Её пальцы, словно когти, впивались в простыни, когда он целовал её наготу, рот, шею, каждую грудь, с затяжным нажимом, заставившим её вскрикнуть, словно от боли, когда её соски затвердели под его губами. Когда-то она боялась, что это воссоединение лишь вернёт отвращение и ужас той ночи. Но она словно лишилась памяти и контроля; она чувствовала, как извивается её тело, когда он приближался к ней, и притягивала его к себе, прикасаясь и лаская, принимая в себя, словно это было впервые.

Он поцеловал её, крепко и ощутил вкус того, что могло бы быть слёзами. Но их потребность друг в друге оттеснила всю сдержанность, все воспоминания в тень. Она выгнула спину, чтобы он мог поднять её, чтобы соединить их ещё теснее; они стали одним целым.

Она вертела головой из стороны в сторону, ее волосы разметались по смятым простыням, лицо было влажным, словно от лихорадки.

«Я не могу дождаться, Ричард... Я не могу дождаться... прошло так много времени

Остальное было потеряно, когда они упали, переплетаясь, словно сломанные статуи, и не было ничего, только звук их учащенного дыхания.

Когда они наконец снова остановились у закрытых дверей, тени стали гуще, а старый пёс исчез. Они вместе выпили вино, не замечая, что бокалы нагрелись на солнце.

Она обняла его за плечи и не отвела взгляда, когда он повернул голову, чтобы рассмотреть ее получше.

«Я знаю, дорогой мой. Я знаю».

Он почувствовал, как она прижалась к нему, и снова почувствовал потребность в ней.

Она отбросила это настроение. «Я разучилась! Пойдём, любовь моя… На этот раз я справлюсь лучше!»

Когда они наконец уснули в объятиях друг друга, на небе сияли слабые звезды.

В комнате пахло жасмином. Чудо свершилось.

16. Линия жизни

Капитан Адам Болито медленно подошёл к поручню квартердека и всего на несколько секунд положил на него руку. Как и весь корабль, он был холодным и влажным, и он почувствовал, как по его спине пробежала дрожь, словно призрачное напоминание. Он остро ощущал толпу на главной палубе, поднятые лица, всё ещё безликие и незнакомые ему, колышущуюся шеренгу морских пехотинцев в алых мундирах, сине-белые группы офицеров и уорент-офицеров. Скоро они станут корабельной командой. Его корабельной командой. Люди, личности, хорошие и плохие, но в этот морозный декабрьский день они были чужими. А капитан Адам Болито был совсем один.

Во время оживлённого обратного пути из Галифакса в Англию он всё ещё воображал, что в последний момент его заменят. Что его единственная надежда будет разрушена.

Это был не сон. Это была не награда. Это было сейчас, сегодня. То, что его дядя иногда называл самым желанным даром, принадлежало ему по праву. «Непревзойденный» Его Британского Величества, корабль пятого ранга с сорока шестью пушками, был практически готов присоединиться к флоту и выполнить любое поручение. Он был настолько свеж из рук строителей, что местами под палубой краска ещё не высохла, но здесь, наверху, даже неопытному глазу, он был воплощением красоты. Он беспокойно скользил по течению, его трюмы и запасы ещё не были заполнены, как и погреба и рундуки, что придавало изящному корпусу устойчивость и цель.

Это был важный день для всех них. Бесплодная, ожесточённая война с Соединёнными Штатами практически закончилась. «Unrivalled» был не только первым кораблём с таким же именем в списке ВМС,

но также и первый, введенный в эксплуатацию с обещанием мира.

Адам взглянул на туго натянутые ванты и зачерненные штаги, на новые такелажные снасти, покрытые инеем, словно переплетенная замерзшая паутина, и увидел, как над ним, словно дым, висит дыхание одного матроса.

К тому же, было туманно, и дома и укрепления Плимута все еще были размыты, словно расфокусированное стекло.

Он почувствовал, как корабль снова тронулся, и представил себе реку Тамар, которую видел, когда впервые прибыл. За ней лежал Корнуолл, его дом, его корни. Он слышал, что Кэтрин отправилась на Мальту навестить дядю, и казалось бессмысленным бросать вызов изрытым, опасным дорогам лишь ради того, чтобы посетить пустой дом. Тем более, отправляться дальше, возможно, в Зеннор.

Он отогнал эту мысль и вытащил свиток из-под влажного пальто. Только это имело значение, только это имело значение. Больше ничего не было, и он никогда не должен был об этом забывать.

Он впервые пристально посмотрел на собравшихся. Матросы были одеты в единообразную новую одежду из сундука казначея: клетчатые красные рубашки и белые брюки. Новое начало.

В отличие от любого другого корабля, на котором он служил, Адам знал, что на «Непревзойденном» не было ни одного вынужденного матроса. Корабль был недоукомплектован, и некоторые из его команды, как он знал, были преступниками из суда присяжных и местных судов, которым был предоставлен выбор: служба королю или депортация. Или ещё хуже. Были и опытные моряки, с татуировкой или каким-нибудь искусным снаряжением, выделявшим их среди остальных. Почему, учитывая, что корабли и матросы получали зарплату с неподобающей поспешностью, некоторые предпочитали оставаться в этом суровом мире дисциплины и долга? Возможно, потому, что, несмотря на все жертвы и испытания, они доверяли только ему.

Большинство из них, вероятно, слышали, как другие капитаны сами себя чествовали, но, как всегда, это был важный момент для каждого. Капитан, любой капитан, был их господином и повелителем до тех пор, пока это было предписано назначением.

Адам знавал хороших капитанов, лучших из лучших. Он знал также тиранов и мелочных людей, которые могли превратить жизнь любого человека в кошмар или с такой же лёгкостью лишить его жизни.

Он развернул свиток и увидел людей, наклонившихся к нему, чтобы лучше расслышать. Были и гости, в том числе два вице-адмирала и небольшая группа крепких мужчин в более грубой одежде. Они были удивлены приглашением и горды: они построили этот корабль, создали его и подарили ему жизнь.

Заказ был адресован Адаму Болито, эсквайру, и написан крупным круглым почерком, отпечатанным на меди; он подумал, что это мог быть и Йовелл.

«Желаю и требую, чтобы вы немедленно поднялись на борт и приняли на себя командование и обязанности капитана судна».

Он словно слушал кого-то другого, так что мог и говорить, и замечать отдельные лица: вице-адмирала Валентайна Кина, теперь адмирала порта в Плимуте, и вместе с ним вице-адмирала сэра Грэма Бетюна, прибывшего из Адмиралтейства в Лондоне по этому случаю.

Он вспомнил тот момент, когда его протащили по кораблю, и корабль пришвартовался к первому причалу. Носовая фигура заинтриговала его: прекрасная женщина, обнажённое тело выгнуто назад под клювовидной головой, руки сцеплены за головой и под длинными волосами, грудь выпячена, взгляд устремлён прямо перед собой, вызывающий и непокорный. Её изготовил известный местный резчик по имени Бен Литтлхейлс, и, как говорили, это была лучшая его работа. Адам слышал, как некоторые такелажники говорили, что Литтлхейлс всегда использовал живых моделей, но никто из них не знал, кто она такая, а старый резчик никогда не говорил. Он умер в тот день, когда «Unrivalled» впервые сошёл со стапелей.

Адам заметил, как Бетюн и Кин обменялись взглядами, когда комиссия подходила к концу. Странно было осознавать, что оба они, как и он сам, были гардемаринами под командованием сэра Ричарда Болито.

Если бы он был здесь сегодня… «…ни вы, ни кто-либо из вас не должен нарушить это, ибо ответ против вас — на ваш страх и риск». Он вытащил шляпу из-под мышки и медленно поднял её, заметив, как все провожают его взглядами. Столько незнакомцев. Даже помощник канонира, Яго, принявший приглашение стать его рулевым, выглядел совсем другим в новой куртке и брюках. Яго, вероятно, был больше всех озадачен таким поворотом событий.

Он вдруг вспомнил о мальчике, Джоне Уитмарше, погибшем в той короткой кровавой схватке. Он был бы здесь, должен был быть здесь… и об «Анемоне», корабле, который он любил больше всех остальных. Смогут ли этот корабль и это новое начало заменить кого-то из них?

Он крикнул: «Боже, храни короля!»

Крики были неожиданно громкими, и ему пришлось сдерживать свои эмоции.

Он снова подумал о носовой фигуре; старый резчик высек надпись у подножия своего творения. Непревзойденная. Ему придётся принимать гостей в большой каюте. Она казалась такой огромной и такой пустой, лишённой всяких удобств, и в данный момент занятой лишь частью вооружения фрегата.

Валентин Кин стоял в стороне, пока строители и старшие плотники столпились вокруг первого капитана «Непревзойденного». Адам сегодня хорошо постарался. Кин чувствовал, как его одолевают мысли, воспоминания этим хмурым утром.

Так похож на своего дядю; каким-то необъяснимым образом изменился по сравнению с капитаном флагмана, которого он оставил в Галифаксе. Уверенность и решимость сохранились, но Адам стал более зрелым. И это ему шло.

А что же я? Всё это было так ново и порой немного пугающе. У Кина был полный штат сотрудников: два капитана, шесть лейтенантов и целая армия клерков и слуг.

Джилия удивила его своим пониманием новой жизни, умением покорять сердца и быть столь же твёрдой, когда считала это необходимым. С каждым днём прежняя жизнь на корабле, казалось, всё больше отдалялась; возможно, в конце концов, подумал он, он станет таким же, как Бетюн, и лишь одна-две картины с изображением корабля или битвы будут напоминать ему о прежней жизни, за которую он так яростно боролся с отцом, а теперь добровольно от неё отказался.

Его новый дом, Боскавен-хаус, был впечатляющим местом с прекрасным видом на залив; иногда, оставаясь один, он пытался представить себе Зенорию там. Супруга адмирала… Он смотрел на землю. Как и образ в его воображении, она была туманной и ускользала от него.

Грэм Бетюн почувствовал на лице влажный, холодный воздух и порадовался, что пришёл именно сегодня. Используя своё влияние, он добился того, что «Непревзойдённый» не достался другому капитану. Он был нужен Ричарду Болито; именно этого он хотел больше всего на свете.

Он вспомнил гордость и гнев Кэтрин на приёме, когда Родс представил жену Болито. И позже, когда он сам столкнулся с яростью и безудержным презрением Силлитоу, он понял, что это поручение было дано и ради неё.

Говорили, что она на Мальте с Болито; если кто-то и мог это сделать, так это она. Он вспомнил враждебность жены, её шок и изумление, когда он набросился на неё и холодно спросил: «Честь? Что ты или твоя семья можете знать об этом?» С тех пор она почти не разговаривала с ним.

Он вздохнул. Но и она не высказывалась против «этой женщины».

Он подошел к Адаму Болито и протянул ему руку.

«Я так рад за тебя. Этот день невозможно забыть». Он заметил тень в тёмных глазах и добавил добродушно: «Мысли всегда будут».

Адам склонил голову. Он когда-то сказал то же самое Джону Уитмаршу.

«Это прекрасный корабль, сэр Грэм».

Бетюн сказал: «Я вам завидую. Вы даже не представляете, как сильно».

Адам присоединился к остальным и направился на корму, в свою каюту, где группа королевских морских пехотинцев была выделена в качестве рейнджеров. Когда все уйдут, корабль приблизится к нему и предъявит свои требования.

Он замолчал, не обращая внимания на первый смех и звон бокалов. Ещё так много нужно было сделать, прежде чем они будут готовы выйти в море, учить, учиться и быть лидерами.

Он вытащил тяжёлые часы и подержал их в сером свете. Перед его глазами всё ещё стоял магазин в Галифаксе, тикающие часы с боем, интерес владельца, когда он выбрал эти странные старомодные часы с выгравированной на циферблате русалкой.

Вслух он произнёс: «Непревзойдённый. Непревзойдённый». Он подумал о дяде и улыбнулся. «Да будет так!»

Пол Силлитоу сидел за своим широким столом и угрюмо смотрел в окна, на извилистую реку и голые деревья на противоположном берегу. Всё было залито дождём, прошедшим ночью; казалось, он никогда не прекратится. Новый 1815 год наступил всего два дня назад; у него должно быть полно идей и предложений, которые он представит принцу-регенту на их следующей встрече. Сегодня, если Его Королевское Высочество достаточно оправится от очередного праздника.

Нежеланная и дорогостоящая война с Соединёнными Штатами закончилась, завершившись Гентским мирным договором, подписанным в канун Рождества. Сражения между кораблями и даже армиями продолжались до тех пор, пока новость не была официально подтверждена и разослана; ему было известно о нескольких подобных инцидентах, отчасти из-за трудностей со связью через море и дикую местность, но также, как он подозревал, потому, что командование не было готово игнорировать любую возможность боевых действий.

Он знал, что камердинер стоит за ним с его пальто. Он отодвинул какие-то бумаги, злясь на свою неспособность пробудить в себе хоть какой-то энтузиазм к работе, не говоря уже о чувстве срочности.

Его камердинер сказал: «Карета будет здесь через полчаса, милорд».

Силлитоу резко сказал: «Не суетись, Гатри. Я буду готов!»

Он снова посмотрел на реку, вспоминая ту ночь, когда ворвался в её дом в Челси. Эта мысль редко выходила у него из головы, словно проклятие или лихорадка, от которой не было спасения.

Он был удивлён своим поведением на борту «Индийца Саладина». Тем, что он смог увидеть её и поприветствовать, словно они были совершенно незнакомыми людьми. Каковыми мы и являемся. Иногда он ограничивался своей каютой, чтобы не встречаться с ней, на случай, если она подумает, что он навязался. Но когда они встретились и поужинали наедине, возникло новое осознание, чего-то, чего он никогда не испытывал.

Он не поприветствовал ее, когда она села на корабль по возвращении из Неаполя, но нашел ее на палубе, спустя несколько часов после того, как Саладин вышел из Гранд-Харбора и внезапно полностью стих, а остров все еще был виден, словно медь на закате.

Она повторяла: «Я в порядке, я в порядке», и на мгновение Силлитоу показалось, что она услышала его приближение, и ему захотелось, чтобы ее оставили в покое.