Было слишком страшно чётко вспоминать или расставлять события в правильном порядке. С течением времени они ускользали от него или накладывались друг на друга, словно безумные поступки в кошмаре.

В разгар сражения его корабль «Маджестик» столкнулся с французским «Тоннантом» из восьмидесяти орудий, который, казалось, возвышался над ними, словно пылающая скала.

Шум всё ещё помнился, если он позволял себе это, ужасные виды людей и кусков людей, швыряемых на кровавый мусор и кашу орудийной палубы, места, которое само по себе стало адом. Дикие глаза орудийных расчётов, белые сквозь их грязные шкуры, стреляющие и откатывающиеся пушки, уже не как один управляемый залп, а по частям, затем по одной и по две, в то время как корабль трясся и содрогался вокруг и над ними. Без ведома обезумевших душ, которые выгребали, заряжали и стреляли, потому что это было всё, что они знали, их капитан, Уэсткотт, уже пал замертво, вместе со многими своими людьми. Их миром была нижняя орудийная палуба. Ничто другое не имело значения, не могло иметь значения. Орудия были перевёрнуты и разбиты вражеским огнём; люди с криками бежали, чтобы их оттеснили не менее перепуганные лейтенанты и уорент-офицеры.

Выбегай! Целимся! Огонь!

Он всё ещё слышал это. Это не отпускало его никогда. Другие говорили ему, что ему повезло. Не из-за победы – только невежественные сухопутные жители говорили о таких вещах. А потому, что он выжил, когда так много людей пали: одних посчастливилось умереть, а другие – исплакать свою жизнь под пилой хирурга или стать жалкими калеками, которых никто не хотел видеть и помнить.

Он наблюдал, как стрелка компаса стабилизируется, и чувствовал, как киль рассекает крутые валы, словно они для него ничего не значат.

Он коснулся лица рукой, ощутив его шершавость, мысленно представив его себе, как ему приходилось делать каждый день, когда он брился.

Он снова ничего не мог вспомнить. Взорвалась пушка, или горящий снаряд попал внутрь из одной из нижних батарей «Тоннанта» и вызвал неподалёку мощный заряд. Возможно, и то, и другое. Не осталось никого, кто мог бы ему об этом рассказать.

Но вся правая сторона его лица была срезана, словно обугленный кусок мяса, половина лица, которую люди старались не видеть, отворачиваясь. То, что его глаз уцелел, было настоящим чудом.

Он вспомнил свой визит на флагман. Он не увидел ни генерала, ни даже коммодора, только скучающего полковника, державшего в изящной руке стакан рейнвейна или чего-то прохладительного. Тьяке даже не пригласили сесть, не говоря уже о том, чтобы выпить с ними по стаканчику.

Когда он спускался по борту большого судна к своей шлюпке, тот же самый помощник бросился за ним.

«Слушай, лейтенант! Почему ты не рассказал мне новости? О Нельсоне и победе?»

Тьяке взглянул на изогнутый черно-желтый корпус корабля и не попытался скрыть своего презрения.

«Потому что меня никто не спрашивал, сэр!» Черт бы побрал их глаза.

Бенджамин Симкокс, помощник капитана и исполняющий обязанности капитана шхуны «Миранда», шатаясь, пробирался по коварной палубе, чтобы присоединиться к нему. Он был ровесником своего капитана, моряком до мозга костей, который изначально любил шхуну и служил в торговом флоте. На таком маленьком судне – всего шестьдесят пять футов в длину, с экипажем из тридцати человек – можно было очень хорошо узнать человека. Любовь или ненависть – и разницы почти не было. Вместе с Бобом Джеем, другим помощником капитана, они управляли шхуной так, чтобы она показала себя с самой лучшей стороны. Это было предметом гордости.

Обычно кто-то из них был на вахте, и Симкокс, проведя несколько вахт внизу с высоким лейтенантом, хорошо его узнал. Теперь, спустя три года, они стали настоящими друзьями, и их различия в званиях нарушались лишь в редкие официальные моменты. Например, во время визита Тьяке на флагман.

Тьяке посмотрел на него, на мгновение забыв о его ужасных шрамах, и сказал: «Бен, я впервые за год пристегнул меч!» Было приятно слышать его шутку. К тому же, это было редкостью.

Думал ли он когда-нибудь о той девушке в Портсмуте, размышлял Симкокс? Однажды ночью в гавани он проснулся в своей крошечной каюте от жалобных, мечтательных мольб Тьяке, обращенных к девушке, которая обещала ждать его и выйти за него замуж. Вместо того, чтобы разбудить весь корабль, Симкокс потряс его за плечо, но ничего не объяснил. Тьяке понял и принёс бутылку бренди, которую они сняли с гонца. Когда рассвело, бутылка была пуста.

Тьяке не винил девушку, которую знал большую часть жизни. Никто не хотел бы видеть его лицо каждое утро. Но он был глубоко ранен; ранен не менее сильно, чем другие на Ниле.

Симкокс крикнул, перекрывая шум: «Хорошо бежит!» Он ткнул большим пальцем в сторону хрупкой фигурки, цепляющейся за люк. Спасательный трос был обвязан вокруг его талии, штаны и чулки были испачканы рвотой. «Хотя он не так уж хорош!»

Мистер мичман Роджер Сегрейв находился в Миранде с тех пор, как они пополнили запасы в Гибралтаре. По просьбе капитана его перевели с большого трёхпалубного судна, чтобы он мог завершить свою службу мичманом на судне, где он мог бы больше узнать о практическом мореходном деле и самостоятельности. Ходили слухи, что дядя мичмана, адмирал в Плимуте, организовал этот перевод не только ради молодости, но и ради репутации семьи. Провалить экзамен на лейтенанта было бы некрасиво, особенно во время войны, когда шансы на повышение были на каждом шагу.

Тьяке ясно дал понять, что эта идея ему не по душе. Присутствие Сегрейва нарушало их привычный распорядок, было вторжением, словно незваный гость.

Симкокс был представителем старой школы: по его мнению, конец веревки или клипса за ухо значили гораздо больше, чем долгие рассуждения о традициях и дисциплине.

Но он не был человеком жёстким и попытался объяснить мичману, чего тот может ожидать. Лейтенант Тьяк был единственным офицером на борту. От него нельзя было ожидать полной изоляции на девяностодвухтонной шхуне; они были командой. Но он знал, что Сегрейв не до конца понимал. В кишащем мире линейного корабля всё было разделено и подразделено по званию, статусу и опыту. На вершине стоял капитан, обычно настолько отстранённый, что казался богом. Остальные, хотя и теснились вместе по необходимости, были совершенно разобщены.

Сегрейв перевернулся на бок и с глубоким стоном прислонился к люку. Ему было шестнадцать лет, и он обладал привлекательной, почти девичьей внешностью. У него были безупречные манеры, он был осторожен, даже застенчив, когда дело касалось рук – совсем не как те маленькие монстры, о которых слышал Симкокс. Он старался изо всех сил, но, даже Симкокс был вынужден согласиться, без особого успеха. Он смотрел в небо, словно не замечая ни брызг, которые сыпались на палубу, словно катышки, ни грязной одежды.

Лейтенант Тьяк холодно посмотрел на него. «Освободитесь и спуститесь вниз, мистер Сегрейв, и принесите рома клерку. Я не могу позволить никому полезному остаться без дела, пока не сменю курс».

Пока юноша с трудом спускался по лестнице, Симкокс ухмыльнулся.

«С парнем обошлись жестоко, Джеймс».

Тьяке пожал плечами. «Ты так думаешь?» Он чуть не сплюнул. «Через год-другой он будет отправлять людей на каторгу за полосатую рубашку только за то, что они на него посмотрели!»

Помощник капитана крикнул: «Ветер немного изменил направление!»

«Подними её на ноги. Думаю, это скоро пройдёт. Я хочу расправить всё как следует, если это произойдёт, и бежать по ветру под нашими фалдами».

Снизу послышался звук бьющейся посуды и чья-то рвота.

Тьяке пробормотал: «Клянусь, я убью его».

Симкокс спросил: «Что вы думаете о вице-адмирале Болито, Джеймс?»

Лейтенант снова ухватился за штаг и нагнулся, когда море бурлило и перехлестывало через наветренный фальшборт. Среди струящейся воды и пены он увидел своих людей, словно полуголых сорванцов, которые кивали и ухмылялись друг другу. Удостоверившись, что никто не перешёл через борт.

Он ответил: «Во всех отношениях хороший человек. Когда я был в…» Он отвёл взгляд, вспоминая ликование, несмотря на ад, когда сообщили о нападении корабля Болито. Он сменил тактику. «Я знал многих, кто служил с ним – был один старик, который жил в Дувре. Я разговаривал с ним, когда был мальчишкой, там, в гавани». Он вдруг улыбнулся. «Недалеко от того места, где построили эту шхуну, между прочим… Он служил под началом отца Ричарда Болито, когда потерял руку».

Симкокс разглядывал его суровый профиль. Если не смотреть на другую сторону его лица, он был достаточно красив, чтобы привлечь внимание любой девушки, подумал он.

Он сказал: «Ты должен сказать ему это, если встретишься».

Тьяке вытер брызги с лица и горла. «Теперь он вице-адмирал».

Симкокс улыбнулся, но почувствовал себя неловко. «Боже, Джеймс, ты говоришь о нём как о враге!»

«Разве нет? Ну, есть кое-что!» — Он коснулся своего мокрого рукава. «А теперь поднимите этих бездельников и приготовьтесь сменить курс. Мы пойдём на юг через восток».

Через час шквал утих, и когда все паруса были полностью наполнены, а их темные тени скользили по волнам рядом, словно огромные плавники, Миранда отреагировала со своим обычным презрением.

Она начала свою жизнь как почтовый пакетбот в Дувре, но была принята флотом прежде, чем совершила хотя бы несколько переходов. Теперь, в семнадцать лет, она была одним из многих подобных судов, работающих под военно-морским флагом. Она была не только резвой парусницей; ею было приятно управлять из-за ее простой схемы парусного вооружения и глубокого киля. Большой грот на корме, форстаг и стаксель, а также один топсель на фок-мачте, позволяли ей превзойти в маневренности практически любое судно. Глубокий киль, даже при крутом бейдевинд, не позволял ей терять дрейф, как тендеру или чему-то более тяжелому. Вооруженная всего четырьмя 4-фунтовыми орудиями и несколькими вертлюжками, она предназначалась для перевозки депеш, а не для участия в каких-либо реальных стычках.

Контрабандисты и каперы — это одно, но половина бортового залпа какого-нибудь вражеского фрегата превратит ее из тощего чистокровного зверя в полную развалину.

Между палубами витал сильный запах рома и табака, а также жирный аромат полуденной трапезы. Когда вахтенные спустились в кают-компанию, Тьяк и Симкокс втиснулись по обе стороны от стола в каюте. Оба были высокими, так что любое движение в каюте приходилось совершать, согнувшись пополам.

Мичман, раскаивающийся и встревоженный, сидел на другом конце стола. Симкокс мог его пожалеть: даже под зарифленными парусами движение было сильным, море бушевало за кормой, от резко наклоненного прилавка, и перспектива еды представляла собой ещё одну угрозу для любого нежного желудка.

Тьяке вдруг сказал: «Если я его увижу, то есть адмирала, я попрошу его раздобыть пива. Я видел, как некоторые солдаты пили, когда был на флагмане. Так почему бы и нам не быть? Здешняя вода убьёт больше хороших моряков, чем Джонни Датчмен!»

Они оба обернулись, когда мичман заговорил.

Сигрейв сказал: «В Лондоне много говорили о вице-адмирале Болито».

Тон Тьяке был обманчиво мягким. «О, и что это был за разговор?»

Воодушевленный, поскольку его болезнь на время отступила, Сигрейв охотно давал объяснения.

«Моя мать сказала, что его поведение было позорным. Что он бросил свою даму ради этой женщины. Она сказала, что Лондон был возмущен этим...» Он не смог продолжить.

«Если ты будешь говорить такое перед народом, я тебя арестую — и закую в чёртовы кандалы, если понадобится!» — кричал Тьяке, и Симкокс догадывался, что многие матросы, дежурившие вахтой, услышат. В его ярости было что-то ужасное, даже жалкое.

Тьяке наклонился к бледному юноше и добавил: «А если ты будешь говорить мне такие гадости, я, черт возьми, вызову тебя на посмешище, каким бы молодым и бесполезным ты ни был!»

Симкокс положил руку ему на запястье. «Будь спокоен, Джеймс. Он не знает, как быть».

Тьяк отмахнулся: «Чёрт их побери, Бен, чего они от нас хотят? Как они смеют осуждать людей, которые ежедневно рискуют жизнью ради того, чтобы… — он обвиняюще ткнул пальцем в Сегрейва, — чтобы они могли спокойно пить чай и есть пирожные». Он дрожал, голос его был почти рыданиями. «Я никогда не встречал этого Ричарда Болито, но… чёрт меня побери, я бы отдал за него жизнь прямо сейчас, лишь бы отомстить этим никчёмным, бесхребетным ублюдкам!»

Во внезапно наступившей тишине море вторглось, словно успокаивающий хор.

Сигрейв прошептал: «Мне очень жаль, сэр».

К моему удивлению, отвратительное лицо Тьяке расплылось в улыбке. «Нет. Я тебя оскорбил. Это неправильно, когда ты не можешь ответить». Он вытер лоб мятым платком. «Но я говорил серьёзно, чёрт возьми, каждое слово, так что будь осторожен!»

«На палубу!» — крик с топа мачты был заглушён резким северо-западным ветром. «Паруса по правому борту!»

Симкокс засунул кружку в безопасный угол и начал продвигаться к двери.

Что бы это ни оказалось, подумал он, все произошло как раз вовремя.

«Юго-запад-юг, сэр! Всего доброго и до свидания!»

Палуба «Миранды» наклонилась еще сильнее, реагируя на руль и огромное количество грота и стакселей, вода каскадом обрушивалась на матросов без шлемов, пока они укладывали разбухшие фалы и цеплялись носками за все, что могло их удержать.

Лейтенант Тьякке подбежал к палубному ограждению и наблюдал, как прибой и брызги взлетают высоко от носа судна, заставляя развевающийся кливер блестеть на солнце, словно отполированный металл.

Симкокс одобрительно кивнул, когда Джордж Сперри, боцман, похожий на бочку, положил две дополнительные руки на румпель. «Миранда» не могла похвастаться штурвалом, но имела длинный, богато украшенный резным брус румпеля, с которым приходилось справляться при резком ветре, дувшем с правого борта.

Он увидел мичмана Сегрейва, стоящего в тени сильно наклоненной грот-мачты, его взгляд был настороженным, он старался избегать людей, пробегавших мимо, чтобы выбрать слабину форбрасы.