«Юго-восток, ровно, сэр!» Даже старший рулевой ухмылялся, его загорелое лицо было мокрым от брызг, как будто и вправду начался ливень.

Впередсмотрящий снова крикнул: «Фрегат, сэр! Левый борт, нос! Охотница, верно!»

Пенроуз кивнул. Томас бы понял; у него глаза, как у цапли. И они не раз встречались с «Хантресс» во время её бесконечных патрулей. Пенроуз подумал о её капитане. Старше большинства фрегатистов, с опытом службы на других кораблях, а возможно, и на торговых, он был достаточно дружелюбен, но не терпел глупостей. Пенроуз заметил, что всегда получал только официальные письма вместе с депешами.

Он поднял телескоп и ждал, пока изображение установится в линзах, одновременно приучая ноги к резвым ныряниям шхуны. Эта привычка и это движение стали частью его самого.

Даже в тусклом свете он различал знакомые очертания: блестящий чёрно-жёлтый корпус, клетчато-красную линию закрытых орудийных портов. Пятиклассный, не новый, но отличный командир. Он улыбнулся про себя. Конечно, для молодого человека.

Он увидел её флаг, развевающийся на вершине, такой чистый и белый на тусклом фоне. В её макушках, похожих на муравьёв, некоторые наблюдали, надеясь получить письмо, которое вернёт драгоценные воспоминания, лицо, прикосновение.

Тайлер сказал: «Этот ублюдок не меняет тактику! Заставляет нас делать всю работу!»

Пенроуз ухмыльнулся. Свет держался. Они переправят сумку и до темноты уплывут обратно на Мальту. А потом? Не то чтобы это имело значение… Тайлер разговаривал с помощником капитана. «С такими темпами мы его обойдем, Нед». Он посмотрел на Пенроуза. «Нам придётся развернуться, сэр!»

«Знаю. Возьми в руки…» Он снова переместил подзорную трубу, и на рее фрегата появилось крошечное цветное пятнышко.

«Она добилась своего, сэр!»

Тайлер кричал своим людям, а воздух был наполнен хлопаньем брезента и визгом блоков.

Пенроуз не пошевелился. Он не мог.

Он крикнул: «Отбой!» Он не узнал свой собственный голос, резкий и отчаянный.

Он взбежал по скользкому настилу и уставился на компас. «Пусть упадёт, плыви на юг! Она выдержит!»

Он схватил лейтенанта за руку и увидел, что тот смотрит на него, как на незнакомца.

«Ради всего святого, зачем ему нам это делать?»

«Послушайте, сэр!» — матрос говорил почти бессвязно. «Христос Всемогущий!»

Телескоп в мокрых пальцах Пенроуза казался ледяным. Он только что увидел его. Мгновение спустя, когда они, вероятно, уже поворачивали на новый галс, они были достаточно близко, чтобы услышать его: звук грузовиков, как раз когда вдоль борта фрегата открылись порты, открывая орудия, и люди, которые сидели там на корточках, готовились стрелять.

Огромные паруса снова надулись, туго натянутый такелаж протестующе загрохотал и загудел. Но ничего не унесло.

Пенроуз наблюдал за другим кораблём, его разум был холоден, как стекло в его руках; всё было ясно. «Охотницу» захватили, и через несколько минут было бы слишком поздно. Кто-то пытался предупредить их единственным способом, который моряк мог бы узнать и распознать.

Он почувствовал, как дернулся мускул в горле, когда дым, вырвавшийся из борта фрегата, тут же устремился обратно внутрь, так что длинные языки пламени стали казаться сплошными, словно колосниковая решетка печи.

Он услышал крики, когда железо с грохотом ударилось о палубу шхуны, и часть левого фальшборта разлетелась вдребезги. Люди упали, Пенроуз не мог сказать, насколько серьёзно были ранены. Но мачты всё ещё стояли, а паруса были твёрдыми, как сталь. Только марсель был пробит слишком поспешным выстрелом, и ветер разорвал парусину на куски, словно гигантскую бумагу.

Он снова выровнял подзорную трубу, отгоняя от себя жалобные крики и страх, который последует, если он это допустит.

«Охотница» меняла тактику; неудивительно, что она так поздно это сделала. Даже в брызгах и угасающем свете он видел, какой урон она получила на своём борту. Они не сдались без боя, хотя этого было достаточно, учитывая то, что они отдали взамен.

Он обернулся и увидел, как помощник капитана связывает запястье лейтенанта своим шейным платком.

Он подошёл к другу и поддержал его. «Держись, Джек». Он не моргнул, когда где-то раздался ещё один рваный залп. Словно это было во сне, и кому-то другому.

«Мы должны найти флагман, Джек. Нужно сообщить адмиралу».

Тайлер попытался заговорить, но от боли он задохнулся.

Пенроуз настаивал: «Охотница была последним патрулем. Сторожевым кораблём».

Тайлер попытался ещё раз и сумел произнести одно слово: «Эльба».

Этого было достаточно.

Болито откинулся на спинку кресла, его влажная рубашка прилипла к тёплой коже. За кормовыми окнами царила тьма, а здесь, в каюте, приглушённый свет одинокого фонаря отбрасывал тени на краску и клетчатое красное покрытие палубы, словно странные танцоры, подстраивающиеся под неровные движения Фробишера.

Как такой большой корабль мог быть таким тихим? Лишь изредка наверху слышался топот ног или звук перебирания снастей, чтобы подтянуть рею или выбрать слабину паруса.

Он знал, что ему нужно спать, так же как знал, что не сможет этого сделать. Он закрыл слепой глаз и посмотрел на незаконченное письмо, лежавшее открытым поверх его медицинской карты.

Письма Кэтрин всегда создавали у него ощущение общения, ощущение, что он делит с ней дни и ночи. Фробишер, возможно, уже отплывал в Англию до того, как это письмо было закончено.

Он встал и пошёл по каюте, коснувшись рукой одного из прикреплённых пистолетов. Даже металл был тёплым, словно из него выстрелили всего несколько часов назад.

Они не встречались с Охотницей, и в глубине души он знал,

Тьяке тешил его надеждой, что они вступят в последний контакт до того, как Болито передаст командование.

С рассветом они развернутся и направятся на Мальту. Но до тех пор… Эллдэй изо всех сил старался не нарушать его мысли, но не мог скрыть облегчения от того, что они наконец-то возвращаются домой.

Как устроится Олдэй, чем он будет заниматься? Владелец маленькой сельской гостиницы, каждый день видящий одни и те же лица, в мире, где мужчины с равным авторитетом обсуждают урожай, скот и погоду. Не море… Но у него будут Унис и маленькая Кейт. Ему придётся учиться заново. Другая жизнь. Как у меня.

Он подумывал выйти на палубу, но знал, что его присутствие будет беспокоить вахтенных. На том же галсе и при убавленных парусах некоторым из них было бы трудно не заснуть без расхаживающего взад-вперед адмирала. Тьякке, вероятно, сидел в своей каюте, планируя, готовясь к ближайшему будущему своего корабля и своему собственному. Тьякке, пожалуй, был единственным человеком, который никогда не ожидал, что надежда протянет ему руку; единственным человеком, который так заслуживал её.

А что же Эвери? Остался бы он на флоте или передумал бы, если бы не предложение дяди? Трудно было представить себе кого-либо из его маленькой команды в другой жизни.

На самом деле Эвери был на палубе, цепляясь за пустые сетки гамака и слушая, как корабль содрогается и стонет над ним и вокруг него. Вахту нес Алан Толлемах, третий лейтенант, но после двух попыток завязать разговор он ретировался на корму.

Не то чтобы Эвери его недолюбливал, хотя тот и любил хвастаться собой и своей семьёй; просто ему хотелось побыть одному, чтобы компанию ему составляли только его мысли и воспоминания. Любому флаг-лейтенанту было сложно полностью вписаться в жизнь кают-компании с её правилами и традициями, где все мысли и идеи были общими. Так и должно было быть; лейтенанты были особой группой, мы и они. Это было вполне естественно, но Эвери никогда не мог быть кем-то, кроме себя, и в одиночестве.

Он глубоко размышлял о будущем и о том, что он будет делать, когда флаг Болито будет спущен.

И, возможно, собственное небольшое командование? Он мог предчувствовать сотню аргументов, прежде чем даже подумать об этом. Он служил сэру Ричарду; о назначении помощником какого-то другого флагмана не могло быть и речи. Значит, его могущественный дядя, барон Силлитоу из Чизика? Он восхищался Силлитоу за то, что тот предложил ему будущее, обеспеченное и процветающее, отчасти потому, что понимал, чего стоило ему уступить так далеко. Он улыбнулся и ощутил на губах привкус сырой соли. Такая перспектива, безусловно, привлечёт прекрасную Сюзанну. Но даже бедные лафы гордились, и гордость тянула их в обе стороны.

Вздохнув, он направился на корму, небрежно помахав рукой темной группе фигур у компасного ящика и остановившись, когда черный контур кормы навис над ним, чтобы снова взглянуть на небо. Луны не было, лишь изредка мерцали звезды. В конце концов, ночь выдалась прекрасная, даже во время ненавистной промежуточной вахты. Он уже собирался на ощупь пробраться к трапу, как вдруг что-то заставило его замешкаться и обернуться, словно кто-то позвал его по имени.

Но ничего не произошло. Это было вторжение в тихие, задумчивые мысли, и почему-то это его тревожило.

Когда он забрался в свою шатающуюся койку, беспокойство не покидало его, и сон ему был чужд.

Как и на всех военных кораблях, с неполным составом или без, команда Фробишефа обратилась к нему, когда света едва хватало, чтобы разглядеть море с неба. Это всегда было время суеты и целеустремлённости, и в этот день на борту не было ни одного матроса, который бы не знал, что корабль, который был их домом, их образом жизни, их смыслом существования, скоро повернёт свой кливер-гик на запад, а в конечном итоге – к Англии.

Келлетт, первый лейтенант, командовал утренней вахтой, пока мыли палубы и наполняли бочки водой из последних запасов. Ленивый ветерок наполнял их жирными запахами из дымовой трубы.

Келлетт увидел, что мичман-сигнальщик наблюдает за ним, и сказал: «Поднимитесь наверх, мистер Синглтон, и посмотрите, сможете ли вы первым заметить злосчастную Охотницу] И держитесь за эту мысль, пока будете подниматься: после этого вы, возможно, будете отдавать приказы какому-нибудь заносчивому мичману, если ваш ум не подведет вас на экзамене!»

Мичман подбежал к вантам и начал долгий подъем по вантам.

Кто-то прошептал: «Капитан, сэр».

Тьяк подошел к компасу и взглянул на марсели, затем его взгляд упал на Синглтона, пробиравшегося мимо грот-марса.

«Я полагаю, он ничего не увидит».

Келлетт наблюдал за тем, как распускаются рабочие группы, и думал о задачах, которые он составил на день.

Тьякке говорил: «Если ветер сохранится, мы сможем пройти спокойно».

Келлетт слушал с некоторым любопытством. Капитан редко делал праздные замечания, как и никогда не проявлял неуверенности в присутствии своих офицеров. Он испытывал благоговение перед Тьяке, когда тот внезапно принял это командование, и одновременно испытывал к нему негодование. Теперь он не мог представить Фробишера без него.

Тайк наблюдал за успехами Синглтона, вспоминая, как Болито однажды доверился ему и рассказал, как страх высоты мешал ему, когда он был «молодым джентльменом». Он слышал замечания Келлетта юноше о повышении в должности и, хоть и неохотно, пришёл к выводу, что Синглтон мог бы стать хорошим офицером, если бы у него был капитан, который бы его водил.

Не обращая на них внимания, мичман добрался до башен-перекладин, где уже нес вахту загорелый и покрытый шрамами матрос. Синглтон, появившись рядом, заметил, как тот теребит пачку, и догадался, что тот жевал табак – наказуемое во время вахты нарушение.

Синглтон снял подзорную трубу, довольный тем, что не запыхался. Он не собирался сообщать о нарушителе, зная, что моряк, опытный моряк, запомнит его. Он очень осторожно направил подзорную трубу, вспоминая слова адмирала, сказанные ему. Мои глаза.

Наконец появился горизонт, очень тонкий и твердый, как полированное серебро.

«Было бы странно покинуть этот корабль, – подумал он, – и сделать этот некогда немыслимый шаг из мичманской койки в кают-компанию. И иметь возможность открыто поговорить с товарищами-лейтенантами, которые до сих пор, казалось, стремились превратить жизнь каждого мичмана в настоящее мучение».

Старый моряк изучал его, и на его молодом лице отражалась серьезность.

С одним или двумя другими он бы промолчал, но сигнальный мичман всегда казался достаточно справедливым.

Он спокойно сказал: «Там корабль, мистер Синглтон».

Синглтон опустил тяжёлый стакан и уставился на него. «Если я не могу увидеть это, то я…» Он ухмыльнулся и снова поднял стакан. «Куда?»

«Нос по левому борту, очень хорошо».

Синглтон попробовал ещё раз. Ничего. Он знал о некоторых старых наблюдателях; кто-то ему сказал, что это было второе чувство.

Он затаил дыхание и ждал, когда Фробишер снова поднимется. И вот он. Как он мог этого не заметить?

Он прищурился и увидел, как изображение становится ярче. Откуда-то падает свет. Парус, отливающий жёлтым золотом, возвышается на тёмном горизонте; словно перышко, подумал он.

Он посмотрел на свою спутницу. «Вижу её». Он улыбнулся. «Благодарю».

На шканцах все подняли лица, услышав голос Синглтона, эхом доносившийся с грот-мачты.

«Палуба там! Паруса, отлично, по левому борту!»

Тьяке воскликнул: «Ну, черт меня побери!»

Келлетт спросил: «Должен ли я сообщить адмиралу, сэр?»

Тьяке посмотрел на него. «Когда мы узнаем немного больше». Когда Келлетт поспешил уйти, он добавил: «Ему не нужно будет ничего говорить».

Прошёл ещё час, прежде чем глава газеты узнал новоприбывшего. Тайак внимательно следил за лицом Болито, пока тот рассказывал ему.

«Неутомимый, Джеймс? Неужели Охотница?» Он улыбнулся, но настроение, казалось, ускользнуло от него. «Что ж, у неё могут быть для нас новости, хотя я сомневаюсь, что они придут оттуда».

Когда адмирал и флаг-лейтенант присоединились к остальным на шканцах, Тьяк заметил, что Болито был одет в чистую рубашку и бриджи. Он выглядел отдохнувшим и бодрым, хотя в его каюте всю ночную вахту горел свет.

Эвери спросил: «Может быть, Неутомимый не видел Охотницу, сэр Ричард?»