Киль врезался в глубокую зыбь, и Болито открыл сетчатую дверь в кормовую каюту «Анемоны». Гораздо просторнее, чем на старых фрегатах, подумал он; и совсем не похож на «Фларопу», первый корабль, которым он командовал. Но даже здесь, в личных владениях капитана, орудия были надёжно закреплены за запечатанными портами. Мебель, все мелочи цивилизованной жизни – всё это можно было быстро сбросить под палубу, сорвать сетки и двери, чтобы открыть это место, этот корабль, от носа до кормы, с длинными восемнадцатифунтовками по обоим бортам. Корабль войны.

Он вдруг вспомнил о Кине. Возможно, его отъезд был самым тяжёлым испытанием. Его ждало заслуженное повышение: до коммодора или даже контр-адмирала. Это было бы такой же кардинальной переменой обстоятельств, какой когда-то была для самого Болито.

Однажды вечером, обедая с Адамом, пока корабль слепо шёл сквозь атлантический шквал, а все ванты и фалы ревели, словно безумный оркестр, он упомянул о повышении Кина и о тех переменах, которые оно принесёт Зенории. Кэтрин написала ему о предстоящих родах, и он догадался, что она хотела взять Зенорию с собой в Фалмут. Что же будет с ребёнком, подумал он. Во флоте, как у отца? Репутация Кина и его успехи как капитана и прирождённого лидера дадут любому мальчишке хороший старт.

Или, может быть, закон, или, может быть, Сити? Семья Кина была куда более обеспеченной, чем обычные обитатели любой мичманской каюты на переполненном лайнере.

Адам не сразу отреагировал. Он прислушивался к топоту ног по палубе, к внезапным крикам команд, когда штурвал снова перевернулся.

«Если бы мне пришлось начать всё сначала, дядя, я бы не просил лучшего учителя».

Он колебался всего лишь мгновение – худой, полуголодный гардемарин, проделавший весь путь от Пензанса в поисках своего неизвестного дядюшки, имея на руках только имя Болито, нацарапанное на клочке бумаги. «И лучшего друга нет…»

Болито хотел не придавать этому значения, но знал, что это слишком важно для молодого капитана, сидевшего напротив него за столом. Это было нечто очень личное, как и тот другой секрет, который редко покидал мысли Болито. Они так много делили друг с другом, но время поделиться этим ещё не пришло.

Затем Адам тихо сказал: «Капитан Кин — очень счастливый человек».

Адам настоял на том, чтобы спальная каюта была отведена его гостю, в то время как сам предпочитал отдыхать в кормовой каюте. Это заставило Болито вспомнить ещё один случай во время этого перехода, который в основном прошёл без происшествий. На следующий день после того, как команда корабля расправила более лёгкий парус для последнего рейса к Западным Подходам, он обнаружил Адама сидящим за столом в кормовой каюте с пустым кубком в руках.

Болито увидел его горе, отвращение, которое он, очевидно, испытывал к себе, и спросил: «Что тебя беспокоит, Адам? Скажи мне, что ты хочешь, и я сделаю все, что смогу».

Адам посмотрел на него и ответил: «У меня сегодня день рождения, дядя». Он произнес это таким ровным, спокойным голосом, что только Болито мог догадаться, что он пил, и не один бокал. За такое Адам наказал бы любого своего офицера. Он любил этот корабль, командование которым всегда мечтал.

«Я знаю», — Болито сел, опасаясь, что вид золотого галуна его вице-адмирала разрушит между ними барьер.

«Мне двадцать девять». Он оглядел каюту, и его взгляд внезапно стал задумчивым.

«Кроме Анемоны, у меня ничего нет». Он резко обернулся, когда вошел его слуга. «Какого чёрта тебе нужно, приятель?»

Это тоже было необычно и помогло ему прийти в себя.

«Простите. Это было непростительно, ведь вы не можете ответить мне взаимностью на мою нетерпимость». Слуга отступил, обиженный и растерянный.

Затем последовало еще одно прерывание, когда вошел второй лейтенант и сообщил своему капитану, что пришло время вызвать вахтенных и сменить галс.

Адам приветствовал его с такой же формальностью. «Я сейчас поднимусь, мистер Мартин». Когда дверь закрылась, он потянулся за шляпой и, помедлив, добавил: «В прошлом году, в мой день рождения, меня поцеловала одна дама».

Болито спросил: «Знаю ли я ее?»

Адам уже прислушивался к перекличкам, к топоту ног по палубе. «Не думаю, дядя. Не думаю, что кто-то знает». И он ушёл.

Болито принял решение и, пренебрегши плащом, направился на квартердек.

Запахи, скрип рангоута и балок, напряжение и тяжесть всех миль стоячего и бегучего такелажа – всё это заставило его снова почувствовать себя совсем молодым. Он словно услышал ответ адмирала на его просьбу о корабле, любом корабле, когда началась война с революционной Францией.

Все еще ослабленный лихорадкой, которая свалила его в Великом Южном море, и несмотря на то, что каждый офицер требовал возвращения на службу или назначения на командование, он почти умолял.

Я капитан фрегата…

Холодный ответ адмирала: «Был капитаном фрегата, Болито» — ранил его надолго.

Он улыбнулся, и напряжение сползло с его лица. Вместо фрегата ему дали «Гиперион». «Старый Гиперион», о котором до сих пор судачили и даже пели в тавернах и везде, где собирались моряки.

Он слышал голоса и, кажется, чувствовал запах кофе. Это был его слуга, похожий на крота, Оззард. Оззард, казалось, ничему не удивился, хотя мысли этого человека было трудно прочесть. Был ли он рад возвращению домой? Или ему вообще было всё равно?

Он ступил на мокрый настил и взглянул на тёмные фигуры вокруг. Вахтенный мичман уже шёпотом сообщил шкиперу, что их почётный пассажир уже встал и готов к бою.

Адам стоял рядом с Питером Сарджентом, своим старшим лейтенантом. Сарджент, вероятно, уже был назначен на собственное командование, подумал Болито. Адам будет скучать по нему, если это случится.

Оззард вышел из тени с кофейником и протянул ему дымящуюся кружку. «Всё свежее, сэр Ричард, но уже почти готово».

Адам подошел к нему, его темные волосы развевались на влажном ветру.

«Розумаллион Хед на левом борту, сэр Ричард». Формальность не ускользнула от внимания обоих. «Мистер Партридж уверяет меня, что мы будем у мыса Пенденнис к четырём склянкам утренней вахты».

Болито кивнул и отпил обжигающего кофе, вспоминая магазинчик на Сент-Джеймс-стрит в Лондоне, куда Кэтрин водила его. Она купила там отличный кофе, хорошие вина, сыры и другие мелочи, о которых он бы никогда не задумался. Он смотрел, как солнечный свет освещает скалистый берег и зелёные холмы за ним. Дом.

«Вы быстро дошли, капитан. Жаль, что вы не можете зайти к нам домой».

Адам не взглянул на него. «Я сохраню это в памяти, сэр».

Первый лейтенант прикоснулся к шляпе. «Я подниму наш номер, когда мы будем в пределах досягаемости, сэр». Он обращался к своему капитану, но Болито понимал, что это обращение к нему.

Он тихо сказал: «Я думаю, она уже знает, мистер Сержант».

Он увидел могучую фигуру Олдэя у одного из трапов. Словно почувствовав его взгляд как нечто физическое, здоровенный рулевой повернулся и взглянул на него, и его загорелое лицо расплылось в ленивой улыбке.

Мы здесь, старый друг. Как и всегда. Всё ещё вместе.

«Приготовиться к бою! На брасы! Руки вверх и отпустить брамсели!»

Болито стоял у поручня. «Анемона» отлично смотрелась бы, когда бы меняла курс.

Для идеального приземления.

Капитан Адам Болито стоял у наветренного борта квартердека, скрестив руки на груди, довольный тем, что последний заход на посадку доверил своему первому лейтенанту. Он наблюдал за приземляющимися стенами и башней замка Пенденнис, который, казалось, очень медленно покачивался в чёрном переплетении просмолённых снастей, словно попавший в силки.

Множество биноклей смотрело на старый замок, который вместе с фортом и батареей на противоположном мысе веками охранял вход в гавань. За Пенденнисом, в зелёном склоне холма, стоял старый серый дом Болито, хранивший все воспоминания о сыновьях, покинувших этот самый порт и никогда не вернувшихся.

Он старался не думать о той ночи, когда Зенория застала его пьющим бренди, а его глаза горели от слёз по дяде, которого, как сообщалось, потеряли на транспорте «Золотистая ржанка». Неужели это было только в прошлом году?

Болито сказал ему, что Зенория беременна. Он не смел даже подумать, что это может быть его ребёнок. Только Кэтрин была близка к раскрытию истины, и забота Болито об Адаме чуть не заставила его признаться в содеянном. Но если он боялся последствий, то Адам гораздо больше боялся того, что правда может сделать с его дядей.

Он увидел массивную фигуру Олдэя у орудий левого борта, погруженного в собственные мысли; возможно, он думал о женщине, которую спас от ограбления и чего-то похуже, и которая теперь владела маленькой гостиницей «Олень» в Фаллоуфилде. Дом — это моряк.

Раздался голос Старого Партриджа.

«Пусть она упадет с точки!»

«На восток, сэр! Она идет спокойно!»

Картина земли снова изменилась, когда фрегат направил свой длинный сужающийся утлегарь в сторону входа и Каррик-Роудс.

Прекрасная корабельная компания. Потребовалось терпение и несколько ударов, но Адам гордился ими. Кровь всё ещё текла в его жилах, когда он вспоминал, как «Анемон» попал под обстрел береговой батареи, обстрелянной кипящими ядрами с судна, перевозившего французских солдат. Это было почти так. Он окинул взглядом чистую длину главной палубы, где теперь матросы ждали у брасов и фалов, чтобы отправиться на якорную стоянку. Кипящие ядра превратили бы его любимую «Анемон» в огненный столб: высушенные на солнце паруса и просмоленный такелаж, запасы пороха и ядра исчезли бы за считанные минуты. Он стиснул челюсти, вспомнив, как они собирались уйти из зоны досягаемости, но перед этим он дал сокрушительный бортовой залп по вражеской приманке и обрек её на ужасный конец, уготованный его собственному кораблю.

Он также вспомнил, как капитану Валентайну Кину было приказано вернуться домой на этом же корабле, но в последний момент он отплыл на более крупном фрегате, сопровождая пленного французского адмирала Баратта. Это было почти неизбежно. Болито никогда не раскрывал своих самых сокровенных мыслей о

Неспособность Херрика оказать ему поддержку в том сражении, когда он так нуждался в помощи в неблагоприятных условиях.

Адам вцепился в поручень квартердека, пока боль не успокоила его. Будь он проклят. Предательство Херрика, должно быть, так глубоко ранило Болито, что он не мог говорить об этом.

После всего того, что он сделал для него, как и для меня.

Его мысли с тревогой вернулись к Зенории. Ненавидела ли она его за то, что случилось?

Узнает ли Кин когда-нибудь правду?

Это была бы сладкая месть, если бы мне когда-нибудь пришлось покинуть флот, как это когда-то сделал мой отец, хотя бы для того, чтобы защитить тех, кого я люблю.

Первый лейтенант пробормотал: «Адмирал приближается, сэр».

«Спасибо, мистер сержант». Он неизбежно потерял его, когда они добрались до Портсмута, как и нескольких других ценных людей. Он заметил, что лейтенант наблюдает за ним, и тихо добавил: «Я был строг с тобой, Питер, в последние месяцы». Он коснулся его рукава, как это сделал бы Болито. «Жизнь капитана — это не только роскошь, как вы однажды убедитесь!»

Они обернулись и приложили шляпы к голове Болито, выходившего на солнечный свет. Он был одет в свой лучший сюртук со сверкающими серебряными звёздами на эполетах. Снова вице-адмирал: образ, который публика, да и большая часть флота, ценили и узнавали. Не тот человек в развевающейся рубашке и потрёпанном старом морском мундире. Это был герой, самый молодой вице-адмирал в списке военно-морского флота. Одни завидовали, другие ненавидели, он был предметом разговоров и сплетен в кофейнях и на каждом шикарном лондонском приёме. Человек, который рискнул всем ради любимой женщины: репутацией, безопасностью. Адам не мог даже представить себе это.

Болито нёс треуголку, словно защищая последние атрибуты власти, отчего его волосы развевались на ветру. Они были такими же чёрными, как у Адама, за исключением непокорной пряди над правым глазом, где абордажная сабля едва не оборвала его жизнь. Прядь над шрамом была серовато-белой, словно его клеймили.

Лейтенант Сарджент наблюдал за ними. Для него стало откровением, когда он, как и все остальные в кают-компании, преодолел нервозность при мысли о том, что человек, столь известный и всеми уважаемый флотом, окажется среди них, разделяя интимную жизнь пятого ранга, и он смог увидеть своего адмирала вблизи. Адмирал и капитан могли бы быть братьями, настолько сильным было их семейное сходство. Сарджент слышал много замечаний по этому поводу. И теплота их взаимного уважения создавала в кают-компании непринужденную атмосферу. Болито ходил по кораблю, «нащупывая путь», как выразился его крепкий рулевой, но не вмешиваясь. Сарджент знал о репутации Болито как одного из выдающихся капитанов фрегатов флота и каким-то образом понимал, что тот, должно быть, разделяет радость Адама по поводу Анемон.

Адам нежно произнёс: «Мне будет тебя не хватать, дядя». Его голос почти затерялся в визге блоков и хлопанье рук, тянущихся к кран-балке, готовой отпустить один из огромных якорей. Он тоже цеплялся за этот момент, не желая делить его ни с кем.

«Жаль, что ты не можешь прийти к нам, Адам». Он изучал профиль Адама, пока его взгляд скользил вверх, а затем к рулевым, от мачтового вымпела, струящегося, как копье, до наклона палубы «Анемоны», когда штурвал и руль взяли управление на себя.

Адам улыбнулся, и это снова сделало его похожим на мальчика. «Не могу. Мы должны запастись свежей водой и отплыть как можно скорее. Пожалуйста, передайте мои самые тёплые приветствия леди Кэтрин». Он помедлил. «И всем, кто обо мне заботится».

Болито взглянул и увидел, что Олдэй наблюдает за ним, склонив голову набок, словно лохматая, вопрошающая собака.

Он сказал: «Я заберу кабину, Олдэй. Я отправлю её обратно за тобой и Йовеллом, а также за всем снаряжением, которое мы, возможно, упустили».