Он услышал наверху шаги первого лейтенанта и пронзительный крик, когда очередной подъемник с припасами втащили на борт. Служащий, несомненно, пересчитывал каждый предмет и сверял его со списком, словно все это он платил из собственного кармана.

«Непревзойденный» подходил ему, несмотря на пробелы в составе и новых членов экипажа, которые были либо старыми моряками, добровольно вызвавшимися на дальнейшее повышение, либо людьми, совершенно неопытными в морском деле, как молодой Эде, который тихо расчищал место на карте, как будто корабль все еще был вне поля зрения, или же он боялся вступить в контакт с людьми и лодками там, в гавани.

Эде был так молод, и это беспокоило Риста, когда он думал об этом.

Он был хорошим помощником капитана и старшим из трёх на корабле. Он пытался отмахнуться от этого. Он также был одним из старейших в команде. Ристу было сорок два года, двадцать восемь из которых он провёл в море на разных кораблях. Он хорошо справлялся, лучше большинства, но ему приходилось смотреть правде в глаза: если только старый Кристи не получит другое назначение или не умрёт замертво, надежда на повышение была призрачной. А теперь ещё и его зрение. Это было довольно распространено среди моряков. Он сжал кулак. Но не сейчас.

Он взглянул на юношу, всё ещё бледного, несмотря на солнце, которое встретило их путь к югу от Бискайского залива. Аккуратные, почти нежные руки, скорее девичьи, чем юноши, впервые отправляющегося в море. Он умел читать и писать и был учеником в мастерской какого-то мастера по изготовлению инструментов в Плимуте или поблизости.

На флоте обычно лучше не знать слишком много о прошлом человека. На военном корабле действительно важно было то, чем он занимался сейчас, как отстаивал или отвергал то, что действительно имело значение. Когда дело доходило до сути, преданность и мужество товарищей значили больше всего. Рист оглядел штурманскую рубку. Второй дом Старого Кристи. Там всё ещё чувствовался запах краски и смолы от ремонта после того последнего жестокого сражения.

Он снова посмотрел в иллюминатор. Неподалёку на якоре стоял испанский фрегат. Он приспустил флаг, когда «Непревзойдённый» проплыл мимо. Трудно принять, трудно привыкнуть. Он покачал головой. Ещё совсем недавно их молодой капитан-задира побежал бы в гавани и расстрелял бы пушки ещё до того, как бедные испанцы успели бы отдохнуть!

Это было странно. Но именно это он делал лучше всего. Он думал о слухах и бесконечных сплетнях в кают-компании. Для большинства из них рабство было всего лишь словом. Другие видели в нём возможность получить призовые деньги, даже награду за раба, по крайней мере, так настаивали адвокаты с нижней палубы.

Рист уже обдумал кое-что ещё. Если в деле будет участвовать Непревзойдённый, что казалось маловероятным в ближнем бою, то могут быть призы. Для такого захвата потребуется мастер-приз.

Трудно было не подумать об этом. Капитан Болито не мог выделить лейтенанта для этой задачи, а гардемарины были либо слишком молоды, либо некомпетентны. Это был единственный шанс, который ему был нужен. Другого он не видел.

Он обернулся и воскликнул: «Если хозяин увидит, как ты этим занимаешься, он высушит тебе кишки, приятель!»

Эде посмотрел на него поверх секстанта, который он собирался положить в потертый футляр.

Он сказал почти застенчиво: «Я работал с такими, сэр. Модель Parsons, одна из самых ранних, что я когда-либо видел».

Во внезапно наступившей тишине Рист увидел боль в его глазах и задумался, как всё пошло не так. Покушение на убийство, сказали они. Молодость и что-то ещё спасли его от виселицы. Рист отмахнулся от этого. Так случилось. Эде расплачивался за то, что бы это ни было. В конце концов, не просят прощения, когда пытаешься вырезать врагу кишки кинжалом или абордажной саблей!

Он спросил: «А как насчёт увеличительных стёкол? Для работы с картами и всего такого». Он отвернулся. Достаточно далеко, идиот.

Но Эде сказал: «Я могу их починить, сэр. Я когда-то делал такие для своего…» — чуть не сказал он своему работодателю. Человеку, которого он чуть не зарезал.

Рист кивнул. «Я поговорю с первым лейтенантом. Ничего не обещаю, но мы могли бы найти для тебя здесь работу». Он язвительно добавил: «Что угодно, лишь бы не лезть мне под ноги наглецу!»

Он не упомянул Сэнделла. В этом не было необходимости.

Рист думал о Гэлбрейте, о том, как они были вместе в том рейде у берегов Африки, о взрывающихся зарядах, о чебеках, словно огненные шары, пока они с трудом пробирались к безопасности. Ему нравился первый лейтенант; они хорошо ладили. Гэлбрейт, наверное, думал примерно так же о своих тающих шансах на повышение. Другие, казалось, получали это по праву. Или потому, что знали кого-то…

Он услышал звон колокола с бака и подумал о роме, который скоро подадут в кают-компании уорент-офицеров. После этого ему было приказано сесть на шлюпку и остаться в компании нового клерка капитана, чудаковатого старика, какого только можно себе представить. Но потом, если он найдёт дом, если тот ещё там, он, возможно, попробует немного развлечься с одной из девушек.

Ему было сорок два года, но он говорил себе, что на свой возраст не выглядит.

Адам снова взглянул в открытый иллюминатор на другое судно, которое качалось на якоре, создавая точную копию своего отражения.

Португальский флаг… если задуматься, это была шутка. Все великие державы ратовали за запрет рабства, и Португалия — прежде всего.

Он криво усмехнулся. И всё же они отправили больше чёрной слоновой кости, чем кто-либо другой.

Он посмотрел на свои руки в пыльном солнечном свете.

Работорговцы, значит. Он отвернулся. И я был одним из них.

Капитан Адам Болито поднялся через входной иллюминатор «Непревзойденного» и остановился, чтобы приподнять шляпу перед квартердеком и флагом, который вяло свисал почти не шевелился. Проходя мимо бортовой команды, он почувствовал, как пот стекает по спине и собирается на поясе, и всё же, несмотря на суматошный день на берегу, ритуалы встречи с губернатором и подготовки корабля к погрузке припасов и пресной воды, он чувствовал себя странно бодрым. Возможно, дело было в том, что он просто вернулся на борт, в нечто знакомое и во что верил.

Как и лица вокруг него, некоторые настолько знакомые, что, казалось, они были на борту с тех пор, как корабль впервые поднял флаг, когда мир был совсем другим. Для всех нас. И всё же он знал, что некоторые из них присоединились к нам в Пензансе всего несколько дней назад. Сожалели ли они об этом? Импульсивный поиск того, что они считали утраченным?

Гэлбрейт поприветствовал его и сказал: «Пресная вода будет доставлена лихтерами завтра утром, сэр». Его суровое лицо выражало вопросы, но он лишь добавил: «Две руки за наказание, сэр». Это прозвучало как извинение. «Работал на причале, пьяный. Была драка».

Адам взглянул мимо него, чувствуя, как жар проникает сквозь туго натянутый такелаж и аккуратно свёрнутые паруса. «Кто был главным?»

«Господин мичман Филдинг, сэр. Он обычно очень хорош в таких делах. Он молод…»

«Это еще одна причина, по которой его следует уважать, а не оскорблять из-за этого».

Филдинг, гардемарин, который однажды разбудил его ото сна. Того самого сна. Ещё одно воспоминание.

Он сказал: «Разберёмся с этим, когда выйдем в море». Он прикрыл глаза от солнца, чтобы рассмотреть другие суда, стоящие на якоре поблизости. В основном это были небольшие местные суда, которым не составило бы труда пройти через гавань даже при лёгком ветре. Он подумал о людях, которых видел на набережной. Лица наблюдавших – заинтересованные, равнодушные – невозможно было отличить. Как испанские офицеры с прибывшего фрегата; группа из них ждала свою шлюпку у трапа. Они сняли шляпы; несколько из них вежливо улыбнулись. Неужели так просто, так легко забыть, стереть безумие, ярость битвы, которую они все пережили? Смогу ли я?

Он видел, как Партридж, этот боцман с бочкообразной грудью, отдавал распоряжения одному из своих товарищей. Значит, порка. Партридж даже не стал бы задавать вопросов. Когда дело дошло до дела, Военный устав и узкая линия морской пехоты были последним пределом власти капитана.

Он повернул голову, не заметив чего-то, что пытался сберечь Гэлбрейт.

Это был Партридж, уперев кулаки в бедра, с насмешливой улыбкой на загорелом лице.

«У неё, может, и красивое португальское имя, сын мой, но я знаю её с давних пор!» Он, казалось, понял, что Адам подслушивает, и пояснил: «Вон та бригантина, сэр. Старая Ребекка, какой она была в те времена. Впервые попробовала солёную воду в Бриксхеме».

Адам посмотрел через своё массивное плечо. Как изъян в узоре, как лицо в толпе, которое так легко не заметить.

«Вы уверены?»

Паркер, один из помощников боцмана, ухмыльнулся: «Никогда не забывает, сэр!»

Партридж, казалось, понял, что это не просто пустая болтовня. Он сказал: «Мой отец работал на верфи в Бриксхеме, сэр. Были финансовые трудности, и кто-то другой заплатил за достройку Ребекки». Его взгляд заострился. «Самая популярная для меня буровая установка. Дополнительный триссл. Редкость, если только у вас нет лишних рук, чтобы ими управлять. Она попадала в самые разные неприятности, даже столкнулась с налоговиками. Потом она исчезла из Бриксхема. Исчезла». Он оглядел их лица. «До сих пор».

Гэлбрейт сказал: «С тех пор, как мы встали на якорь, она не принимала на борт никаких припасов, сэр. И не разгружала. Время в гавани стоит денег. Если только…»

Адам коснулся рукава. «Пойдем со мной на корму». Он снова посмотрел на воду. Возможно, так и было задумано. Или, может быть, ему нужно было обмануть себя. Ни почты, ни сообщений для «Непревзойденного» не было. Ничего. Так почему же он заметил чёрную бригантину? Даже название «Альбатрос» на её стойке, когда гичка тащила его обратно на корабль.

«У вас хорошая память, мистер Партридж. Это может вам очень помочь».

Партридж потёр подбородок и сказал: «Ну, сэр, балласта у неё нет. Полагаю, она поднимется и уплывёт ещё до рассвета. Я мог бы взять отряд отборных людей и отправиться туда…»

Он с удивлением опустил глаза, когда капитан схватил его за руку.

«Португальский корабль в португальской гавани, мистер Партридж? Это выше наших сил. Некоторые даже могут сказать, что именно этого и ждут, надеясь, что мы сможем». Он вдруг улыбнулся. «Но посмотрим, а?»

Гэлбрейт проследовал за ним под корму и увидел, как тот взглянул на ближайшую лестницу, словно вспомнив что-то.

Адам сказал: «Созовите всех пораньше, Ли. Мистер Партридж, возможно, прав. Я хочу как можно скорее освободить судно от якорной стоянки. Если понадобится, мы воспользуемся шлюпками, чтобы вытащить его». Он снова улыбнулся своей редкой улыбкой. «Мои приказы предельно чёткие, со всей оперативностью. Так тому и быть».

Он вошёл в каюту и замер в нерешительности. «Почты на корабль не было, Ли, ни новой, ни старой. Она, несомненно, когда-нибудь нас настигнет!» Улыбка так и не вернулась. «А теперь, если позволите, мне нужно написать письмо».

Он подошёл к кормовым окнам и посмотрел на ближайшие корабли и набережную за ними. По пути к губернатору он увидел маленькую лавку; её едва ли можно было назвать магазином. Но она напомнила ему ту, что была на Мальте, где он, поддавшись безрассудному порыву, купил маленький серебряный меч с выгравированным на реверсе единственным словом «Судьба». Как какой-то бездумный, влюблённый гардемарин. Но она взяла его и носила. С ним и для него.

И она была здесь, на этом корабле. В этой каюте.

Он сел и расстегнул рубашку, чтобы охладить тело.

Судьба. Возможно, это тоже был сон.

Дэниел Йовелл отложил ручку у маленького колодца и достал платок, чтобы вытереть лоб. Платок выглядел грязным и мятым, но он был достаточно опытным, чтобы ценить пресную воду, независимо от размера судна.

Он слышал знакомое шлепанье ног над головой, лающие приказы, скрип блоков и натянутых солнцем снастей. Он всегда позволял этому оставаться загадкой, чем-то, что находится за пределами его повседневной жизни. Даже здесь, в большой каюте, было невыносимо жарко, палуба едва двигалась, тени, косо ложившиеся на балки и шпангоуты, оставались неизменными.

Он взглянул поверх очков и увидел капитана, прислонившегося к столу, его руки прижаты к карте, а какие-то медные циркульки лежат там, где он их только что бросил.

Прошла уже неделя с тех пор, как они покинули Фуншал, и ветер был лучше, чем ожидал кто-либо из интересующихся.

Йовелл снова взял ручку и был благодарен за свободу передвижения по этой части корабля. И ещё больше за привилегию делиться ею без каких-либо ограничений.

Он смотрел на Адама Болито, водившего рукой по карте, словно нащупывающей путь. Что-то проверяя. Готовясь к какому-то неизвестному препятствию.

Только здесь, в своей каюте, он, казалось, проявлял неуверенность, сомнение. Как в тот день, когда они покинули Фуншал, обнаружив, что португальская бригантина, привлекшая его внимание, снялась с якоря и выскользнула из гавани, и никто не видел её ухода.

К кораблю подошли лихтеры, и Йовелл снова почувствовал настроение капитана. Зачем тратить время на сбор воды, когда они могут быть в море, преследуя и покоряя таинственный Альхатрос?

Но это было правильное решение. Вода была словно золотой песок, и вдоль этой невидимой береговой линии могли пройти недели, прежде чем они смогли бы добыть свежие запасы.

А бригантина? Как и большинство членов экипажа «Непревзойдённого», он начал думать, что она — скорее необходимость, чем угроза.

«Как будто меня полностью бросили», – подумал он. Каждый день горизонт был пуст, даже с топа мачты не доносилось ни звука. Он смотрел, как рука Адама снова движется, циркули отмечая какой-то новый расчёт. Йовелл видел другую сторону капитана, несмотря на все сомнения относительно цели его миссии. Он велел первому лейтенанту сократить время, проводимое наверху всеми впередсмотрящими. Это мои глаза. Я хочу, чтобы они всегда были свежими и бдительными. И он вспомнил, как Гэлбрейт пришёл на корму, чтобы спросить о новом матросе, Эде, и о возможности его работы с помощниками капитана, для которой он, казалось, был более приспособлен, чем просто морская практика.