Она пробормотала: «Что с ними будет?»

Адам коротко сказал: «Их повесят».

Она внимательно изучала его лицо, словно выискивая что-то на его лице. «Если бы они открыли огонь по вашему кораблю, мы бы все были мертвы, не так ли?» Адам промолчал, и она продолжила: «Конечно, это нужно учитывать».

Адам резко обернулся. «Этот человек! Иди сюда!»

Матрос, всё ещё в мятой рубашке в красную клетку, тут же подошёл и похлопал себя по лбу. «Сэр?»

"Я знаю тебя!"

«Да, капитан Болито. Я был грот-марсовым на «Анемоне» два года назад. Ты высадил меня на берег, когда я заболел лихорадкой».

Пришла память, а с ней и имена прошлого. «Рэмси, что, чёрт возьми, случилось, мужик?» Он забыл девушку, которая внимательно слушала, её отца, остальных, всё, кроме этого одного знакомого лица. В нём не было страха, но это было лицо человека, уже приговорённого к смерти, человека, который знал близость смерти в прошлом и принял её.

«Это не моё дело, капитан Болито. Не с вами. Всё кончено, покончено». Он принял решение и очень осторожно стянул рубашку через голову. Затем он сказал: «Без обид, мисс.

Если бы не ты, думаю, мы бы открыли огонь». Затем он повернулся спиной, позволяя угасающему солнечному свету падать на его кожу.

Адам спросил: «Зачем?» Он услышал, как девушка сдавленно всхлипнула. Должно быть, ей показалось, что всё гораздо хуже.

Матроса по имени Рэмси так жестоко избили, что его тело едва напоминало человеческое. Некоторые раны ещё не зажили.

Он снова натянул рубашку. «Потому что ему это нравилось».

«Прости меня, Рэмси». Он импульсивно коснулся его руки, зная, что лейтенант Гулливер смотрит на него с недоверием. «Я сделаю для тебя всё, что смогу».

Когда он снова взглянул, мужчина исчез. Надежды не было, и он это знал. И всё же эти несколько слов значили так много для них обоих.

Гулливер с тревогой сказал: «Готов, сэр».

Но прежде чем кресло боцмана было отведено для опускания в ожидающую шлюпку, Адам сказал дочери Сент-Клера: «Иногда выбора вообще нет».

«Спускайтесь! Полегче, ребята!»

Затем он выпрямился и повернулся к остальным. Он снова стал капитаном.

8. Слишком много, чтобы потерять

Ричард Болито откинулся назад, чтобы защититься от яркого солнечного света, проникавшего сквозь окна каюты «Неукротимого», и откинулся на высокую спинку кресла. Это было глубокое и удобное кресло-бержер, которое Кэтрин прислала на борт, когда этот корабль впервые поднял свой флаг. Йовелл, его секретарь, сидел за столом, а лейтенант Эйвери стоял у кормовой скамьи, наблюдая, как две корабельные шлюпки отплывают от брига «Алфристон», который встретил их на рассвете.

Тьяке поставил себе задачу отправить свежие фрукты. Командуя небольшим бригом, он, несомненно, оценил бы их ценность для её трудолюбивой компании.

Когда «Алфристон» лег в дрейф, чтобы передать свои донесения, раздался взрыв ликования, который был быстро подавлен вахтенными офицерами, прекрасно знавшими об открытом люке своего адмирала и, возможно, о важности новостей, которые мог принести ему «Алфристон».

Тьяке пришёл на корму и сам принёс тяжёлую брезентовую сумку.

Когда Болито спросил о радостных возгласах, он бесстрастно ответил: «Жнец снова взят, сэр Ричард».

Он взглянул на тяжёлую стопку донесений на столе. Там лежал полный отчёт о поисках и поимке Жнеца, написанный рукой самого Кина, а не секретаря. Он задавался вопросом, неужели ему не хватало уверенности в своих действиях или в тех, кто его поддерживал. Документ оставался личным, и всё же, несмотря на печати и секретность, люди Неукротимого знали его содержание или догадывались о произошедшем. Такая интуиция была поразительной, но не редкостью.

Он прислушивался к скрипу снастей и щебету боцмана, когда очередную сеть с припасами поднимали за борт, прежде чем спустить в шлюпку для Алфристона. Было трудно смотреть на бескрайние синие просторы океана за окнами. Глаз болел, и ему хотелось его потереть, хотя его и предупреждали не трогать. Надо признать, что боль усиливается.

Он старался сосредоточиться на тщательной оценке Кина обнаружения и пленения «Жнеца». Он не упустил ничего, даже собственное отчаяние, когда увидел, как заложников выставили на палубе, словно живую баррикаду против орудий «Валькирии». Он щедро хвалил Адама за его участие в этом и за то, как он обращался с пленными моряками, как американскими, так и мятежниками.

Но его разум восстал против вторжения долга. В сумке, присланной вместе с депешей Кина, было несколько писем, одно от Кэтрин, первое с тех пор, как они расстались в Плимуте около трёх месяцев назад. Он поднёс его к лицу, заметил сдержанный взгляд Йовелла, уловил лёгкий аромат её духов.

Эйвери сказал: «Последняя лодка отчаливает, сэр Ричард». Голос его звучал напряжённо, словно он был на грани нервного срыва. Возможно, он тоже надеялся на письмо, хотя Болито никогда не видел, чтобы тот его получал. Как и для Тьяке, его единственный мир, казалось, был здесь.

Болито снова обратился к длинному отчёту Кина, перечитывая информацию о Дэвиде Сент-Клере и его дочери, которые были пленниками на борту «Жнеца». Взята со шхуны, но, конечно же, не случайная встреча? Сент-Клер работал по контракту с Адмиралтейством, и Кин упомянул, что намеревался посетить военно-морскую верфь в Кингстоне, а также судостроительную площадку в Йорке, где 30-пушечный военный корабль был близок к завершению. Заключительные работы над судном, по-видимому, были отложены из-за спора с Провинциальной морской пехотой, под чьё управление оно в конечном итоге перейдёт. Сент-Клер, привыкший к бюрократии, надеялся ускорить процесс и добиться желаемого результата. Капитанам флота, возможно, было бы трудно считать столь небольшое судно делом огромной важности, но, как Кин узнал от Сент-Клера, после вступления в строй новое судно станет самым большим и мощным на озёрах. Ни одно американское судно не сможет противостоять ему: озёра будут ходить под Белым флагом. Но если бы американцы атаковали и захватили его, достроенный он или нет, последствия были бы катастрофическими. Это означало бы конец Верхней Канады как британской провинции. Всего один корабль, и американцы знали бы о его существовании с момента закладки киля. В свете этого захват «Сент-Клера» казался ещё менее случайной неудачей. Его миссия тоже была известна: его нужно было убрать. Болито подумал о диком оружейном обстреле, о жалких обломках «Ройал Геральд». Или о гибели.

Он сказал Йовеллу: «Перешлите нашу сумку в Алфристон. Ей не терпится снова отправиться в путь». Он подумал о худощавом командире брига и о том, что тот почувствовал, когда услышал о пленении «Жнеца» и о том, что его единственный вызов был преднамеренно брошен в открытое море.

Оззард заглянул в другую дверь. «Капитан идёт, сэр».

Вошёл Тиаке и взглянул на разбросанные бумаги на столе Болито. Болито подумал, что, вероятно, он, как и командир Альфристона, жаждет переезда.

Он без труда представлял себе свои корабли в этом огромном, пустынном океане: в двухстах милях к юго-западу от Бермудских островов, где другие фрегаты, «Вёртью» и «Эттэккер», казались лишь бликами света на противоположном горизонте. Возможно, если бы они не подождали, американцы атаковали бы собравшийся конвой, а их мощные фрегаты уничтожили бы его или заставили бы сдаться, независимо от того, что предприняли бы эскортные корабли.

Ошибка, пустая трата времени? Или американцы снова их перехитрили? Разведка противника была беспрецедентной. Знать о Сент-Клере и видеть в его участии прямую угрозу некоему более масштабному плану – всё это было сравнимо с дерзостью, с которой они захватили «Жнец» и превратили преимущество в позор, весть о котором разнесётся по всему флоту, несмотря на, а может быть, и благодаря, наказаниям, которые понесут люди, взбунтовавшиеся против своего капитана и против короны.

Конвой был далеко и, должно быть, вышел в Атлантику. Скорость его движения была бы сравнима со скоростью самого тихоходного торгового судна, что стало бы настоящим испытанием для сопровождающих фрегатов и бригов. Но он будет в безопасности через несколько дней.

Перед тем, как покинуть Бермуды, Эвери сошел на берег, чтобы навестить первого лейтенанта «Рипера» в военном госпитале в Гамильтоне. Сам Болито хотел бы поговорить с единственным выжившим офицером «Рипера», который был рядом с его капитаном до жуткого и жестокого финала инцидента, но «Рипер» был членом его эскадрильи. Он не мог вступать в личные отношения с людьми, чьи ордера ему могли бы приказать подписать.

Капитан «Жнеца» был тираном и садистом – термины, которые Болито никогда не употреблял без серьёзных раздумий. Его перевели с другого корабля, чтобы снова сделать «Жнец» эффективным и надёжным боевым кораблём и восстановить его репутацию. Но в начале его пребывания на этом посту проявилась другая сторона его натуры. Возможно, его перевели с того корабля из-за его собственной жестокости. Любой капитан, плавающий в одиночку, должен был твёрдо держать в уме баланс между дисциплиной и тиранией. Только форгард с его редкими рядами Королевской морской пехоты стоял между ним и открытым мятежом. И даже если его спровоцировать, его нельзя было простить.

Тьяке спросил: «Приказы, сэр Ричард?»

Болито отвернулся от яркого света и увидел, что Йовелл и Эвери покинули каюту. Казалось, они оба понимали его желание лично посовещаться с капитаном флагмана: преданность, которая всегда его трогала.

«Мне нужно твоё мнение, Джеймс. Возвращаться в Галифакс и узнать, что происходит? Или остаться здесь и тем самым ослабить нашу эскадру?»

Тьяк потёр изуродованную сторону лица. Он видел письмо, переданное Болито, и сам удивился собственной зависти. Если бы только… Он подумал о вине, которое ему прислала Кэтрин Сомервелл, о тёмно-зелёном кожаном кресле, в котором сидел Болито, о её подарках и о её постоянном присутствии в этой каюте. С такой женщиной…

Болито спросил: «В чём дело, Джеймс? Ты же знаешь меня достаточно хорошо, чтобы высказаться».

Тьякке отбросил эти мысли, радуясь, что они не могут быть известны.

«Я полагаю, янки…» – он неловко улыбнулся, вспоминая Доуса, – «американцам придётся действовать очень скоро. Возможно, они уже начали. Информация контр-адмирала Кина о кораблестроителе, этом Сент-Клере, указывает на это. Как только у нас будет больше кораблей, как говорят Их Светлости, когда Бонапарт будет окончательно разбит, они столкнутся с блокадой всего своего побережья. Торговля, снабжение, корабли – всё без движения». Он помолчал и, казалось, принял решение. «Я говорил с Айзеком Йорком, и он настаивает, что такая погода продержится». Он снова одарил его лёгкой, обаятельной улыбкой, которую не могла скрыть даже его уродство. «А мой новый казначей уверяет меня, что у нас достаточно продовольствия ещё на месяц. Пипсы, возможно, немного скрипят, но мы справимся».

«Оставаться в этом патруле? Ты это мне говоришь?»

«Послушайте, сэр, если бы вы были каким-нибудь могущественным янки, имеющим в своем распоряжении хорошие корабли, пусть даже и «Лягушатники», что бы вы сделали?»

Болито кивнул, обдумывая это. Он даже мысленно видел незнакомые корабли так же ясно, как их видел в телескоп командир Боррадайл с запавшими глазами. Большие, хорошо вооружённые, свободные от любой власти, кроме своей собственной.

«Я бы воспользовался этим юго-западным ветром и пошёл на конвой, даже на данном этапе. Путь долгий и рискованный, если сталкиваешься с неизвестностью. Но не думаю, что для нашего человека это не так уж и неизвестно».

На палубе раздались приглушённые крики «Ура!», и он, встав с кресла, направился к кормовым окнам. «Вот и Альфристон, Джеймс».

Тьяк смотрел на него с нежностью и беспокойством. Каждый раз, когда ему казалось, что он знает этого человека, он обнаруживал, что ему есть чему поучиться. Он заметил, что Болито прикрывает левый глаз, и увидел печаль и самоанализ в его профиле, отражающем свет. Он думал о своём письме на том же маленьком бриге, о бесконечных милях и переездах с корабля на корабль, прежде чем Кэтрин Сомервелл откроет его и прочтёт. Возможно, он думал и о своей независимости совсем юного командира, когда каждый день был испытанием, но не бременем. Гордый и чувствительный человек, человек, которого Тьяк видел держащим за руку умирающего врага в последней и величайшей битве «Неукротимого». Который пытался утешить своего рулевого, когда сын Олдэя погиб в той же битве. Он заботился, и те, кто знал его, любили его за это. Остальные довольствовались легендой. И всё же именно ему предстоит отправить моряков «Жнеца» задыхаться на рее. Тьяк знал капитана «Жнеца» только понаслышке. Этого было достаточно.

Болито отвернулся от моря. «Согласен с тобой, Джеймс. Мы останемся на месте». Он вернулся к столу и разложил руки на открытых депешах. «Ещё день-другой. После этого время и расстояние могут стать помехой». Он улыбнулся. «Даже для нашего врага».

Тьяк взял шляпу. «Я подам необходимые сигналы нашим спутникам, когда мы изменим курс в две склянки, сэр».

Болито снова сел и откинул голову на тёплую зелёную кожу. Он вспомнил май в Корнуолле, буйство чистых красок, тысячи колокольчиков, сверкающее море… Скоро июнь. Он почувствовал, как его пальцы сжимают подлокотники кресла, которое она для него сделала. Пока-пока. Пока-пока…

Знакомые звуки затихли; солнечный свет больше не мучил его, ветер и руль направляли этот огромный корабль, словно уздечка.

И только тогда он вынул письмо из кармана пальто. И снова поднёс его к лицу, к губам, как это сделала бы она.

Затем он открыл его с большой осторожностью, все с той же неуверенностью, даже страхом.

Мой самый дорогой и любимый Ричард…

Она была с ним. Ничего не изменилось. Страх исчез.

Лейтенант Джордж Эвери, засунув ноги в кингстонный сундук, смотрел на подволок своей крошечной, зарешеченной каюты. Ноги то и дело скользили по мокрому настилу — матросы спешили убрать слабину бегучего такелажа.