могли бы подумать некоторые. Именно так Джордж Толан в тридцать девять лет и начал свою взрослую жизнь.

Он родился и вырос в старом городе Кингстоне на берегу Темзы, будучи единственным сыном бакалейщика, который, как он знал с самого начала, был пьяницей и хулиганом. Его мать боялась его приступов ярости, а юного Джорджа Толана так часто били, что он знал ненависть как свою единственную защиту.

Он до сих пор помнил тот день, когда всё изменилось. Отец выгнал его из лавки и отправил за пивом к одному из своих дружков-пьющих, неизбежно пригрозив тем, что его ждёт, если он затянет с этим.

И там, на рыночной площади, он увидел вербовочный отряд. Мальчик-барабанщик отбивал медленную дробь, крепкий сержант прибил плакат к двери конюшни, а в заключение молодой офицер произнёс короткую речь о чести и долге, а также о том, что Англии нужно, чтобы её сыновья добровольно пошли за барабаном.

Его отец так и не получил своего особого напитка, но в тот день шестнадцатилетний Джордж Толан отличился, и офицер вместе с сержантом похлопали его по спине в знак приветствия. В тот день он был их единственным добровольцем.

И, несмотря на муштру и марш-броски, грубый и зачастую жестокий юмор, а также ритуал полевых наказаний, юному Джорджу Толану это нравилось.

По мере того, как война со старыми врагами, Францией и её союзниками, продолжала расширяться и набирать обороты, жизнь Толана снова изменилась. С ростом численности флота ощущалась нехватка морской пехоты – костяка любого боевого корабля в ближнем бою, как на море, так и во время вылазок на берег. Они также служили дисциплинированной силой, которую можно было призвать для поддержания порядка в экипажах, состоявших в основном из людей, которых силой заставляли на борт кораблей Его Величества сражаться и, при необходимости, погибать без вопросов и протестов.

Часть полка Толана из Суррея была призвана во Флот Канала, в его случае – на старое двухпалубное судно, не сильно отличавшееся, как он полагал, от «Афины», которая вскоре станет флагманом Бетюна. После палаточных лагерей и строгих казарм повседневная жизнь сначала стала испытанием, а затем – настоящим соревнованием между морскими пехотинцами и переполненным миром кают-компаний.