Адам сказал: «Я ненадолго, Люк».

Вот ещё что. Он называл тебя по имени, естественно, как друга, а вовсе не как офицера, и уж тем более не как капитана. Как будто он тебя действительно знал и ты никогда не воспользуешься этим. Не как некоторые. Как большинство.

Джаго смотрел, как он исчезает в тени у входа, и огляделся в поисках подходящего места для ожидания. Люди будут смотреть на капитана и видеть только отделку, подумал он. Капитан фрегата, у которого есть всё, который вскружит голову любой женщине. Он подумал о той, которую называли леди Бэйзли, такой гордой и прекрасной. И знал это. И когда он увидел их вместе, её полуобнажённую, в облепившей её одежде, он понял, что это нечто большее. Он оглянулся, когда мимо прошли две туземки, каждая с огромной корзиной, легко балансирующей на голове, увидел, как они закатили глаза, глядя на двух потеющих часовых. Как раз то, что нужно капитану. Он ухмыльнулся и похлопал себя по куртке. Он был не один такой.

Адам следовал за лейтенантом по коридору, их каблуки странно громко стучали по кафельному полу. Старое здание, подумал он, привычное к временному использованию и назначению. Нетрудно было представить это место, когда компанией были только море и джунгли. Кто пришёл первым? Торговцы, купцы, а может быть, миссионеры? В конце концов, придут военные, чтобы защитить их. Так случалось много раз. Торговцы и миссионеры могли уйти, но армия и флаг всегда оставались.

«Здесь, сэр». Лейтенант открыл дверь и объявил: «Капитан Болито, сэр». Более тихим, почти доверительным тоном он добавил: «Примерно десять минут, сэр».

Когда дверь за ним закрылась, Адам оказался в полумраке, или так ему показалось после прогулки от пристани.

Длинная, узкая комната с окном, занимавшим почти всю стену. Оно было плотно закрыто ставнями, ламели были наклонены, чтобы пропускать минимум солнечного света, так что ему пришлось несколько секунд постоять неподвижно, чтобы сориентироваться. Затем он увидел у дальнего конца окна контр-адмирала Томаса Херрика, который стоял, склонив голову вполоборота, словно прислушиваясь к звукам из гавани.

«Присаживайтесь, — он указал на столик. — Могу предложить вам имбирного пива, и я обязан этой маленькой роскошью местной армии!»

Тот же голос. Но когда глаза Адама привыкли к теням, он с трудом мог поверить, что это тот же человек. Он был к этому готов. Он знал, как страдал Херрик после ампутации руки, как смерть любимой жены Дульси разбила ему сердце. Но в мыслях он всегда держал в памяти человека, которого знал большую часть своей службы, и то, что слышал от других, в основном от дяди. Храбрый, преданный и упрямый до безумия, но всегда человек, которому можно было доверить свою жизнь. Херрику, должно быть, было около шестидесяти, этому человеку, который никогда не ожидал назначения из-за своего скромного происхождения, не говоря уже о том, чтобы достичь звания флаг-офицера.

Адам спросил: «Вы хорошо себя чувствуете, сэр?»

Херрик потянул за шнур рядом с собой и чуть шире приоткрыл жалюзи. Адам видел, как он с усилием согнул плечо, словно культя правой руки всё ещё сильно его беспокоила. Волосы у него были совершенно седые, но, отвернувшись от яркого света, он увидел те же ярко-голубые глаза, которые помнил всегда.

Херрик сказал: «„Непревзойдённый“ станет прекрасным дополнением к здешним силам. „Временное соглашение“, скорее демонстрация силы, чем что-либо, что могло бы указывать на нарушение соглашения. Насколько я понимаю, у коммодора Тернбулла есть план действий. Я скоро с ним увижусь».

Адам напрягся. Значит, Тернбулл уже побывал здесь, чтобы увидеть Херрика. Прежде чем кто-либо успел оспорить его оценку зверских убийств рабов и британских моряков.

Херрик продолжил тем же бесстрастным тоном: «Им понадобится много небольших, но быстрых судов, чтобы конкурировать с торговлей. Мне сообщили, что вдоль этого побережья курсирует по крайней мере один новый барк. Быстрый, хорошо вооруженный и способный перевозить триста или более рабов для быстрого и выгодного плавания. И есть другие, один из которых вы задержали на «Непревзойденном».

Адам ждал. Это был не вопрос. Херрик был занят с момента прибытия во Фритаун.

Херрик подошёл к столу и налил себе стакан имбирного пива. «Альбатрос» – работорговец, не сомневайтесь. Но он принадлежит Португалии, и на него не распространяется пункт о снаряжении, который наше правительство пытается сделать всеобщим. Кандалы – это лишь признак, но, похоже, уже не доказательство». На этот раз он не пытался скрыть презрения. «Пиратство – совсем другое дело, но мне не нужно вам это говорить. Люди в Англии и близко не понимают всей жалости и порочности этого грязного промысла. Как разбойник с большой дороги, который может казаться героем для кого-то, но не для тех, кто страдает от его рук! Я предупреждал…» Он резко остановился и отошёл к окну, не притронувшись к имбирному пиву.

Адам впервые почувствовал жалость. Он чуть не произнёс её имя.

Херрик сказал: «Я бы никогда не пролил слезу, увидев, как они танцуют Тайбернскую джигу!»

Адам вспомнил горечь, которую проявил его дядя однажды, когда Херрик выразил свое неодобрение его «связи», как он это назвал, с Кэтрин.

И всё же, когда жена Геррика, Дульси, умирала от тифа, которым она заразилась, пытаясь помочь испанским военнопленным с близлежащих кораблей, она была бы одна, если бы не Кэтрин. Йовелл, который даже сейчас был там, в гавани, был с ней, когда она зашла в дом, чтобы увидеть жену Геррика; она отказалась позволить ему остаться и рискнуть жизнью, но отправила его за помощью и медицинской помощью. И Кэтрин оставалась с ней до конца. Заботясь обо всех её нуждах, стирая и меняя её грязную одежду, зная при этом, что каждый час подвергает её всё большей опасности.

Его дядя говорил об этом с тревогой и гордостью. Теперь же, в этой тёмной, душной комнате, с вентилятором, раскачивающимся взад-вперёд над головой под чьей-то невидимой рукой, казалось, что это было вчера.

Адам сказал: «Мы взяли на себя колоссальную задачу, сэр».

Херрик посмотрел на него прямо, возможно, с подозрением. «Я принял это, потому что больше не мог выносить бездействия!» Его голос окреп, когда он вновь пережил нечто слишком близкое, чтобы отложить это в сторону. «Их светлости предложили мою кандидатуру на эту должность. Офицера, которому можно было бы доверить выполнение задачи без страха и предвзятости, как я всегда старался делать при исполнении своего долга». Он отвернулся, и его засученный рукав стал ещё более заметным в пробивающемся солнечном свете. «И, конечно же, подходящего козла отпущения, если возникнет такая необходимость!»

В коридоре слышались голоса, и Адам мог представить, что лейтенант подслушивает за дверью.

Херрик сказал: «Вы получите приказ от коммодора в течение двух дней. Вы не должны обсуждать предлагаемые учения без участия ваших офицеров, и только вкратце».

«Они все опытные, сэр». Он почувствовал беспричинное раздражение. На себя за то, что так оборонялся.

Херрик сказал: «Я знаю ваши заслуги. Алжирское дело и ваша схватка с фрегатом-отступником сделали вам честь. Но вы предпочли проигнорировать сигналы вашего адмирала, интерпретируя их по своему усмотрению. В результате вы осуществили спасение ценного торгового судна и, что ещё важнее, нескольких очень важных пассажиров. Будучи заложниками, они в лучшем случае могли бы нанести ущерб любым будущим переговорам с деем Алжира».

«Я сделал то, что считал правильным, сэр».

Херрик взглянул на дверь. «Тебе повезло. Я бы не оказался таким понимающим».

Дверь приоткрылась на дюйм, но Херрик резко сказал: «Подожди». Она закрылась.

Затем он прошел через комнату, неосознанно сгорбив одно плечо, как и многие ветераны, которых Адам видел в морских портах Англии.

Он тихо сказал: «Я не хотел, чтобы наша встреча была такой». Он поднял руку. «Нет, послушай меня. Возможно, я слишком долго одинок. Я не хотел говорить об этом – не здесь, не сейчас. Но ты знаешь лучше, чем кто-либо другой, что значил для меня твой дядя. Он никогда не забывал, и я тоже. Как и все великие люди, а он был великим человеком, хотя и последним бы в этом признался, он нажил врагов, гораздо более хитрых и коварных, чем те, кто использует порох и дробь ради той или иной цели. Так что будь осторожен. Ненависть, как и любовь, никогда не умирает». Затем он внезапно протянул оставшуюся руку.

«Лучшего капитана я бы и не желал», — он улыбнулся. «Адам».

Это было самое печальное зрелище, которое Адам видел за долгое время.

Он вышел из темной комнаты, даже не заметив смутных фигур, ожидавших своей очереди на аудиенцию.

Как чужой. Было бы гораздо лучше, если бы он был чужим. Он остановился у другого окна и коснулся старого меча на поясе. Херрик однажды рассказал ему, как вернулся в Фалмут с Болито и присутствовал, когда капитан Джеймс Болито передал этот меч своему сыну. Капитан и его первый лейтенант…

Что случилось с этим крепким, упрямым молодым человеком?

Коммодор Артур Тернбулл вышел из другой двери и остановился, глядя на него. Адам догадался, что тот ждал этого момента.

«Жестоко, да?»

Адам спокойно посмотрел на него. «Он был со мной откровенен, сэр».

Тернбулл, возможно, улыбнулся. «Это о многом говорит, Болито». Он взглянул на другую дверь, где лейтенант уже стоял с другим списком.

«Тогда я буду столь же откровенен. Контр-адмирал Херрик здесь, чтобы дать нам совет. Но никогда не забывайте, я приказываю».

Адам слушал, как его ботинки неторопливо цокают по коридору, самоуверенный и уверенный.

Он взял шляпу со стола и нахлобучил её на свои непослушные волосы. И был беспощаден.

Он увидел Джаго у входа и тех же двух часовых, что и раньше. Только тени сдвинулись.

Что бы сказал Джон Олдэй, если бы он только что услышал Херрика?

Затем он увидел «Непревзойдённый», раскачивающийся на якоре, мечту судостроителя. Люди менялись, корабли — нет.

И за это он вдруг почувствовал благодарность.

Адам откинулся в глубоком кресле и прислушался к другому миру за белой ширмой с ее неизменным часовым.

Наступил вечер, ещё одно изменение цвета и текстуры, которое, казалось, было обычным для Фритауна. Насыщенное охристо-жёлтое небо, пересеченное длинными рваными полосами тёмных облаков, двигалось прямо на его глазах. Кристи говорила, что попутный ветер, скорее всего, будет. Скоро. Возможно, завтра, когда «Непревзойдённый» поднимется на якорь и покинет гавань.

Сквозь толстое стекло кормовых окон он видел огни других пришвартованных судов, которые становились ярче в тени. Значит, завтра.

Возможно, Кристи был прав в своём предсказании. Он подумал о «Кестреле» Тайка: ей потребовались часы, чтобы только оторваться от якорной стоянки, и в какой-то момент были спущены шлюпки, чтобы буксировать её и обеспечить ей управление. Вне подходов она оставалась неподвижной, или так казалось, словно заштиляла. Должно быть, это было испытанием для каждого на борту, особенно для Джеймса Тайка. Коммодор Тёрнбулл отплыл ранее, без своего шкентеля, развевающегося над изящной марсельной шхуной «Парадокс». Адам гадал, как её команда относится к гибели своих товарищей-моряков. Гэлбрейт сказал ему, что, по слухам, на место погибшего Финли уже назначен другой офицер. Ему будет ещё труднее, когда он впервые окажется среди незнакомцев.

Адам взглянул на папку, лежавшую у него на коленях: факты и цифры, а также три возможных места встречи работорговцев. Значительная часть информации была получена с торговых судов, а также с трудолюбивых бригов и шхун патрульной флотилии, и по горькому опыту он знал, что большая часть из этого — чистейшие домыслы. Он снова подумал о Херрике. Тот часто говорил о своей вере в Госпожу Удачу. Теперь в это было трудно поверить.

Айл поднял письмо и повертел его в руках. Долгий путь он проделал, должно быть, отплыв из Корнуолла примерно в то же время, когда «Непревзойдённый» покинул Пензанс.

Он уже дважды прочитал его. Он представлял себе, как его пишет тётя Нэнси, время от времени надувая губы, как он видел, когда она писала письмо. Нэнси… он никогда не мог представить её как леди Роксби, как гласил герб на почтовой бумаге.

Она никогда не позволяла ему забыть, что она всегда была рядом, в столь хорошо ему знакомом окружении, думая о нём. Примерно так же, как она писала своему брату Ричарду.

Теперь она была одна, в другом доме в поместье, примыкающем к землям Болито. Её муж, которого ласково или как-то иначе называли королём Корнуолла, внезапно умер. Человек, живший полной и бурной жизнью и наслаждавшийся ею в полной мере, он был местным мировым судьёй, и немало людей поплатились жизнью, явившись к нему. Он помог собрать местное ополчение в то время, когда Англия ежедневно ожидала и боялась французского вторжения, и он был помешан на женщинах, но Адам никогда не забывал, что первым пришёл на помощь Кэтрин, когда она держала на руках изломанное тело Зенории.

И другая Нэнси, которая приветствовала его как родного сына, когда он проделал весь этот путь из Пензанса после смерти матери. Он знал, что Роксби сомневался в его личности. Нэнси изменила и это.

Она писала о ребёнке Элизабет, твоей кузине. Он никогда не думал о ней так. Он улыбнулся. И совсем не ребёнок; ей, должно быть, всего четырнадцать лет, или должно было исполниться в июне. В том же месяце, что и его собственный день рождения… Элизабет была подопечной Нэнси, и лучшей не найти. Она даст ей всю необходимую любовь и заботу. Но Нэнси тоже была проницательна и ничего не упустила. Девочка будет в надёжных руках.

Она писала о своём последнем визите в дом Болито; это, должно быть, было вскоре после его короткой остановки в Фалмуте. Она взяла Элизабет с собой и показала ей семейные портреты. Адаму было интересно, как она объяснила портрет Кэтрин.

В семье существует традиция, что у каждого должен быть свой портрет. Было бы правильно и уместно, если бы твой портрет был рядом с остальными. Словно почувствовав его нежелание, она добавила: «Ради меня, хотя бы по какой-то другой причине».