Толан впервые увидел море, но, как и сам Корпус, он постепенно принял его.

Возможно, уже тогда он осознавал невидимые преграды, стоявшие между морскими пехотинцами и подавляющей массой матросов, стеснённых или нет, и разделявшие бак и квартердек. При делениях, или когда собирались люди, чтобы послушать, как капитан читает Военный устав, пока какого-нибудь беднягу раздевают и привязывают к решётке, чтобы получить порку, или когда их выставляли часовыми, чтобы охранять иссякающие запасы воды, или чтобы не допустить дезертирства, когда корабль находился в гавани или у берега. Только в бою, когда вражеский флаг развевался высоко у борта, а воздух был полон дыма, эти преграды рушились, и они становились одним целым.

И вот, всего двадцать лет назад, случилось невозможное, и вся страна охвачена шоком и страхом. Флот, который адмиралы и священники всегда называли нашим надёжным щитом от любой опасности, взбунтовался в Норе и Спитхеде. Вторжение французов ожидалось со дня на день, и Адмиралтейство было вынуждено слишком поздно смириться с тем, что ужасные условия, жестокие наказания и во многих случаях тираническая дисциплина обрушили на них.

Толан вспомнил об этом, слушая старого клерка в Адмиралтействе, того самого, что сражался под командованием Чёрного Дика на старой «Королеве Шарлотте» в Славное Первое июня, всего за три года до того, как вспыхнул мятеж. Сам Хоу служил в Адмиралтействе, но его справедливость и несомненная популярность всё ещё помнились теми же людьми с его старого флагмана, когда мятеж захватил его вместе со всеми остальными. Хоу и другим старшим офицерам пришлось проглотить свою гордость и вступить в переговоры с делегатами мятежников, и нечто гораздо более сильное, чем дисциплина и приказы флота, одержало верх. Многие офицеры были отстранены от должности, некоторые уволены со службы. Мятежники, применившие насилие как к офицерам, так и к товарищам по каюте, были наказаны, даже повешены. Порядок был восстановлен, и страна снова повернулась лицом к врагу по ту сторону Ла-Манша.

Но на борту корабля Толана не обошлось без кровопролития. Капитан был приверженцем дисциплины старой школы, и когда его команда проголосовала за то, чтобы последовать примеру флота, и отказалась подчиняться дальнейшим приказам с кормы, он был вне себя от неверия и ярости.

Оружейный сундук был взломан, и мятежники выгнали с верхней палубы большинство офицеров и наиболее доверенных лиц. Только Алая линия держалась стойко, заряженные мушкеты и примкнутые штыки.

Молодой офицер, служивший в том же полку, что и Толан, поднял саблю, и на мгновение показалось, что угроза миновала. Затем капитан приказал ему стрелять по мятежникам. Толан помнил гробовую тишину, словно это было вчера.

Лица, смотрящие друг на друга через несколько футов палубы. Моряки, которые шутили и хихикали, когда солдат, изображавших морскую пехоту, заставляли осваивать морское дело и управлять брасом, чтобы менять курс, забавлялись их попытками придерживаться армейской подготовки и обычаев даже в море.

Меч рассек. Огонь! Выполняй приказы без вопросов. Всё, что он знал.

Полная тишина.

Затем молодой капрал справа от строя, один из немногих настоящих морских пехотинцев на борту, резко обернулся, словно повинуясь приказу, и крикнул: «Снять! Опустить оружие!»

Некоторые бросили мушкеты, другие, сбитые с толку и застигнутые врасплох быстротой событий, огляделись вокруг, так что треск пистолетного выстрела показался им бортовым залпом.

Толан познакомился с молодым капралом и многому у него научился. Как содержать снаряжение в чистоте и порядке в тесноте корабля, как готовить и как заряжать пушку. Как выжить.

Он всё ещё думал об этом. Капрал лежал на палубе, с широко раскрытыми от шока глазами, когда выстрел убил его.

Как в безумном сне. Его собственный мушкет вдавился ему в руку, офицер резко обернулся с ещё дымящимся пистолетом в руке. Затем рукоятка ударила его в плечо, и офицерская фуражка взлетела в воздух вместе с кровью из разбитого лица.

Как и многие другие, Толан дезертировал в тот день, и так продолжалось, он убегал и прятался, в то время как по всей стране разворачивался беспощадный поиск виновных.

В отчаянии он явился в вербовочную группу, высаженную с фрегата. Бетюн был её капитаном, его первым командиром. Это была идеальная маскировка и идеальное место, чтобы затеряться. Когда-то он служил ординарцем у офицера, и вскоре его выбрали в помощники капитану.

Бывали моменты испытаний. Однажды на верфи Портсмута он столкнулся лицом к лицу с высоким лейтенантом, которого сразу узнал, несмотря на прошедшие годы. Мичман на том самом корабле, когда он застрелил своего офицера. Всего один взгляд, ничего больше. В другой раз, когда он покинул море, чтобы сопровождать Бетюна в каком-то задании, он встретил человека у Темзы в Лондоне, той самой реки, которая протекала всего в полумиле от того места, где он родился. Разве я вас не знаю?

Дальше этого дело не пошло. В тот раз…

Он выпрямился и откинул пальто с груди. Он весь вспотел. Неужели он никогда этого не забудет?

Он увидел, как по ступенькам спускается секретарь Бетюна, Эдвард Пэджет, с важным видом держащий сумку под мышкой. Толан давно решил, что он вечно тревожится, постоянно задаёт вопросы и делает заметки. Впрочем, свою работу он выполняет хорошо. Он почти улыбался. Иначе Бетюн давно бы бросил его. Другие, казалось, не замечали. Бетюн всегда был готов слушать и обсуждать, если ему это было удобно. Красивый, энергичный, падкий на красивых женщин; мужчина, который следил за собой. Ему было лет пятьдесят, а может, и больше, но выглядел он гораздо моложе. Этот человек Толан мог понять и полюбить его, но под всем этим скрывалась сталь, которую Толан хорошо подметил.

Он увидел, что карета уже загружена и, по-видимому, готова. Время пришло. Как странно, что флагман в Плимуте назывался «Королева Шарлотта». Не тот корабль, что был в центре Великого мятежа, но его имя сохранилось. Как принято на флоте. Это было как напоминание. Предостережение, если оно ему было нужно.

«А, вот ты где, Толан!» Бетюн взглянул на небо, а затем на собор, когда часы начали отбивать час. «Хорошо выспался?» Он кивнул. «И хорошо, сомневаюсь, что поездка будет лёгкой».

Он не стал дожидаться ответа; он редко дожидался. Они молча шли к карете. Только тогда Толан понял, что Бетюн, всегда такой жизнерадостный и уверенный в себе, не хочет уходить.

Она стояла неподвижно и прямо у открытых ворот, полностью закутавшись в плащ. Она даже натянула на голову капюшон, так что её длинные волосы свободно спадали по спине, скрываясь из виду.

Было уже далеко за полдень; она слышала, как где-то били церковные часы. Казалось, это было целую вечность назад.

Она вздрогнула, обрадовавшись плащу; с моря дул свежий юго-восточный ветерок. Но она знала, что дело не в нём. Она посмотрела вниз по склону и увидела «Тамар» сквозь деревья, несколько небольших суденышек тряслись на якорях, словно в проливе.

Она вспомнила записку, которую почтальон принёс в дом позади неё. «Дорогая Ловенна. Вместе завтра в полдень».

Сегодня. Возможно, что-то случилось. Возможно, он передумал. Она столько раз об этом думала с тех пор, как этот серьёзный молодой лейтенант, её спутник и опекун из самого Лондона, рассказал всё своему капитану. Он отнёсся к этому легкомысленно, возможно, шутил с товарищами-офицерами на «Афине» о своих похождениях с «другом» капитана. Она сразу поняла, что Фрэнсис Трубридж так не поступит. Возможно, он был на пару лет моложе её, но казался человеком другого поколения: вежливым, дружелюбным, заботливым, ни разу не попытавшимся сблизиться.

В гостиницах, где их небольшая вереница карет и повозок останавливалась по пути, она видела любопытные взгляды, подталкивания и ухмылки. Но Трубридж всегда был рядом, готовый обеспечить ей и её служанке необходимое уединение.

Она снова посмотрела на реку. На противоположном берегу был Корнуолл, где она родилась. Она крепко сжала кулаки. Она никогда не считала его своим домом. Это было просто место, где ей приходилось избегать знакомых лиц, места, где её могли помнить. Монтегю изменил это для неё. Иначе она бы сошла с ума. Однажды она пыталась покончить с собой.

Она снова вздрогнула, но не от холода, и прижала руку к груди, удивляясь, насколько ровно дышит. Это вернуло её мысли к сэру Грегори Монтегю в тот день, когда он умер, с тем же достоинством, которое он проявлял при жизни. Он пытался что-то сказать ей, но два доктора, его старые друзья, настояли, чтобы она вышла из комнаты на несколько минут. Он не оправился. Она знала, что он начал умирать после пожара; он пытался спасти несколько картин, в частности, ту, которая привела Адама в её жизнь. Пылающая балка упала в студию и ударила его об пол, а его правая рука была сломана и обожжена до неузнаваемости. Рука, которая принесла ему славу и славу тем, кого он запечатлел на холсте. Которая передала неуловимую улыбку Адама именно так, как она её описала.

Почти последними словами, которые он ей сказал, были: «Это судьба, моя девочка. Судьба».

Что он имел в виду? Неужели она всё ещё обманывает себя?

Она подумала о людях, живших в доме позади неё, о местном судостроителе и его жене. Монтегю останавливался здесь несколько раз, когда ему нужно было поработать, не мешая и не вызывая любопытства у местных жителей. Возможно, ей не стоило принимать предложение Трубриджа помочь приехать сюда. Значит, Лондон? Снова студии, одна поза за другой, и её неприкосновенная охрана всегда на месте.

Она вспомнила тот последний раз, когда чуть не убила племянника Монтегю. Я хотела убить его. Остальное было туманом. Адам обнимал её, молодой лейтенант Трубридж внезапно преобразился, стал опасным, с пистолетом в руке. Другие тоже, но в основном руки Адама обнимали её. Как в тот день, когда лошадь сбросила его, и рана разорвалась. Ошеломлённый и в бреду, он коснулся её, обнял, а она лежала рядом с ним, её тело окаменело, разум кричал, когда кошмар вернулся. Лапающие руки, тянущие её, заставляющие её страдать от невыразимого изнасилования и насилия. Когда это пришло к ней, это было бесконечно. И всегда боль... Голос её отца где-то в тумане, молящий и рыдающий.

Она боролась с дружбой Адама, с ростом единственного настоящего чувства, которому она позволила расцвести. Она вспомнила свой собственный голос, зовущий в ночи. Мне нужна любовь. А не жалость. Разве ты не видишь этого?

Она резко обернулась. Лошадь. Она откинула капюшон со щеки. Две лошади. Она задыхалась, словно бежала. Это должен был быть он. В это время суток по дороге никто не ходил. Возможно, он привёз с собой Трубриджа. Чтобы защитить её доброе имя. Как свидетель…

Лошадь выскочила из-за поворота дороги, второй всадник отстал от нее на несколько ярдов.

Ей хотелось броситься к нему, позвать его по имени, но она не могла пошевелиться. Адам был над ней, а в следующее мгновение она уже была в его объятиях, прижатая к нему, её руки были схвачены тяжёлым плащом.

«Прошу прощения за задержку, Ловенна. Флагман подал сигнал. Я пришёл, как только смог. Если бы только…» Дальнейшее было потеряно, когда он обнял её за плечи и прижал её лицо к своему.

Она прошептала: «Ты пришёл». Она увидела неуверенность в его глазах. «Это всё, что меня волнует».

Она услышала, как другой всадник сказал: «Я подожду в кузнице, цур. Просто позови, когда я тебе понадоблюсь». Голос его звучал неловко, но с лёгкой долей удовлетворения.

Адам шёл с ней к белому дому, глядя на реку вдали. Плечи девушки крепко лежали под его рукой, её тёмные волосы развевались на ветру, словно шёлк. Он пытался собрать воедино. Волнение Траубриджа, когда он поднялся на борт после поездки из Лондона с вещами Бетюна. Радость от того, что стал частью этого, и тревога от того, что зашёл слишком далеко.

Он видел, как один из помощников боцмана у входного порта обернулся и уставился на него, когда он схватил Трубриджа за руки и воскликнул: «Ты спас мне жизнь. Разве ты не знаешь этого?»

Он едва видел комнату, когда она подвела его к высокому креслу с лестничной спинкой и смотрела, как он бросает шляпу и плащ на другой – тот самый плащ, в который он её укутал, когда вломился в дом в Лондоне. Он протянул ей руки и сжал их. Они были очень холодными.

«Мы одни?» Он не услышал её ответа, но снова начал вставать.

Она положила руки ему на плечи, слегка прижимая к себе. «Сколько у тебя времени? Они за рекой, в Солтэше. Думаю, вернутся только к закату».

Она коснулась его лица, щеки и нежно губ. «Я так боялась. Я так много думала о тебе, может быть, даже слишком много». Она покачала головой. «Я не очень-то понимаю».

Он сказал: «Мне нужно вернуться к Афине к собачьим часам». Он улыбнулся, и напряжение сползло с его лица; он выглядел совсем молодым. «Это тоже будет ближе к закату!»

Она отошла от него и расстегнула плащ, позволив ему упасть, затем позволила себе снова взглянуть на него.

«Сэр Грегори вам сказал», — она подняла руку. «Должно быть, он очень вам доверял. Иначе он бы ничего не сказал».

«Ты нужна мне, Ловенна. Это всё, что я знаю и что меня волнует. Если нужно время, мы его найдём. И я хочу, чтобы ты была в безопасности, пока меня нет».

«В безопасности?» Она смотрела, как чайка пролетает мимо окна. «Ты скоро уйдешь».

«Вы можете оставаться в доме в Фалмуте столько, сколько захотите. Грейс и Брайан Фергюсон будут вам очень рады».

«Ты знаешь, что скажут и подумают люди, Адам. Она укрывается под крышей Болито, а что она предлагает взамен?» Она улыбнулась, словно облако рассеялось. «Я навещу твою тётю. Она была очень добра ко мне. И она очень любит тебя, я это чувствовала».

Он снова взял ее за руку, но не взглянул на нее.

«Вы откажетесь от работы в студии?»

«Ты просишь меня об этом? Ты откажешься от моря ради меня?»

Она ответила ему рукопожатием. «Это было несправедливо с моей стороны. Я бы никогда тебя об этом не попросила».