Вечером ветер снова поднялся и повернул на северо-восток. Уркухарта снова потянуло к «Саксессу», и он, не дойдя до середины, промок насквозь.

Почему-то ему было всё равно. Всё было готово. И он был готов.

Капитан Адам Болито прошёл по чёрно-белой клетчатой палубе и посмотрел в высокие кормовые окна. Ветер за ночь значительно стих, но всё ещё давал о себе знать короткими, но сильными порывами, взметая брызги высоко над кораблём, пока они не застучали по промокшим парусам, словно дождь.

Он увидел неясные очертания другого фрегата, его форма была искажена засохшей солью на стекле, его положение было настолько экстремальным, что казалось, будто он вышел из-под контроля и дрейфует.

Переправить буксир на рассвете было нелегко, требовалось суровое, опытное мореходное мастерство, или, как заметил боцман Эван Джонс, «только грубая сила и проклятое невежество!» Но они справились. Теперь, пьяно рыская при каждом порыве ветра, «Саксесс» боролся с буксиром, словно зверь, которого ведут на убой.

Он услышал, как пробили восемь склянок на баке, и заставил себя оторваться от окон. Он оглядел большую каюту. Каюта Кина: он почти ожидал увидеть его здесь, за столом, где тот положил свою карту под рукой, чтобы Ричи или лейтенанты не могли наблюдать за его тревогой, пока проходит ещё один час. Он облокотился на стол, держа под ладонью береговую линию Америки. Он видел, как это делал его дядя, держа море в руках, воплощая идеи в действия. Во многом мы очень похожи. Но в чём-то…

Он выпрямился и посмотрел на световой люк, где кто-то рассмеялся. Уркухарт сдержал слово. Другие могли подозревать его намерения, но никто не знал. И они всё ещё могли смеяться. Говорили, что когда Тревенен был у власти, любой звук был для него оскорбителен. Смех был бы равносилен неподчинению или даже хуже.

Он подумал о книге стихов, которую ему подарил Кин, здесь, в этой самой хижине, где, как он полагал, сохранилось мало воспоминаний о девушке, которой она принадлежала, и где он не знал, какую боль она ему причинила. И здесь он увидел миниатюру, которую Джилия Сент-Клер предназначала для хранения и бережного хранения другому человеку.

С квартердека доносились новые голоса, и на мгновение ему показалось, что он слышит дозорного. Но это была всего лишь очередная рабочая бригада, которая занималась сваркой, сшиванием, починкой: матросская работа.

Дверь открылась, и на него посмотрел мальчик Джон Уитмарш.

Адам спросил: «Что это?»

Мальчик сказал: «Вы не притронулись к завтраку, капитан. Кофе тоже остыл».

Адам сел в одно из кресел Кина и сказал: «Неважно».

«Могу принести свежего кофе, сэр». Он посмотрел на карту и серьёзно произнёс: «От Кейп-Бретона до…» Он помедлил, его губы шевелились, пока он изучал крупный шрифт в верхней части карты. «До залива Делавэр». Он повернулся и уставился на него, его глаза сияли. «Я прочитал, сэр! Как вы и говорили!»

Адам вошёл в другую каюту, не в силах смотреть на волнение и радость мальчика. «Иди сюда, Джон Уитмарш». Он открыл сундук и достал свёрток. «Ты знаешь, какое сегодня число?»

Мальчик покачал головой. «Сегодня суббота, сэр».

Адам протянул посылку. «Двадцать первое июля. Я не мог забыть этот день. В тот день меня отправили». Он попытался улыбнуться. «Этот день также был указан в журнале Анемон как дата, когда тебя призвали добровольцем. Твой день рождения». Мальчик всё ещё смотрел на него, и он грубо сказал: «Вот, возьми. Он твой».

Мальчик открыл посылку, словно к ней было опасно прикасаться, и ахнул, увидев искусно сделанный кортик и начищенные ножны. «Для меня, сэр?»

«Да. Надень. Тебе уже тринадцать. Нелёгкий переход, да?»

Джон Уитмарш всё ещё смотрел на него. «Моё». Это было всё, что он сказал, или мог сказать.

Адам обернулся и увидел второго лейтенанта Уильяма Дайера, выглядывающего из коридора.

Дайер казался надёжным офицером, и Уркхарт хорошо о нём отзывался, но это была слишком хорошая сплетня, чтобы её пропустить. То, что он только что увидел, скоро разнесётся по всей кают-компании. Капитан дарит подарки юнге. Теряет контроль.

Адам тихо спросил: «Ну, мистер Дайер?» Пусть думают, что им, чёрт возьми, угодно. Он сам в этом возрасте мало знал добрых дел. Он едва помнил свою мать, если не считать её неизменной любви, и даже сейчас не понимал, как она могла отдаться, словно обычная шлюха, чтобы прокормить сына, чей отец даже не подозревал о его существовании.

Дайер сказал: «Штурман передаёт вам своё почтение, сэр, и он обеспокоен нашим текущим курсом. Нам вскоре придётся сменить галс для следующего этапа — задача и без того непростая, даже без такого сильного сопротивления буксирному тросу».

Адам сказал: «Хозяин так думает, да? А ты что думаешь?»

Дайер покраснел. «Я подумал, что лучше услышать это от себя, сэр. На месте мистера Уркхарта я счёл своим долгом лично довести до вашего сведения его беспокойство».

Адам вернулся к схеме. «Ты молодец». Понял ли Уркхарт безумие своей идеи? Ведь безумие – вот что это было. «Ты заслуживаешь ответа. И мистер Ричи тоже».

Дайер изумлённо посмотрел на Адама, который обернулся и крикнул: «Световой люк, Джон Уитмарш! Открой световой люк!»

Мальчик забрался на стул, чтобы дотянуться до него, все еще сжимая в руке свой новый кортик.

Адам слышал, как порывы ветра обрушиваются на корпус, и представлял, как он колышет морскую гладь, словно бриз на поле стоящей пшеницы. Крик раздался снова: «Два паруса на северо-восток!»

Адам резко сказал: «Вот и ответ, мистер Дайер. Похоже, враг не дремал». Мальчику он сказал: «Принеси мой меч, пожалуйста. Сегодня нас обоих представят по всем правилам».

Затем он громко рассмеялся, словно это была какая-то тайная шутка. «21 июля 1813 года! Этот день мы запомним!»

Дайер воскликнул: «Враг, сэр? Как это может быть наверняка?»

«Ты сомневаешься во мне?»

«Но, но… если они собираются атаковать нас, они удержат преимущество. Всё преимущество будет на их стороне!» Казалось, он не мог остановиться. «Без буксира у нас, возможно, был бы шанс…»

Адам увидел, как юноша возвращается с капитанским ангаром. «Всё в своё время, мистер Дайер. Передайте мистеру Уоррену, чтобы он поднял флаг семь в знак успеха. Затем передайте трубный сигнал всем матросам на корму. Я хочу обратиться к ним».

Дайер спросил тихим голосом: «Мы будем сражаться, сэр?»

Адам оглядел хижину, возможно, в последний раз. Он заставил себя ждать, испытывая сомнения или, что ещё хуже, страх, которого не знал до исчезновения Анемон.

Он сказал: «Будьте уверены, мистер Дайер, сегодня мы победим». Но Дайер уже поспешил прочь.

Он поднял руки, чтобы мальчик мог пристегнуть свой меч, как это делал его рулевой, Джордж Старр, которого повесили за то, что он сделал на борту «Анемоны» после того, как спустили флаг. Не осознавая, что говорит вслух, он повторил: «Сегодня мы победим».

Он ещё раз взглянул на открытый световой люк и улыбнулся. Совсем близко. Затем он вышел из каюты, а мальчик без колебаний последовал за ним.

Мичман Фрэнсис Лови опустил подзорную трубу и вытер мокрое лицо тыльной стороной ладони.

«Флаг семь, сэр!»

Уркхарт мрачно посмотрел на него. Всё произошло так, как он и ожидал, но всё равно стало неожиданностью. Личный сигнал капитана.

Он взял телескоп из рук Лови и направил его на другой корабль. Его корабль. Где ему доверяли, даже некоторые любили его, когда он стоял между отрядом «Валькирии» и тираном-капитаном. Как, должно быть, было на «Жнеце» и на слишком многих других кораблях. Слова Адама Болито, казалось, прорвали все его сомнения и неуверенность. «Я не доверяю тем, кто предает такую привилегию». Он смотрел, как в объективе появляются знакомые фигуры, люди, которых он так хорошо знал: лейтенант Дайер, а рядом с ним – самый младший лейтенант, Чарльз Гулливер, не так давно гардемарин, как тот, кто разделял с ним это опасное задание. Лови было семнадцать, и Уркхарту нравилось верить, что он сам сыграл свою роль в том, чтобы он стал тем, кем он стал. Лови был готов сдать экзамен на лейтенанта.

Он слегка подвинул стакан, чувствуя тёплые брызги на губах и волосах. Ричи был рядом, внимательно слушая, а рядом стояли товарищи его хозяина, Барлоу, новый лейтенант морской пехоты, чьё лицо было таким же алым, как его китель в туманном солнечном свете. За ними толпа моряков, некоторых из которых он знал и доверял, а других, которых он считал беспощадными, – суровые люди, которые считали любую власть смертельным врагом. Но сражаться? Да, с этим они справятся достаточно хорошо.

А капитан стоял к нему спиной, его плечи блестели и были мокрыми, как будто ему было все равно, он не чувствовал ничего, кроме своего инстинкта, который его не подводил.

Лови спросил: «Что скажет им капитан, сэр?»

Уркхарт не смотрел на него. «Вот что я вам скажу, мистер Лови. Мы будем стоять на бечеве и разорвем её, когда нам прикажут».

Лови следил за его профилем. Уркхарт был единственным первым лейтенантом, которого он знал, и втайне он надеялся, что и сам станет таким же хорошим, если ему когда-нибудь представится такая возможность.

Он сказал: «Вы подложили фитиль, сэр. Вы всё это время знали».

Уркхарт наблюдал за отражением в зеркале. Мужчины ликовали: если бы не ветер, они бы услышали звук отсюда.

«Угадай, будет ближе к правде. Я думал, это последний способ предотвратить возвращение приза». Он опустил подзорную трубу и пристально посмотрел на него. «И вдруг я понял. Капитан Болито знал и уже решил, что делать».

Лови нахмурился. «Но их двое, сэр. Предположим…»

Уркхарт улыбнулся. «Да, предположим, это единственное слово, которое никогда не появляется в донесениях». Он вспомнил лицо Адама Болито, когда тот впервые поднялся на борт и прочитал себя: чуткое, настороженное лицо, которое почти не выдавало того, чего ему, должно быть, стоило потерять корабль, стать военнопленным и выдержать ритуал военного трибунала. Когда, очень редко, он позволял себе расслабиться, как вчера, когда они вместе обедали, Уркхарт мельком видел человека за маской. В каком-то смысле всё ещё пленника. Чего-то или кого-то.

Уркхарт сказал: «Стой крепко и следи за буксиром. Немедленно зови меня, если что-то случится». Он собирался добавить что-то шутливое, но резко передумал и направился к трапу. Новость обрушилась на него, как удар в лицо, который он не мог забыть или проигнорировать. Лови стоял там же, где и оставил его, возможно, мечтая о том дне, когда и сам будет носить лейтенантское звание.

Уркхарт с грохотом спустился по трапу и несколько минут постоял в тени, собираясь с мыслями. Это случалось не в первый раз, и он слышал об этом от других, более опытных. Но в глубине души он понимал, что мичмана Лови не будет в живых до конца дня.

За ним наблюдал товарищ стрелка, в руке у него медленно двигался фитиль, словно одинокий дурной глаз.

«Готов, Яго?» Это было что сказать. Помощник канонира был настоящим моряком, поэтому он и выбрал его. Тревенен высекал его за какой-то пустяк, и Уркхарт из-за этого повздорил с капитаном. Эта размолвка дорого ему обошлась; теперь он это знал. Даже Доус никогда не упоминал о возможности повышения. Но его старания заслужили доверие Яго и нечто гораздо более важное, хотя шрамы от этой несправедливой порки он унесёт с собой в могилу.

Джаго ухмыльнулся: «Просто скажите, сэр!»

Никаких вопросов, никаких сомнений. Возможно, так оно и лучше.

Он посмотрел вверх по трапу, на кусочек бледно-голубого неба. «Лодки будут пришвартованы у борта. Остальное зависит от нас».

Он прошёл по кораблю, где когда-то работали и жили, надеялись и многие другие люди. Люди, говорившие на одном языке, но чьё общее наследие стало нерушимым рифом между воюющими нациями.

Уркухарт прислушался к скрипу румпеля и одинокому лязгу единственного насоса.

Всё было почти готово. Корабль уже был мёртв.

Ричи крикнул: «Курс юго-юго-восток, сэр. Держите курс».

Адам прошёл несколько шагов до поручня и обратно. Казалось, что вокруг было странно тихо и спокойно после того, как барабанный бой разогнал матросов и морских пехотинцев «Валькирии» по каютам. Он почувствовал внезапное, нервирующее возбуждение, а затем и ликование. Это было неожиданно и ошеломляюще. Эти люди по большей части всё ещё были незнакомцами, потому что он держал их такими, но их ликующий лик был заразителен, и он видел, как Ричи настолько забылся, что пожал руку Джорджу Минчину, хирургу, который изредка появлялся на палубе, чтобы послушать капитана. Минчин был мясником старой орлопской традиции, но, несмотря на свою жестокую профессию и зависимость от рома, он спас больше жизней, чем потерял, и заслужил похвалу великого хирурга, сэра Пирса Блэхфорда, когда тот был на борту «Гипериона».

Лейтенант Дайер сказал: «Противник идет по тому же курсу, сэр».

Адам видел их мельком – два фрегата, те же самые или какие-то другие, неизвестные ему. Возможно, это не имело значения. Но он знал, что это имело значение.

Он взглянул за корму и представил себе два корабля такими, какими видел их в последний раз. Их капитаны наверняка заметили бы любое изменение курса «Валькирии», каким бы незначительным оно ни было. Они ожидали бы, что «Валькирия» отдаст буксир: любой капитан поступил бы так, если бы не хотел пожертвовать своим кораблём без боя.

А что, если они не клюнут на уловку? Он рискует потерять Уркхарта и его призовую команду или быть вынужденным покинуть их, хотя бы ради спасения собственной команды.

Бежать? Он поманил сигнальщика. «Мистер Уоррен! Поднимитесь наверх с подзорной трубой и расскажите, что вы видите». Он обернулся и увидел де Курси, чопорно шагающего к подветренному борту, словно изучающего морских пехотинцев, которые поднимались на грот-мачту с новыми боеприпасами для вертлюга. Он снял эполет и золотой галун, выдававший его в звании адмиральского флаг-лейтенанта, возможно, надеясь, что это будет менее заманчивой целью, если противник подойдёт достаточно близко.