Снаружи стояла кромешная тьма, звёзд было много, но луны не было. Он подумывал выйти на палубу, но знал, что будет мешать, или, что ещё хуже, вахтенные могут подумать, что его послали доложить о ходе дела. Он взглянул на свою мягко покачивающуюся койку и отказался. В чём смысл? Он не сможет заснуть, или, по крайней мере, ненадолго. Потом его начнут мучить сомнения. Он подумал о кают-компании, но знал, что там будет кто-то, такой же, как он сам, неспособный заснуть, или ищущий партнёра для карточной игры. Как погибшая Скарлетт, первый лейтенант «Неукротимого», когда тот перестал быть частным кораблём и впервые носил флаг Болито. Он так хотел иметь собственное командование и внешне был хорошим офицером, но его тихо сводили с ума растущие долги, неспособность перестать играть в азартные игры и отчаянная потребность выиграть. Ранее Эвери видел Дэвида Меррика, исполняющего обязанности капитана морской пехоты, сидящим в кают-компании с открытой книгой на коленях, чтобы не заводить разговор, но с неподвижным взглядом. Его начальник, дю Канн, погиб в тот день вместе со Скарлетт и многими другими, но повышение, похоже, не принесло ему никакой радости.

Он подумал об Альфристоне и о письме, которое видел между страницами книги на столе Болито. Зависть? Зависть была глубже. Ему даже было отказано в странном удовольствии прочитать вслух одно из писем Оллдея: от Униса он ничего не услышал, и Эйвери знал, что он встревожен, сбит с толку разлукой, которую не мог принять. Эйвери тоже видел его тем днём, неподвижно лежащим на палубе, в одиночестве, несмотря на суетливые руки вокруг. Он стоял на месте гибели сына, возможно, пытаясь понять смысл всего происходящего.

Он взглянул на свой маленький шкафчик, вспомнив о хорошем коньяке, который там хранился. Если бы он сейчас выпил, то уже не остановился бы.

Над головой снова загрохотали ноги. Корабль слегка изменил курс, ванты приглушённо барабанили. А что потом, завтра? Бриг «Марвел» приблизился к флагману ближе к вечеру. Насколько мог судить её командир, она заметила два корабля к северу, державших курс на восток. Он отвернулся, вместо того чтобы поднять сигнальный столб, и поступил мудро. Любое небольшое судно обратилось бы в бегство, если бы эти два корабля были вражескими.

Но в одночасье всё может измениться. Это может оказаться пустой тратой времени: корабли могли полностью сменить курс, или же наблюдатели «Марвел» могли ошибиться, увидев лишь то, что ожидали увидеть, как это часто случалось при такой тактике «бей и беги».

Он вспоминал Болито, когда они впервые встретились, – письмо от Кэтрин его укрепило или обеспокоило – сказать было невозможно. Он неожиданно рассказал о своём детстве в Фалмуте и о благоговении перед отцом, капитаном Джеймсом Болито. Он сказал, что никогда не сомневался и не ставил под сомнение своё призвание морского офицера, хотя Эйвери втайне считал, что сейчас он чувствует себя более неуверенно, чем когда-либо.

О двух кораблях, о которых сообщалось, он сказал: «Если это противник, вряд ли они знают о поимке „Рипера“. Однако, если они действительно преследуют конвой с Бермудских островов, то, думаю, они нападут на нас. Они слишком привыкли к успеху. Возможно, это слишком рискованно».

Он мог говорить о ком-то другом или о каком-то отчёте, который читал в донесениях или в «Газетт». Эвери оглядел просторную каюту, привязанные по бокам пушки, книги и прекрасный винный холодильник с девизом Болито на крышке. То самое место, которое было взорвано и почернело в том бою, где люди сражались и погибали, а выживание казалось случайностью или чудом. Если он сейчас туда вернётся, то, вероятно, найдёт Болито всё ещё сидящим в кожаном кресле, читающим одну из своих книг, изредка касаясь пальцами письма, которое он открывал перед сном. Он провёл пальцами по волосам и позволил мыслям и воспоминаниям вторгнуться в его сознание. Словно она внезапно появилась в этой крошечной каюте, единственном месте, где он мог по-настоящему побыть один.

А что, если бы они не встретились? Он покачал головой, словно отрицая это. Это было лишь отчасти причиной. Мне тридцать пять лет. Лейтенант без перспектив, кроме как служить человеку, о котором я забочусь больше, чем я мог себе представить. Тот же лейтенант Скарлетт во время одной из своих многочисленных жарких перепалок намекнул, что ждёт лишь повышения в должности, собственной должности, пусть даже и незначительной. И когда-то это могло быть правдой. Казалось, для человека его положения не было другого выхода, никакой надежды; даже неизгладимое пятно военного трибунала не было бы забыто в высоких кабинетах адмиралтейства.

Я не мичман с круглыми глазами и не молодой лейтенант, которому ещё только предстоит узнать мир. Мне следовало остановиться на этом. Остановиться и забыть о ней… Она, наверное, смеялась над этим прямо сейчас. И он знал, что это разобьёт ему сердце, если он действительно поверит, что она такая.

Мне следовало бы знать. Морской офицер, доказавший свою храбрость в бою и в тяжкой борьбе за жизнь после ранения. Но когда дело касалось женщин, он был ребёнком, невинным. Но это не рассеивалось. Он всё ещё был здесь, и это было похоже на сон, что-то такое яркое и незапланированное. Что-то неизбежное.

Дом был почти пуст; ожидалось, что весь персонал прибудет только после того, как резиденция контр-адмирала сэра Роберта Милдмея в Бате будет окончательно закрыта и продана.

Она была так спокойна, так забавлялась, подумал он, его заботой о её репутации, уверяя его, что грозная экономка абсолютно преданна и сдержанна, а кухарка, единственный другой человек, живущий в доме, практически глуха. Он часто вспоминал это описание – преданная и сдержанная. Не имело ли оно двойного смысла? Что у неё было много романов? Он потёр лоб. Что она, возможно, сейчас принимает другого мужчину?

Он услышал шаги снаружи, цокот сапог капитана Меррика. Он, должно быть, обходил своих часовых, осматривая места в глубине тёмного корпуса, где день и ночь дежурили стражники. Ещё один человек, которого мучает личная боль: он не может заснуть, боится снов. Эйвери мрачно улыбнулся. И правильно сделал.

Он слегка приоткрыл ставню своего единственного фонаря, но вместо маленького пламени увидел большой огонь, наполовину красный, наполовину белый пепел. Она повела его за руку через комнату. «Сегодня ночью будет холодно».

Он попытался прикоснуться к ней, взять её за руку, но она отстранилась, её глаза были в тени, пока она наблюдала за ним. «На столе есть вино. Было бы приятно, как думаешь?» Она потянулась за щипцами, стоявшими рядом с корзиной с дровами.

«Позволь мне». Они стояли на коленях, наблюдая, как искры, словно светлячки, взлетают в дымоход.

Она сказала: «Мне пора идти. У меня дела». Она даже не взглянула на него. Позже он понял, что она не смогла.

Дом был похож на склеп, окна комнат выходили на улицу, и изредка доносился шум колес экипажа.

У Эйвери не было опыта общения с женщинами, за исключением одного короткого инцидента с француженкой, которая навещала больных и раненых военнопленных. Не было никакой привязанности, только потребность, настойчивость, из-за которой он чувствовал себя использованным и смутно униженным.

Он все еще не мог поверить в то, что произошло в Лондоне.

Она появилась на краю тени, вся в белом, босые ноги стояли на ковре, и только эти ноги освещались мерцающим светом костра.

«Вот я, мистер Эйвери!» Она тихо рассмеялась, а когда он встал от огня, «Вы говорили мне о своей любви». Она протянула руки. «Покажите мне».

Он держал ее, сначала нежно, а затем крепче, почувствовав изгиб ее позвоночника под своей рукой, и понял, что под тонким платьем она обнажена.

Тогда он впервые почувствовал, как она дрожит, хотя её тело было тёплым, даже горячим. Он попытался поцеловать её, но она прижалась лицом к его плечу и повторяла: «Покажи мне».

Он схватил платье и через несколько секунд снова обнял её, не в силах остановиться, даже если бы его чувства позволяли это. Он отнёс её к большой кровати и встал на колени, прикасаясь к ней, исследуя её, целуя от шеи до бедра. Он видел, как она подняла голову, наблюдая, как он сбрасывает одежду, её волосы сверкали, как живое золото в лучах солнца. Затем она снова легла на спину, раскинув руки, словно на распятии.

«Покажи мне!» Она сопротивлялась, когда он схватил ее за запястья и извивалась из стороны в сторону, ее тело выгибалось, когда он принуждал ее все ниже и ниже, обнаруживая, что она не может ждать, не желает сдерживать его желание.

Она была готова и притянула его к себе, страстная, нежная, опытная, глубоко заключив его в свое тело, пока они оба не истощились.

Она пробормотала: «Это была любовь, мистер Эйвери».

«Мне пора идти, Сюзанна», — впервые он назвал ее по имени.

«Сначала вина». Она приподнялась на локте, не пытаясь прикрыться. И не сопротивлялась, когда он снова к ней прикоснулся; она потянулась, чтобы снова спровоцировать и возбудить его, и тогда он понял, что не может её оставить. С первыми проблесками рассвета они наконец попробовали вино и снова присели у огня, теперь уже почти мёртвые в тусклом сером свете.

Остальное стало размытым, нереальным. Он снова нащупал одежду, пока она стояла и смотрела на него, совершенно голая, если не считать треуголки. Затем он снова обнял её, не в силах подобрать слов, его разум и тело всё ещё кружились от несбыточной мечты, ставшей реальностью.

Она прошептала: «Я обещала тебе карету».

Он прижал её волосы к своему подбородку. «Со мной всё будет в порядке. Я, возможно, смогу улететь в Челси!»

Момент расставания был болезненным, почти неловким.

«Извини, если я тебя обидел, Сюзанна… Я… неуклюжий».

Она улыбнулась. «Ты мужчина. Настоящий мужчина».

Он мог бы сказать: «Пожалуйста, напишите мне». Но честно признаться в этом он не мог. Дверь закрылась, и он спустился по лестнице к выходу на улицу, где кто-то поставил и зажёг новую свечу в честь его ухода. Верный и сдержанный.

Раздался стук в сетчатую дверь, от которого он вздрогнул, и увидел Оззарда, стоящего снаружи с небольшим подносом под мышкой. На мгновение Эйвери подумал, что, должно быть, он переживает всё это вслух, и Оззард его услышал.

Оззард сказал только: «Сэр Ричард передает вам привет, сэр, и он хотел бы видеть вас на корме».

«Конечно». Эйвери закрыл дверь и пошарил в поисках расчёски. Неужели Оззард тоже никогда не спал?

Он снова сел и грустно усмехнулся. Она, наверное, смеялась, но вспоминала тоже.

Возможно, он был ещё большим дураком, чем думал. Но он никогда этого не забудет.

Он улыбнулся. Мистер Эйвери.

Капитан Джеймс Тайак вошел в кормовую каюту и огляделся, разглядывая знакомые лица. Его глаза с удивительной легкостью воспринимали свет после темноты квартердека, где ночь пронизывал лишь крошечный фонарь компаса.

Болито стоял у стола, раскинув руки на карте, Эйвери сидел у его локтя, а пухлый и учёный Йовелл сидел за столиком поменьше, занеся ручку над бумагами. Оззард лишь изредка подходил, чтобы налить им кофе, но, как обычно, молчал, лишь переминаясь с ноги на ногу, чтобы выдать своё волнение.

А на фоне огромного пролёта толстых стекол стоял Олдэй с обнажённым мечом в одной руке, медленно водя тканью вверх и вниз по клинку, как часто видел Тьяке. Дуб Болито: только смерть могла разлучить их.

Тьяк выключил эту мысль из головы. «Всем уже подали еду, сэр Ричард. Я обошел корабль, чтобы спокойно поговорить со своими людьми».

Болито подумал, что, должно быть, он мало спал, но теперь был готов, даже если его адмирал окажется неправ. Он даже рассматривал такую возможность. Команда корабля была поднята рано, но ещё не получила разрешения на бой. Нет ничего хуже для морального духа, чем разочарование от осознания того, что противник превзошёл их в догадках или манёвренности, а море пусто.

Мои люди. Это тоже было типично для Тайаке. Он имел в виду костяк профессионалов корабля, своих уорент-офицеров, опытных и квалифицированных людей, таких как Айзек Йорк, штурман, Гарри Дафф, канонир, и Сэм Хокенхалл, коренастый боцман. Людей, прошедших трудный путь, как неряшливый командир Альфристона.

Однако против них лейтенанты были дилетантами. Даже Добени, первый лейтенант, был ещё молод для своей должности, которая не досталась бы ему так скоро, если бы не смерть его предшественника. Но тот ожесточённый бой восемь месяцев назад придал ему зрелости, которая, казалось, удивила его больше всех. Что касается остальных, самым младшим был Блайт, только что переведённый из мичмана. Он был заносчивым и очень уверенным в себе, но даже Тьяке преодолел свою неприязнь к нему и сказал, что он совершенствуется. Немногим.

А Ларош, третий лейтенант со свиным лицом, которому однажды пришлось испытать на себе язык Тьяке, когда он командовал вербовочной бригадой, также не обладал опытом, за исключением встречи с Юнити.

Тьяк говорил: «Новые помощники неплохо устроились, сэр. Что касается новошотландцев, которые вызвались добровольцами, я рад, что они с нами, а не с врагом!»

Болито смотрел на карту, держа в руках промеры глубин и расчёты. Встреча кораблей, разум врага – всё это бессмысленно, если не будет ничего, когда наступит рассвет.

Йорк оказался прав насчёт ветра. Он дул ровно и устойчиво с юго-запада, и корабль, с убранными парусами, шёл к нему в киль. Когда он был на палубе, то видел, как брызги, словно призраки, разлетались по подветренному борту и поднимались вверх, через носовую часть с рычащим львиным оком.

Эйвери спросил: «Они будут драться или побегут, сэр Ричард?» Он увидел настороженность в серых глазах, поднявшихся на него; в них не было ни намёка на усталость или сомнение. Болито побрился, и Эйвери подумал о чём они говорили с Оллдеем, пока здоровенный рулевой орудовал бритвой так легко, словно стоял средь бела дня.

Рубашка на нём была расстёгнута, и Эвери заметил блеск серебра, когда он наклонился над картой. Медальон, который он всегда носил.