Мысль о Портсмуте вызвала новый приступ гнева. Ещё больше людей были освобождены от службы из-за болезни: хирург настаивал, что это отравленное мясо.

Тьяке питал врожденное недоверие ко всем продовольственным складам и питал огромную неприязнь и подозрение к рядовым корабельным казначеям. Вместе они могли без ведома капитана выдавать еду, уже сгнившую в бочках, до тех пор, пока не становилось слишком поздно. Таким образом, из рук в руки переходили немалые деньги, и Тьяке часто слышал, что половина любого военного порта принадлежала недобросовестным казначеям и поставщикам.

Эти бочки были погружены на борт в Портсмуте год назад. Сколько им было лет на самом деле, так и осталось загадкой; маркировка даты, выжженная на каждой такой бочке, была тщательно стерта, и в результате люди были уволены. Тьяк стиснул зубы. На этом дело не кончится.

Он взглянул на ют и представил, как адмирал снова просматривает свои донесения. Неужели всё это пустая трата времени? Кто знает? Но, как капитан, Тьяке должен был учитывать потребности своей команды, растущую нехватку свежих фруктов и даже питьевой воды. Вооружённый часовой у бочки с водой на палубе был тому подтверждением.

Он, сам того не замечая, пристально смотрел на одного из мичманов и увидел в его руках колчан секстанта. Возможно, это было не то, чего он ожидал, надев королевский мундир.

Он отвернулся и сосредоточился на марселях, надутых лишь слегка; погода была частью общего недуга. Это был обычный северо-западный ветер, но безжизненный, душный, больше похожий на сирокко в этих краях в позднее время года.

Он обдумал приказы, которые Болито отдал ему для изучения. Когда Фробишер наконец завершит свою миссию и вернется на Мальту, преемник Болито будет там, чтобы сменить его; он, скорее всего, уже прибыл. Вице-адмирал сэр Грэм Бетюн. Тайак почувствовал удивление Болито этим выбором; он знал этого офицера, и они служили вместе. Флот – это семья… Мысль, которая терзала его, вернулась; она все больше и больше преследовала его. Фробишер вернется в Англию; сэру Ричарду позволят спустить флаг, переложив бремя на кого-то другого.

Для разнообразия.

Он слышал, как Келлетт и другие обсуждали это, когда думали, что он находится вне пределов слышимости.

Возвращение домой. Ему пришлось с этим смириться; это было совершенно незнакомое ему понятие за все годы службы. Возвращение домой. Он знал, что это значит для Болито, даже для…

Весь день. Но для него Англия стала чем-то чуждым, местом, вызывающим лишь ещё большее внимание, ещё большее отвращение, ещё больше боли. До того последнего письма от женщины, на которой он когда-то собирался жениться. Интересное, тёплое, зрелое, правдивое… Он пытался отмахнуться от него, посмеяться над собой, принять, что для него здесь ничего нет.

В глубине души он понимал, что Болито догадался о чём-то, но ничего не сказал. В этом и была их сила.

Всё достигло апогея, когда Келлетт выпалил это на следующий день после того, как они расстались со шхуной. Вся кают-компания гудела от размышлений и беспокойства о будущем. Что же будет с Фробишерлом? С ними?

Тьяке уже задавался этим вопросом. Останется ли он пустым остовом, рядовым в какой-нибудь переполненной верфи, или ему позволят ещё глубже погрузиться в статус грузового судна или плавучей тюрьмы? Подобное случалось и с другими кораблями: «Гиперион» Болито и даже «Виктори» Нельсона были спасены от позора и снова служили, когда страна оказалась под угрозой вторжения и поражения. Обрести славу, когда другие были готовы оставить их гнить.

Келлетт спросил его, как обычно, тихо: «Когда мы вернемся на флот, сэр, позвольте узнать, что вы будете делать?»

Именно тогда, без всякого намека или предупреждения, Тьяке нашел свой путь, свое предназначение.

«Я останусь на корабле».

Бегство не было решением. И никогда им не было. Он был частью этого мира.

И Мэрион была рядом, чтобы помочь ему. По разным причинам, которые он раньше отрицал или над которыми смеялся, они были нужны друг другу.

Он подумал о Болито и его Кэтрин. Любовь была самой крепкой связью.

Он услышал шаги на палубе рядом с собой, но это был не первый лейтенант; это был Эвери, который щурился на море и теребил рубашку, оглядываясь по сторонам от горизонта до горизонта.

Тьяке сказал: «Мне нужно увидеть сэра Ричарда». Он замялся, подбирая слова. «Мой долг — дать ему совет».

«Знаю». Эйвери смотрел в яркие голубые глаза, а Тьяке принимал решение. Он сказал: «Сэр Ричард знает, что так долго продолжаться не может. Как только мы вернёмся на Мальту, всё выйдет из-под его контроля. Но вы его хорошо знаете, он не может оставить всё как есть. Кажется, в этой схеме есть какой-то изъян, который отказывается складываться».

«Я знаю. Он говорил об испанце, капитане Мартинесе, о том, которого вы встретили в Алжире».

Эйвери кивнул и почувствовал, как по спине у него потек пот. Он часто думал о том прекрасном доме в Лондоне и о прекрасной Сюзанне; даже всё это он сейчас обменял бы на ванну в чистой, прозрачной воде.

«О нём кратко упоминалось в последних донесениях Адмиралтейства. Кто-то нашёл время и труд изучить отчёт сэра Ричарда, скорее всего, какой-то скромный клерк!»

Тьякке наблюдал за матросами, слонявшимися у открытого люка; они чувствовали запах выдаваемого рома. Учитывая дефицит пресной воды и давно выпитое пиво, ром мог оказаться той искрой, которая была нужна.

«Ренегат и агент французов, когда те готовились втянуть Испанию в войну. Впрочем, им и в подстрекательстве особо не было нужды!» Он услышал, как Келлетт прочистил горло, и нетерпеливо добавил: «Это вся информация, которой мы располагаем?»

Эвери сказал: «Это беспокоит сэра Ричарда».

Тайк повернулся к Келлетту: «Сегодня днём, мистер Келлетт, вы об этом хотели спросить?»

Келлетт улыбнулся одной из своих редких улыбок: «Да, сэр».

«Нижняя орудийная палуба. Обе батареи. Посмотрим, сможете ли вы сократить их время на минуту-другую».

Он повернулся к Эвери, его голос был очень спокойным. «Если сэр Ричард того требует, я подожду, пока ад не замёрзнет». Он помолчал. «Но, если мы задержимся ещё немного, может потребоваться нечто большее, чем просто дополнительные учения, чтобы люди не забывали о своих обязанностях, а?»

Люк в каюте был открыт, и Болито услышал смех Эвери. Тьяк был терпеливым человеком и знал своё дело лучше всех, кого он встречал.

Он вернулся к карте и представил себе, как «Фробишер» степенно плывёт над собственным отражением в Тирренском море. Совсем не подходило для корабля её размера и качества; это место больше подходило для галер с носами, веслами, расположенными в ряд, и бородатых воинов в шлемах с перьями. Место богов, место мифов Греции и Рима.

Он улыбнулся этой мысли и снова открыл свои записи; он по привычке прикрыл рукой слепой глаз и удивился, что смог принять это. Письмо Кэтрин придало ему сил; остальное сделали их лорды из Адмиралтейства.

С Бетюном было что-то странное: он казался таким подходящим для лондонских нравов и власти. Возможно, он кого-то оскорбил, что в Адмиралтействе было несложно. Даже имя лорда Родса, похоже, исчезло из донесений и приказов. Не приложил ли к этому руку Силлитоу?

Он мысленно вернулся к той встрече с Мехмет-пашой и его испанским советником Мартинесом. Они знали всё о двух пришвартованных там фрегатах; ничто не могло двинуться с места без разрешения губернатора и его согласия. Мартинес был успешным и смелым агентом французского революционного правительства. Наполеона.

Тьяке нужно было обеспечить свой корабль, а Бетюн, вероятно, ждал его на Мальте, чтобы принять командование средиземноморской эскадрой.

Мне пора домой. Он не осознавал, что обращается вслух к пустой хижине и её танцующим, ослепительным отражениям.

Не было никаких доказательств того, что Мартинес был чем-то большим, чем он заявлял. С годами его роль стала менее значимой и, возможно, более опасной, и в его собственной стране ему больше никогда не будут доверять. Он подумал о своём брате Хью. Предателя всегда вспоминают по его предательству.

Если бы только у него было больше кораблей, особенно фрегатов. Эта затея была иголкой в стоге сена; или же это было просто тщеславие, вера в то, что никто другой не увидит скрытых опасностей?

Он чувствовал запах рома и представлял себе моряков и морских пехотинцев по всему флагманскому кораблю, теперь изолированных и праздных, больше не принимающих участия в великих событиях других времен и мест.

Наклонившись над столом, он почувствовал, как медальон, покрытый потом, прилип к коже. Они вернутся в Англию только весной. Столько времени потеряно, столько всего предстоит открыть заново.

Он услышал за дверью топот ботинок Тьяке и внезапно принял решение.

Тьяке вошел и снял шляпу; его лицо находилось в тени, и едва можно было разглядеть всю глубину ужасных шрамов.

«Выпей со мной, Джеймс», — словно по волшебству появился Оззард. «Кажется, на этот раз я слишком далеко зашёл вслед за своими инстинктами».

Они оба некоторое время наблюдали, как вино наполняет бокалы, а затем он сказал: «Мы можем направиться к «Охотнице» до заката. Я хотел бы поговорить с её капитаном».

Тьяке кивнул. «Возможно, сэр Ричард».

Болито поднял бокал. «В любом случае, мы вернёмся на Мальту». Он улыбнулся. «По правде говоря, Джеймс, я желаю тебе счастья, которого ты заслуживаешь в новой жизни!»

Их бокалы чокнулись, и бдительный Оззард заметил, как вино пролилось на белые бриджи адмирала. «Как кровь», – подумал он. Но адмирал этого не заметил.

Тьяк снова вскочил на ноги. «Я передам вам слово, сэр Ричард. Это может облегчить вам труды, связанные с стрельбой!»

Оззард зашел в свою кладовую и обнаружил там Аллдея, вырезающего очередную модель корабля.

Оззарду обычно удавалось скрывать свои чувства, но на этот раз он был рад, что его друг был так поглощен происходящим.

Теперь даже капитана Тьяке кто-то ждал.

Он вспомнил улицу в Уоппинге и услышал её предсмертные крики. От неё ничего не осталось.

Лейтенант Гарри Пенроуз ухватился за трап и, откинувшись назад, уставился в небо, пока его шхуна «Тиресс» рассекала гребень бурлящей воды. Это всегда его волновало, словно он ехал верхом на чём-то живом, чем она, конечно же, и была.

Прямоугольник неба был тусклее обычного, с большими клочками облаков, двигавшихся, словно неопрятное стадо овец. На его фоне он видел возвышающийся плавник главного паруса шхуны; тот тоже казался темнее. Возможно, пойдет дождь. Воды у них было предостаточно, но даже просто услышать, как дождь льется через шпигаты и смачивает высушенную солнцем обшивку, было бы приятным разнообразием.

Он продолжил свой путь и услышал скрипку скрипки с одной из крошечных кают-компаний. Это был небольшой корабль, и счастливый корабль, команда для молодых. Пенроузу было двадцать два года, и он знал, что ему повезло с «Неутомимым», и что ему будет грустно расставаться с ним, когда придет время; так же как он знал, что не уклонится от своего долга, когда он позовет его в другое место. Это была его жизнь, все, чего он когда-либо хотел, и о чем мечтал в детстве. Его отец и дед были морскими офицерами до него. Он улыбнулся. Как Болито. С тех пор он много раз думал о той неожиданной встрече, когда доставлял депеши на флагман. Чего он ожидал? Что герой, легенда флота, может оказаться всего лишь очередной внушительной фигурой в золотом кружеве?

Он написал об этом матери, слегка приукрасив историю, но правда всё ещё крепко держалась в его памяти. В следующую нашу встречу я ожидаю увидеть на твоих плечах эполеты. С таким человеком можно поговорить. За таким лидером можно пойти хоть на пушечный выстрел.

Он почувствовал на лице ветер — влажный, липкий, но все же достаточный, чтобы наполнить паруса шхуны.

Единственный другой офицер «Тайрелесса», лейтенант Джек Тайлер, неопределенно махнул рукой в сторону носа.

«Мачтхед только что сообщил о парусе на юго-востоке, сэр».

Пенроуз взглянул на море, откатывающееся от наклонного форштевня.

«Я услышал град. Кто смотрит?»

"Томас."

«Для меня это достаточно хорошо, Джек».

Они работали вахтой, а помощник капитана заменял их, когда это было удобно. Нужно было знать способности и силу каждого матроса на борту, а также их слабые места.

Тайлер сказал: «Он думает, что это фрегат, но свет такой плохой, что нам, возможно, придется подождать до завтра».

Пенроуз потёр подбородок. «Первый рассвет? Ещё один потерянный день. Должно быть, это «Охотница», наша последняя точка встречи». Он подумал об одинокой сумке в своей каюте и с иронией добавил: «Важная, без сомнения. Счёта за шитьё офицеров, слёзные письма сыновьям матерей, всё это жизненно важно!»

Они рассмеялись, скорее как братья, чем как капитан и первый лейтенант.

Они оба подняли головы, когда мачтовый крюк щелкнул, словно кучерский кнут, и Пенроуз сказал: «Думаю, мы можем сделать это до темноты, Джек. Когда она нас заметит, то непременно попытается как можно быстрее приблизиться. Им, должно быть, надоело быть последним из патрулей, сторожевым кораблём, которому нет конца!»

Он принял решение. «Все, Джек! Давайте начнем с неё!» Он не мог сдержать волнения. «Покажем этим старикам, как она умеет вертеться!»

Нужна была только одна труба; скрипка замолчала, и узкая палуба шхуны вскоре заполнилась суетящимися фигурами.

У «Tireless» не было штурвала, как у большинства судов, но всё же имелся длинный румпель, закреплённый непосредственно на руле. Рулевые сжимали его обеими руками, поглядывая на грот и мачтовый шкентель, лишь изредка поглядывая на компас. На мгновение всё погрузилось в смятение, или так могло показаться несведущему сухопутному человеку, а затем, накренившись под напором парусов и руля, «Tireless» взял новый курс, брызги перекатывались через кливер и хлынули через запечатанные орудийные порты, где её единственное вооружение – четыре четырёхфунтовых орудия – цеплялось за казённики.