Он вспомнил, как мельком увидел грозную женщину, которая столкнулась с ними у этой же двери. Даже рулевой капитана был впечатлён.

Но дверь открыла маленькая бледная служанка.

«Кого мне сказать?» — спросила местная девушка. Он слышал тот же акцент на улицах и в некоторых домах, где оставлял высокопоставленных офицеров развлекаться.

Трубридж. Я пришёл…»

Дальше он не продвинулся. Маленький человечек даже поспешно присел в реверансе.

«Вас ждут, сэр!» Она улыбнулась, и это сделало её ещё моложе. «Сюда, пожалуйста».

Это была комната, по-видимому, с другой стороны дома; окна были от пола до потолка, а за ними виднелся какой-то сад. Обычно ею не пользовались. Он быстро оглядел её: мольберт, накрытый, как ему показалось, холстом, к которому был пришпилен листок с каракулями. В камине догорал огонь, а в углу стояли сундуки с частью багажа, привезённого из Саутуорка, всё ещё упакованного.

Самым странным предметом была арфа, стоявшая у перевёрнутого табурета. Она сильно обгорела, почернела от дыма, и большинство её струн были порваны.

Он услышал, как за ним закрылась дверь. Трудно было представить себе шум, царивший несколько минут назад; в доме было очень тихо, настолько тихо, что он вздрогнул, когда в камине рухнуло догорающее полено.

Она написала ему. Он удивился, что она помнит его имя; времени не было. И всё же… Он подошёл к мольберту и поднял крышку. Деревянная рама треснула и почернела, словно кто-то сжёг одну сторону холста. Как арфа.

Но сама картина осталась целой, или, возможно, её тщательно очистили. Он слегка пошевелился, чтобы позволить проникающему солнечному свету оживить её.

Прекрасная девушка, запрокинув голову, с лицом, полным ужаса и боли от цепей, приковывавших её к нависающей скале. Её тугая грудь и обнажённые члены почти касались моря и вздымающихся брызг, где тень какого-то чудовища сливалась с обугленным полотном.

Неудивительно, что капитан был в неё влюблён. А кто бы не был?

Он закрыл картину. Ловенна. Она просто подписала записку. Он отошёл от мольберта, каким-то расстроенным, словно наткнулся на чью-то тайну. Как вторжение. Злоупотребление доверием.

«Я рад, что вы смогли приехать, лейтенант».

Он обернулся и увидел, что она наблюдает за ним из той же двери.

Она была одета с головы до ног в свободное серо-голубое платье; когда она двигалась, оно словно кружилось вокруг неё, и она казалась нереальной, недостижимой. Он заметил, что её босые ноги лежали на толстом ковре, несмотря на холод в комнате. Когда она обернулась, чтобы взглянуть на пепел в камине, он словно впервые увидел её волосы, ниспадающие до талии, сверкающие, как стекло, в апрельском свете. Как волосы на картине, покрывающие напряжённые плечи и обнажённую грудь.

Он услышал свой крик: «Андромеда!» — и почувствовал, как краснеет. «Прошу прощения. Видите ли…»

Она улыбнулась и потянулась к его руке, напряжение исчезло.

«Вы видели картину, лейтенант? Вы полны сюрпризов!»

Он сказал: «Мой отец — адмирал, но его брат выбрал церковь. Моё образование, каким бы оно ни было, граничило с классическим!»

Ему было легко посмеяться над абсурдностью своего объяснения и собственным замешательством. Он попробовал ещё раз. «Я пришёл, как только смог».

Она посмотрела на свою руку, лежащую на его руке. Удивление? Нет, нечто большее.

Она сказала: «Я получила письмо от капитана Болито». Её подбородок слегка вздернулся. Вызов, непокорность. «От… Адама. Мне следовало проявить смелость, благоразумие. Или попытаться объяснить». Она отстранилась, подняв руку, словно собираясь перебрать одну из перекрученных струн арфы.

Затем она повернулась к нему: «Его корабль покинул Портсмут?»

Трубридж кивнул и обнаружил, что его губы пересохли; ему захотелось их облизать.

«Афина прибудет в Плимут завтра, согласно телеграфу». Он знал, что она не поняла, а может быть, и не хотела понимать, и поспешил продолжить: «Сэр Грэм Бетюн поднимет свой флаг через десять дней, если позволят дороги». Это была слабая попытка вернуть ей улыбку. Но она провалилась.

Она сказала: «Возможно, я его больше не увижу. Он может долго отсутствовать. Он забудет

У Траубриджа было мало опыта общения с женщинами, а с такой – и вовсе никакого. Но он знал, что она снова и снова повторяет те же аргументы, даже страхи, которые побудили её послать ему это сообщение. Прежде чем он успел ответить, она почти резко сказала: «Ваш капитан – человек войны», – и покачала головой, так что прядь волос упала ей на руку, не привлекая внимания. «Воюет и сам с собой, кажется!»

Он увидел ее руку на своем наручнике, сжимающую его запястье, как будто она, а не она, умоляла.

«Сейчас так мало времени». Её глаза были сухими, но голос был полон слёз. «Мне так много хотелось ему сказать. Чтобы он не пострадал, не пострадал из-за меня».

Трубридж ободряюще положил ей руку на руку и почувствовал, как она тут же напряглась. Что случилось? Как тот мужчина на полу студии, или кто-то до него? Он вспомнил лицо Адама Болито. Он бы убил за неё. Он старался не смотреть на багаж, на нераспечатанные коробки. Она была подопечной сэра Грегори Монтегю, или была. Казалось, теперь за ней некому присматривать. Имущество Монтегю находилось в руках адвокатов, пиявок, как называл их отец. Куда она пойдёт? Позировать для каких-то так называемых художников, как картина под покрывалом…

Он спокойно сказал: «Я могу организовать для вас перевозку. Вы сможете вернуть мне долг, когда захотите». Он увидел, как внезапный гнев рассеялся, словно облако, рассеивающееся по спокойной воде. «По крайней мере, на первую часть пути».

Она поднесла руку к его лицу и очень нежно коснулась его.

«Простите меня. Я сегодня не из приятных собеседников». Она отвернулась от него. «Сэр Грегори оставил меня обеспеченной. Денег». Казалось, она дрожала, то ли от смеха, то ли от отчаяния. Думать об этом

Я осмелилась встать на берегу и смотреть, как его корабль уплывает. Ничего не говори, ничего не делай, пусть он исчезнет из виду!» Она обернулась, и её самообладание исчезло, тело дрожало в свободном платье. «Я хочу стоять рядом с ним с гордостью, а не с бесконечным чувством вины и ужасом от того, что я могу с ним сделать. С нами».

Трубридж принял решение. По глупости он вспомнил, что однажды сказал ему старший капитан. Предупредил: «Флаг-лейтенант не принимает решений. Он просто действует в соответствии с решениями вышестоящих!»

Он сказал: «Афина не может отплыть без своего адмирала. Сэр Грэм не присоединится к ней в течение десяти дней. Но даже тогда нам придётся решить ряд вопросов, прежде чем мы поднимем якорь».

Ее глаза заполнили ее лицо; она была достаточно близко, чтобы он мог чувствовать ее частое дыхание, улавливать запах ее тела.

Она спросила: «Что мне делать?»

«Я еду в Плимут раньше сэра Грэма». Он сглотнул. Что ты имеешь в виду? «Три экипажа и какой-то фургон». Он представлял себе это, и позже, возможно, ещё яснее осознаёт риски.

«Ты сделаешь это для меня?»

Он почувствовал, как напряжение уходит, словно песок. «Для вас обоих».

Она ходила взад-вперёд по комнате. «И ты просишь и не ждёшь награды?» Она не смотрела на него. «Сэр Грегори одобрил бы тебя». Она приложила руку к груди и задержала её там. Придя в себя, словно готовясь к позе художника, и даже дальше. Враг.

Трубридж посмотрел на свои вспотевшие руки, удивлённый тем, что они выглядят нормально. Расслабился. Он вяло произнёс: «Лучше бы у вас была горничная для компании».

Впоследствии лейтенант Фрэнсис Трубридж подумал, что это был, вероятно, первый смех, который услышали в комнате за долгое время.

Адам Болито кивнул часовому Королевской морской пехоты и проследовал в свою каюту. Холодное, ясное утро, всё знакомое и одновременно такое странное. Это всегда было тяжёлое время, как для капитана, так и для новоиспечённого сухопутного матроса. Время поднять якорь, чтобы оживить корабль, чтобы каждый блок и каждый элемент снасти работали как единое целое: корабль под командованием.

Высокая, сгорбленная тень Боулза двинулась в солнечном свете, падающем из кормовых окон.

«Что-нибудь согреет вас, сэр?»

Адам улыбнулся и почувствовал, как сжались его губы и челюсти. Он командовал с двадцати трёх лет. Наверняка ничто не могло застать его врасплох. Он видел множество взглядов, бросаемых на нового капитана, несколько грозных кулаков, когда тот или иной человек медлил с брасами или бежал, чтобы перенести вес на кабестан. Был даже скрипач, хотя мелодию было трудно разобрать за грохотом и грохотом отпущенных парусов и скрипом такелажа, когда свежий северо-восточный ветер наполнял паруса и резко накренял Афину, чтобы она склонилась над собственным отражением.

Вход в гавань – всегда вызов, не терпящий отлагательств. Даже Фрейзер, капитан парусной лодки, заметил: «Не смотри так широко, чтобы проехать через него на четвёрке!» Внешне спокойный, каким Адам его всегда помнил. Что-то, за что можно ухватиться, когда вокруг лица, по большей части незнакомые, неиспытанные.

Он держал кружку обеими руками, очень медленно расслабляясь, его ухо все еще было настроено на стук румпеля, топот босых ног над головой и редкие выкрики команд.

Это был крепкий кофе, из его собственных запасов, которые Грейс Фергюсон упаковала для него в перерывах между ее прощальными вздохами и рыданиями, сдобренный чем-то еще более крепким, и он увидел тайную улыбку Боулза, когда тот кивнул в знак одобрения.

Он подумал о Стерлинге, первом лейтенанте. Тот справился с хаосом, связанным с поднятием якоря, и с видимой лёгкостью и уверенностью отдал распоряжение матросам приступить к их непосредственным обязанностям: поставить паруса и снова убрать их при внезапном шквале. Его сильный голос быстро указывал на неловкую ошибку или нецелесообразность. Но он редко поощрял или хвалил, когда они были в равной степени заслужены.

Барклай, второй лейтенант, первым встретивший Адама, был полной противоположностью Стерлингу, никогда не теряя присутствия духа. Он отвечал за фок-мачту со всей её сложной оснасткой и постоянно работающими стаксельными парусами – жизненно важной частью любого корабля, независимо от того, выходит он из гавани или входит в неё. Адам отставил кружку и уставился на неё. Или когда его призывали в бой.

«Афина», как и большинство кораблей, которые он видел, возможно, больше никогда не выйдет в строй. Но Алжирская кампания и события, предшествовавшие ей, преподали ему уроки, которые он должен, должен,

Никогда не забывай. Чтобы определить, кто враг, нужно было больше, чем просто флаг.

Он снова подумал о Плимуте. Что он почувствует? Что он там найдёт?

Он мысленно представил себе карту. Оставалось пройти сто пятьдесят миль, если ветер останется стабильным; «надёжный», как ещё один из эпитетов капитана. Как только они пройдут Уайт и Нидлс, они смогут…

Он услышал крик часового: «Старший лейтенант, сэр!»

Ещё одну вещь он усвоил о Стерлинге: он всегда пунктуален. С точностью до минуты, независимо от того, что происходило на палубе.

Сейчас он был здесь, опустив голову под потолочными балками, его тяжелое лицо оставалось бесстрастным.

«Думаю, нам нужно будет потренировать расчёты восемнадцатифунтовых пушек, прежде чем мы начнём спокойно стоять». Он заметил у Стирлинга книгу наказаний в красной обложке и попытался её принять. Он позвал его в эту самую каюту после порки, которая была назначена в его отсутствие. Поддержание дисциплины, как и настаивал Стирлинг.

Адам всегда ненавидел это, чуть не упал в обморок, когда впервые стал свидетелем такого наказания. Это было необходимо, как последнее средство… Он вспомнил ту последнюю порку за дерзость по отношению к Блейку, одному из восьми мичманов «Афины». Молодого матроса, Хадсона, грот-марсового, вызвали на палубу во время вахты, чтобы заменить другого, который внезапно заболел. Хадсон лежал в гамаке, пьяный после того, как выпил лишнего, чтобы отпраздновать.

Так и случилось; и грот-марсовый Хадсон был опытным моряком, а не каким-то бездельником из местной низшей знати. Адам обнаружил, что Блейк, как правило, непопулярен, но был сыном старшего капитана и, как и большинство других «молодых джентльменов», просрочил экзамен на лейтенанта.

«В чём дело, мистер Стерлинг?» Он вспомнил Гэлбрейта из «Непревзойдённого», их постепенное взаимопонимание, несмотря на различия и барьеры ранга. Сравнение застало его врасплох, словно его раздели. Сможет ли он когда-нибудь назвать Стерлинга по имени, обсудить и поделиться их проблемами здесь, в большой каюте?

Стерлинг надул нижнюю губу.

Капитан только что доложил о гибели человека, сэр. Никто ничего не может сделать. В главном трюме, который, как вы знаете, открыт, сэр, готовы принять свежие припасы, когда мы встанем на якорь.

«Это Хадсон, да?» Он заметил краткий отблеск удивления. «Скажите мне».

Стерлинг пожал плечами. «Повесился. Я вызвал хирурга».

Адам снова встал на ноги и пересел в кожаное кресло, бегая

его пальцы вдоль спины, как будто он за что-то держится.

«Хадсону было двадцать два года, он был волонтёром и опытным моряком. Он собирался жениться, а потом его «наказали» наказанием». Его голос был тихим, почти теряясь среди грохота снастей и шума моря. Но он видел, как Стерлинг вздрагивал при каждом слове, словно тот его выругал.

«Меня оставили за главного, сэр. Он наглел по отношению к одному из моих мичманов. К тому же, он был пьян».

«И вы заказали две дюжины плетей. Разве это не перебор для обычно благовоспитанной и дисциплинированной руки?» Он не стал дожидаться ответа. «Вы видели его спину после того, как плеть сделала своё дело. Он собирался жениться, а это, видит Бог, большая редкость в нашей жизни. Разве кто-нибудь захочет спать с его новой невестой с такой спиной?»

Стерлинг дернул себя за шейный платок, как будто он вдруг стал ему слишком тесным.

«Вы были в Лондоне, сэр…» Его голос затих.