Он напрягся, когда Гэлбрейт присоединился к нему у перил.

Капитан Болито почти добрался до поперечных балок. Но даже он мог ошибиться. Если он поскользнётся и упадёт, если не заденет рангоут или сам корабль, падение лишит его чувств. Слишком много времени уйдёт на то, чтобы спустить шлюпку. Он взглянул на внушительный профиль Гэлбрейта. Тогда он станет командиром. Возможно, лишь на время, но это принесёт ему признание, в котором он нуждался и которого так жаждал. Это случилось в бою, так же, как сразило дядю капитана. Ботинки мертвецов. Никто об этом не говорил, но большинство думало об этом, когда речь шла о повышении.

Винтер прикрыл глаза от солнца и снова взглянул наверх, сквозь лабиринт снастей и развевающихся парусов.

Зачем капитану это было нужно? Неужели он никому не доверял? Он слышал, как Бозанкет однажды заметил, что знает капитана не лучше, чем когда тот только ступил на борт. Гэлбрейт присутствовал при этом и ответил: «Могу сказать то же самое о вас, сэр!» На этом всё и закончилось. На этот раз.

С орудийной палубы двинулась какая-то фигура и замерла, глядя на море. Это был Джаго, рулевой капитана, единственный человек на борту, кто раньше служил с Адамом Болито. У него было худое, смуглое лицо и волосы, аккуратно собранные в старомодную косу, как у помощника стрелка, которым он был. Человек с прошлым, он был высечен на другом корабле, как ошибочно утверждали, капитаном-садистом, и в нем все еще чувствовалась определенная злость, сдержанный вызов. Винтер видел, как он разделся и обмывал свое тело у насоса для мойки палубы; шрамы были достаточно знакомы, но Джаго носил их иначе, почти с гордостью. Чертово высокомерие, как назвал это Мэсси.

Как бы то ни было, он знал их капитана лучше, чем кто-либо из них. Он был с ним, когда они штурмовали батарею во время атаки объединённых сил на верфи и главные здания в Вашингтоне. Некоторые утверждали, что этот рейд был местью за американское вторжение в Канаду и нападение на Йорк; другие говорили, что это была последняя демонстрация силы в войне, которую никто не мог выиграть.

Люк Джаго знал, что офицеры на шканцах наблюдают за ним, и мог с уверенностью сказать, о чём они думают. Он тоже был удивлён, оказавшись здесь, на новой должности, хотя всё, чего он хотел, – это уйти из флота, и в душе его царила лишь горечь.

Он точно помнил, когда капитан Болито попросил его стать рулевым; помнил его отказ. Болито был одним из немногих офицеров, которых Джаго когда-либо любил или которым доверял, но он был настроен решительно. Решительно. До той последней битвы, когда палуба была изрешечена вражеским огнём, люди кричали и падали с палубы. Когда коммодор упал на бок, уже безнадежно. Он, как и все остальные, знал слухи о том, что коммодора кто-то застрелил на борту их собственного корабля, но больше ничего об этом не слышал. Он коротко усмехнулся. Он даже не мог вспомнить имя этого проклятого человека.

В отличие от мальчишки Джона Уитмарша, слуги капитана, который выжил, когда «Анемон» затонул. Он хорошо его помнил. Улыбка угасла. «Янки» повесили старого рулевого Болито за то, что он позаботился о том, чтобы «Анемон» не дожил до своей добычи.

Капитану Болито мальчик понравился; возможно, он увидел в нём что-то от себя. Он хотел обеспечить его собственными деньгами, чтобы тот смог закончить образование и когда-нибудь носить королевский плащ. Яго помнил, как мальчик показывал ему кортик, подаренный капитаном, вероятно, единственный подарок, который он когда-либо получал. Без малейшей дрожи в голосе он сказал Яго, что хочет остаться со своим капитаном. Это было всё, чего он хотел, сказал он.

Он видел лицо Адама Болито, когда тот сообщил ему об убийстве Уитмарша. Пуля разлетелась на куски об одно из орудий, и железный осколок мгновенно оборвал его юную жизнь; он умер, не испытав ни боли, ни ужаса.

И точный момент, когда он принял решение, или решение было принято за него. Он всё ещё сомневался, не желая верить, что это решение было принято не им одним. Они пожали руки, когда дым ещё висел в воздухе, когда вражеский фрегат вышел из боя. «Победа, сэр», – услышал он свой голос. «Или почти». Тогда он считал себя сумасшедшим. Пока они не похоронили своих погибших, включая юношу Джона Уитмарша, с прекрасным кортиком, всё ещё висящим у него на боку.

В ста шестидесяти футах над их головами, не обращая внимания на их мысли, Адам Болито осторожно занял позицию и посмотрел вниз на корабль, который, казалось, вращался из стороны в сторону, словно его насест на балке был неподвижен. Он никогда не уставал от этого зрелища с тех пор, как впервые поднялся в воздух мичманом на старом «Гиперионе» своего дяди. Даже когда его снимали с мачты за какую-нибудь шалость или неосторожность, он всегда умудрялся восхищаться увиденным. Корабль, далеко внизу под его ботинками, маленькие бело-голубые силуэты офицеров и помощников капитана, кучки матросов и морских пехотинцев в алых мундирах. Его корабль, все сто пятьдесят футов его длины, более тысячи тонн оружия, мачт и рангоута, и люди, которые должны были служить и сражаться на нем.

Его дядя признался, что всегда ненавидел высоту и боялся подниматься, когда его корабль поднимал или убирал паруса. Ещё один урок, усвоенный Адамом, заключался в том, что страх можно сдержать, если его показывать кажется опаснее.

Он взглянул на своего спутника. Кожаное лицо и пара самых пронзительных глаз, какие он когда-либо видел, словно отполированное стекло.

Он помедлил. «Салливан, да?»

Матрос обнажил неровные зубы. «Это я, сэр». Он слегка улыбнулся, когда Адам снял с плеча телескоп.

«Куда?» Странно: несмотря на все его попытки держаться на расстоянии, корабль приближался. Лицо он едва мог вспомнить. Типичный Джек, сказали бы некоторые. Суровый, грубый и, по-своему, простой человек.

«Тот же курс, сэр».

Он установил телескоп на место и очень осторожно поднял его, когда в поле зрения появились разбивающиеся гребни волн, увеличенные в мощной линзе до размеров небольших приливных волн.

Он чувствовал, как рангоут дрожит и трясётся под его телом, мачта за мачтой, вплоть до киля корабля. Он помнил неподдельную радость и гордость строителей, когда он настоял, чтобы они поднялись на борт для сдачи судна в эксплуатацию.

И вот она, поднимается и опускается, ее холст кажется темным на фоне бегущих облаков.

Впередсмотрящий сказал: «Прямой парус на носу, сэр».

Адам кивнул и подождал, пока бинокль снова стабилизируется. Бригантина, хорошо управляемая при ветре с берега, почти носом вперёд. Когда он опускал бинокль, она, казалось, исчезала, превращаясь в жалкую полоску цвета и движения. Его всегда удивляло, что люди вроде Салливана, которые презирали телескоп или обменивали его на новый нож, чистую одежду или выпивку, если её предлагали, всё ещё могли видеть и узнавать другое судно, когда сухопутный житель мог его даже не заметить.

«Местный, как думаешь?»

Салливан посмотрел на него с внезапным интересом. «Испанец, я бы сказал, сэр. Я видел их раньше, аж до Гуд-Хоуп на юге. Удобное суденышко». Он с сомнением добавил: «Правильно управляется, конечно, сэр!»

Адам взглянул ещё раз. Хозяин был прав. Им никогда не догнать её, если ветер встречный. Да и какое им дело? Терять ещё больше времени и расстояния, когда завтра им предстоит лежать в тени Скалы?

Всё было как вчера. Он возвращался в Плимут, и сообщили, что им навстречу отправляется лодка. Не просто лодка: баржа адмирала, сам флагман прибыл, чтобы сообщить ему, чтобы первым подготовить его к известию о смерти дяди. Вице-адмирала Валентайна Кина. Друга дяди. Он почувствовал тот же укол вины; он никогда не избавится от него. Мужа Зенории. После её смерти он снова женился. Но, как и в тот момент, оставшись один в тишине дома, он думал только о Зенории. О том, что он сделал.

Кин рассказал ему всё, что знал: обстоятельства смерти Болито и его погребения в море. Ничего не было определённо, кроме того, что его флагман вступил в бой с двумя фрегатами, экипажи которых состояли из ренегатов и предателей, которые, наряду с другими, способствовали бегству Наполеона с Эльбы; он двинулся на Париж почти до того, как союзники оправились от потрясения.

К этому времени Бетюн уже знал подробности: где укрылись фрегаты перед неожиданной встречей с Фробишером, который был в этом замешан, как всё было спланировано. Он обнаружил, что сжимает телескоп так крепко, что костяшки пальцев почти побелели. Испания теперь была союзником. И всё же в этом был замешан испанец.

Он тихо повторил: «Испанец, говоришь?»

Мужчина задумчиво посмотрел на него. Племянник сэра Ричарда Болито. Пожиратель огня, как говорили. Боец. Салливан проводил в море большую часть своих сорока лет с перерывами и служил под командованием нескольких капитанов, но не мог припомнить, чтобы когда-либо разговаривал с кем-либо из них. А этот даже знал его имя.

«Я бы поставил на это, сэр».

Мокро. Что бы сказал Джон Олдей? Где он сейчас? Как он будет жить дальше? Старый пёс без хозяина.

Адам улыбнулся. «Тогда пари. Будешь мокрым!» Он ухватился за штопор и начал скользить к палубе, не обращая внимания на смолу на своих белых штанах. Инстинкт? Или желание что-то доказать? Когда он добрался до палубы, остальные уже ждали его.

«Сэр?» — Гэлбрейт был собран и насторожен.

«Испанская бригантина. Он чертовски хороший наблюдатель».

Гэлбрейт медленно расслабился. «Салливан? Лучший, сэр».

Адам не услышал его. «Это судно следует за нами». Он посмотрел прямо на него. Это было там. Сомнение. Осторожность. Неуверенность. «Я не забуду это судно, мистер Гэлбрейт».

Винтер наклонился вперед и с нетерпением спросил: «Враг, сэр?»

«Я полагаю, это убийца, мистер Винтер».

Он отвернулся; Джаго держал ему шляпу. «Проследи, чтобы в кают-компании был двойной батончик для Салливана, когда он будет сменён».

Они смотрели, как он идет к трапу, словно, как и двое гардемаринов, которых он видел ранее, его ни о чем не беспокоило.

Мичман Филдинг стоял, разглядывая телескоп, который только что вернул ему капитан. Он напишет об этом в следующем письме родителям, когда доберётся до него. Как капитан с ним разговаривал. Больше не чужой… Он улыбнулся, довольный меткостью слов. Вот и всё.

Он вспомнил, как однажды пошёл будить капитана, когда лейтенант Винтер беспокоился о ветре. Он осмелился коснуться его руки. Рука была горячей, словно у капитана была лихорадка. И он что-то позвал. Женское имя.

Он не стал упоминать об этом в письме. Это было личное.

Но ему было интересно, кто эта женщина.

Это было словно чем-то общим. Он вспомнил, как уверенно капитан спустился на палубу, словно один из марсовых. Возможно, остальные этого не заметили.

Он снова улыбнулся, довольный собой. Он больше не был чужим.

Вице-адмирал сэр Грэм Бетюн подошёл к иллюминатору большой каюты и наблюдал за движением бесчисленных малых судов в тени Скалы. Он много раз посещал Гибралтар на протяжении своей карьеры, не думая, что однажды его флагман будет стоять здесь, а он сам будет на пике своей карьеры. Хотя в начале войны он был капитаном фрегата, он был удивлён и немало огорчён, обнаружив, как его смягчила служба в Адмиралтействе.

Он взглянул на мундир с тяжёлыми, расшитыми золотом эполетами, висевший на одном из стульев – мерило успеха, который привёл его к этому. Он был одним из самых молодых флаг-офицеров в списке флота. Он всегда говорил себе, что не изменится, что он ничем не отличается от того молодого, неопытного капитана в его первой серьёзной схватке с врагом, которого поддерживали лишь его собственные навыки и решимость.

Или от мичмана. Он смотрел на затенённую сторону Скалы. На борту небольшого военного шлюпа «Спарроу», первого судна Ричарда Болито.

Он всё ещё не мог с этим смириться. Он помнил, как в его просторные покои Адмиралтейства принесли сигнал, как текст расплывался по мере того, как он читал, и понимал, что произошло невозможное: Наполеон сдался. Отрёкся от престола. Всё кончено. Для многих это стало облегчением, но для него – словно захлопнулась огромная дверь.

Он оглядел каюту, рябь на воде, отражавшуюся на низком потолке. После жизни в Лондоне она казалась такой маленькой, такой тесной. Он изменился.

Он слышал движение людей на верхней палубе, скрип снастей, когда припасы, отправленные с одного из судов снабжения из Англии, поднимались на борт.

Его мысли вернулись к Кэтрин Сомервелл, с которой они никогда не расставались. В тот вечер на приёме в доме Каслри, когда адмирал лорд Родс ошеломил гостей, позвав жену Болито присоединиться к нему и разделить аплодисменты в честь её отсутствующего мужа. Когда Бетюн умолял позволить ему проводить Кэтрин в её дом в Челси, она отказалась. Она была достаточно сдержанна, чтобы рассмотреть его кандидатуру; скандала было предостаточно. Позже он услышал о нападении у неё дома, отвратительной попытке изнасилования со стороны капитана Олифанта, по-видимому, кузена Родса. После этого события развивались быстро. Родс не стал Первым лордом, как он надеялся и ожидал, и о его кузене с тех пор ничего не было слышно.

Он снова взглянул на тяжёлое пальто. И мне было приказано здесь. Командовать небольшой группой фрегатов, которым было поручено патрулирование и поисковые операции, слишком поздно, чтобы сменить сэра Ричарда Болито на Мальте, или даже в Англии, когда пришла весть о его смерти. Неудивительно, что он изменился. Когда-то он представлял себя в удобном, пусть и не счастливом, браке с женщиной, которая соответствовала его роли и разделяла его амбиции. Теперь даже их совместная жизнь была омрачена этими событиями, и он подозревал, что его жена охотно участвовала в попытках Родса унизить и оскорбить Екатерину на том приёме в честь Веллингтона.

Он перешёл на другую сторону и, прикрыв глаза от яркого солнца, посмотрел на материк. Испания. Трудно было не думать о нём как о враге; в Альхесирасе всегда были глаза, следящие за появлением нового судна, и всадники, готовые скакать к следующему посту, чтобы передать сообщение. Ещё один корабль из Англии. Куда? С какой целью?