Шум стих, и он приподнял шляпу, глядя на корму, где на фоне жаркого неба оживленно кружил Белый Прапорщик.

Офицер, вышедший вперёд, носил погоны командира. Он был староват для своего звания и, возможно, не был назначен капитаном.

«Приветствую вас, сэр Ричард».

Болито коротко улыбнулся. Олдэй был прав. Никаких секретов не было.

«Где Командор?» Он взглянул на вьющийся кулон. «Он что, нездоров?»

Командир, которого звали Магуайр, выглядел смущённым. «Он передаёт свои извинения, сэр Ричард. Он ждёт вас в своей каюте».

Болито кивнул остальным офицерам и повернулся к Дженуру. «Оставайтесь здесь. Узнайте, что сможете». Он похлопал его по руке, но не улыбнулся. «Уверен, Олдэй сделает то же самое!»

Магуайр повел его к трапу и почти поклонился, когда Болито направился на корму, где часовой из Королевской морской пехоты сжал каблуки с точностью защелкивающегося засова.

Старая «Фемида» не была ничуть не хлипкой. Она словно бы была чужой. Возможно, слишком много работы на удалённых станциях, слишком долго вдали от дома. Насколько Болито мог судить, корабль не возвращался в Англию уже пятнадцать лет, так что одному Богу известно, в каком состоянии находится его нижняя часть корпуса.

Чернокожий слуга открыл сетчатые двери, и «Болито» ждал ещё один сюрприз. Пока «Болито» служил жилым судном, с кормы, должно быть, сняли часть вооружения, чтобы расширить офицерские каюты. Теперь же, когда её орудийные порты были заполнены только деревянными «квакерами», укороченные стволы которых могли обмануть другое судно на дальней дистанции или даже сухопутного жителя, идущего по причалу, кормовая каюта была огромной и не содержала ничего более военного, чем мебель и стойка с мушкетами.

Коммодор Артур Уоррен вышел из отгороженной каюты и воскликнул: «Сэр Ричард! Что вы обо мне думаете?»

Болито был потрясён увиденным. Он никогда не считал Уоррена другом, но предполагал, что тот примерно его возраста. Но офицер в свободном пальто, чьё морщинистое лицо каким-то образом выдержало палящее солнце стольких суровых климатов, был стариком.

Дверь закрылась, и, если не считать бдительного слуги в красном жилете поверх парусиновых брюк, они остались одни. Пожилой командир ушёл, не отпустив. Неудивительно, что самоуверенный капитан Вариан считал эту эскадрилью своей будущей ответственностью.

Болито сказал: «Пожалуйста, садитесь». Он подождал, пока другой офицер поманил своего слугу, и несколько изящно огранённых испанских кубков наполнили красным вином. Затем Уоррен сел. Одна нога была вытянута вперёд, словно от боли, левая рука спрятана под пальто. Он не болен, подумал Болито. Он умирает.

Болито поднял кубок. «За ваше здоровье, сэр. Кажется, все знают, что я здесь, хотя новости о Трафальгаре ещё не дошли до них».

Вино было резким и солоноватым, но он этого почти не заметил.

Когда-то он был флаг-капитаном контр-адмирала сэра Чарльза Телволла на большом трёхпалубном корабле «Эвриалус». Болито приходилось работать вдвойне усерднее, поскольку здоровье его адмирала ухудшилось за месяцы, проведённые в море. Он восхищался Телволлом и был опечален, увидев, как тот в последний раз сходит на берег лишь с коротким

Пока его оставляли жить. Болито был лишь рад, что адмирал избежал того, что случилось в тот год: мятежей по всему флоту в Норе и Спитхеде, Плимуте и Шотландии. Ни один капитан не забывал этого. И не забудут, если только не накликают беду.

Но адмирал выглядел и говорил сейчас как Уоррен. Отпив вина, он с трудом сдержал глубокий, надрывный кашель, и, отняв платок от губ, Болито понял, что пятна на нём были не только от вина.

«Я бы не стал вас беспокоить, сэр, но если хотите, я могу послать за другим хирургом из Трукулента. Судя по нашим разговорам, он отличный человек».

Лицо Уоррена застыло с жалкой решимостью. «Я чувствую себя достаточно хорошо, сэр Ричард. Я знаю свой долг!»

Болито отвёл взгляд. Этот корабль — всё, что у него есть. Временный титул коммодора — единственный триумф, который он познал. Он попытался собраться с мыслями, отгородиться от жалости, которую чувствовал и понимал.

Он сказал: «Я отправил донесение главной эскадре. Мне приказано отозвать некоторые корабли для службы в домашних водах». Ему показалось, что он увидел проблеск надежды в потускневших глазах Уоррена, и он мягко добавил: «Фрегаты, а не этот корабль. Должна быть стратегия, позволяющая взять Кейптаун и затем защищать его, не затягивая его, пока осада не станет возможной только для голландцев».

Уоррен хрипло сказал: «Армии это не понравится, сэр Ричард. Говорят, сэр Дэвид Бэрд — сильный генерал».

Болито вспомнил о письме, запертом в его сейфе на борту «Трукулента». Не подписанное каким-то старшим секретарём или лордом Адмиралтейства; не в этот раз. Оно было подписано королём, и хотя недоброжелатели намекали между собой, что Его Величество в последнее время часто не знал, под чем ставит свою подпись, письмо всё равно имело высшую силу и открывало все двери.

«Я перейду по этому мосту в своё время. А пока я хотел бы перебраться на этот корабль». Он поднял руку, когда Уоррен попытался возразить. «Твой широкий кулон всё ещё будет развеваться. Но, как кто-то однажды сказал, мне нужно пространство, чтобы в нём поместиться!»

Уоррен сдержал очередной приступ кашля и спросил: «Что мне делать? Даю слово, что буду служить вам хорошо. И если капитан Вариан сказал вам...»

Болито спокойно возразил: «Я служу королю с двенадцати лет. Где-то по пути я научился формировать собственное мнение». Он встал, подошёл к открытому иллюминатору и посмотрел вдоль фальшивого деревянного мундштука на ближайший корабль, ещё один фрегат. «Но должен сказать вам, коммодор Уоррен, я не собираюсь тратить ничьё время, потому что мы не приложили все усилия. Во всём флоте верные моряки и морские пехотинцы, включая офицеров, будут потрясены и разочарованы тем, что после Трафальгара победа не окончательна. По моему мнению, пройдут годы, прежде чем тирания Франции и её шакалов будет окончательно сломлена!»

Он понял, что Уоррен и молчаливый слуга пристально смотрят на него и что он повысил голос.

Он выдавил улыбку. «Теперь я должен попросить у вас прощения. Просто я видел, как гибло так много прекрасных кораблей, как храбрые люди погибали по несправедливым причинам, а некоторые проклинали тех, кто их послал. Пока я распоряжаюсь, что здесь делать, те, кто забыл суровые уроки войны, будут отвечать передо мной». Он взял шляпу.

«У меня нет никаких сомнений, что однажды я дам ответ Богу».

«Минутку, сэр Ричард!» Уоррен выхватил свою шляпу у черного слуги и последовал за ним в тень полупалубы.

Прежде чем они достигли входа в порт, он произнёс своим прерывистым голосом: «Для меня большая честь, сэр Ричард». Его голос вдруг прозвучал твёрже, чем Болито слышал раньше. «Я не привык к такой работе, но я сделаю всё, что в моих силах. И мои люди тоже!»

Дженур увидел серьёзную улыбку Болито, когда тот вышел навстречу странному солнечному свету. Это вызвало у него волнение, как и в те времена, когда он до сих пор ожидал скучной и нетребовательной роли для человека, на которого всегда равнялся, ещё до того, как увидел его.

Когда он сказал родителям в Саутгемптоне, что когда-нибудь лично послужит Болито в каком-нибудь качестве, они посмеялись над его наивностью. Но теперь смех исчез. Осталась лишь тревога, которая осталась в наследство от всех тех, чьи маленькие сыновья ушли на войну.

Коммодор Уоррен отправился на поиски своего командира; его сбитый «Фемис», видимо, не заслуживал капитана флага. Болито отвёл в сторону своего лейтенанта-флагмана.

«Мы поднимаемся на борт, Стивен». Он не увидел удивления на открытом лице Дженура. «По крайней мере, пока. Приведи остальных с Трукулента… Боюсь, мистер Йовелл будет писать всю ночь. И найди хорошего сигнального мичмана на этом корабле – не стоит нанимать чужаков. Завтра я хочу, чтобы все капитаны были на борту к восьми склянкам, так что предупреди их до наступления темноты. Если хочешь, отправь сторожевой катер».

Дженур едва поспевал за ним. Болито казался неутомимым, словно его разум вырывался из самодельной тюрьмы.

Болито добавил: «Враг знает о нашем приближении — у них есть целый день, чтобы следить за нами. Я намерен разведать, что происходит у мыса, где находится другая якорная стоянка. Мне кажется, что решение может быть там, а не в сотнемильном бою от залива Салданья. Я не знаю капитанов, находящихся здесь, и у меня мало времени, чтобы это сделать. Как вам известно, Стивен, в своём донесении армии я просил отложить атаку».

Дженур смотрел в его глаза, теперь уже светло-серые, когда он повернулся к открытому морю. Как сам океан, подумал он.

Он сказал: «Но вы не верите, что генерал согласится?»

Болито хлопнул его по руке, словно мальчишка-заговорщик. «Мы будем действовать самостоятельно». Его лицо вдруг стало задумчивым. «Поскольку сегодня день памяти Нельсона, давайте использовать его собственные слова. Самые смелые меры обычно самые безопасные!»

В ту ночь Болито сидел у кормовых окон каюты, которую когда-то занимал не кто иной, как генерал-губернатор, бежавший на борт, чтобы спастись от чумы, вспыхнувшей на подконтрольных ему островах, и наблюдал за ходовыми огнями кораблей, не испытывая ни малейшего желания спать.

Воздух был тяжёлым и влажным, и пока сторожевой катер медленно проплывал среди стоявшей на якоре эскадры, он думал не о Корнуолле, а о пронизывающем ветре той ночи, когда она пришла к нему. Чуть больше месяца назад, не больше; и вот он здесь, в тени Африки, и они снова разлучены по чьей-то прихоти.

Неужели они настолько нуждались в его умениях, что могли закрыть глаза на его презрение? Или, как Нельсон, они предпочли бы мёртвого героя живому напоминанию о собственных ошибках?

Палуба задрожала, когда якорный канат внезапно натянулся из-за более сильного течения. Эллдей не слишком оптимистично относился к переходу на старый шестидесятичетырехтонный. Команда слишком долго находилась на борту, отягощённая проходящими торговыми судами в Карибском море, выжившими с других судов и даже помиловавшими заключёнными, осуждёнными судами Ямайки.

Как и Уоррен, корабль был изношен и внезапно оказался в роли, которую он больше не признавал. Болито видел старые поворотные орудийные установки на обоих трапах. Они были направлены не на возможного противника, а внутрь, ещё с тех времён, когда он перевозил каторжников и военнопленных из уже забытой кампании.

Ему показалось, что он слышит, как Оззард топает в своей недавно занятой кладовой. И он тоже не мог заснуть. Всё ещё вспоминая последние мгновения Гипериона – или же он хранил свою тайну, которую Болито учуял перед финальной битвой?

Болито зевнул и нежно помассировал глаз. Странно, но он никак не мог вспомнить, почему Оззарда не было на палубе, когда им пришлось очищать корабль от выживших и раненых.

Он также подумал о своем флагманском капитане и верном друге Валентине Кине, лицо которого было полно боли, не из-за собственной травмы, а из-за отчаяния его вице-адмирала.

Если бы ты сейчас был здесь, Вэл.

Но его слова остались невысказанными, потому что он наконец уснул.

3. Альбакора

Если бы кто-то из наблюдателей оказался рядом, он мог бы сравнить маленькую марсельную шхуну «Миранда» с гигантским мотыльком. Но, кроме нескольких кричащих и кружащих чаек, никто не видел, как она приближалась в огромном клубе брызг, а её два гика качались, наполняя паруса на противоположном галсе.

Корабль так сильно накренился под ветер, что море хлынуло через его иллюминаторы, поднимаясь даже выше фальшборта и перекатываясь по обшивке или разбиваясь о четырехфунтовые орудия, словно волны о скалы.

Это было дико и волнующе, воздух был наполнен шумом моря и хлопаньем парусов, и лишь изредка раздавались выкрики команд, ибо здесь не требовалось ничего лишнего. Каждый знал своё дело, осознавая постоянную опасность: его могли швырнуть без чувств на какой-нибудь неподвижный предмет, и он бы получил трещину в черепе или сломал бы…

конечности или быть выброшенным за борт коварной волной, которая обрушится на нос и понесётся, словно мельничное колесо. Миранда была маленькой и очень живой, и уж точно не место для неосторожных или неопытных.

На корме, у компасной будки, покачивался и наклонялся ее командир, лейтенант Джеймс Тайак, вместе со своим судном, держа одну руку в кармане, другой сжимая скользкий бакштаг. Как и его люди, он промок до нитки, его глаза слезились от брызг и морской пены, когда он наблюдал за наклоняющейся картушкой компаса, за хлопающим главным парусом и шкентелем, в то время как его команда снова ныряла, ее бушприт был направлен точно на юг.

Им потребовалась вся ночь и часть дня, чтобы выбраться из залива Салданья, подальше от внушительных формирований стоявших на якоре военных кораблей, судов снабжения, бомбодержателей, армейских транспортов и всего остального. Лейтенант Тиак воспользовался этим временем, чтобы уйти как можно дальше в море и получить необходимое пространство перед возвращением к небольшой эскадре коммодора Уоррена. Была и другая причина, о которой, вероятно, догадывался только его заместитель. Он хотел оставить как можно больше океана между «Мирандой» и эскадрой, прежде чем кто-нибудь подаст ему сигнал снова подняться на борт флагмана.

Он выполнил приказ, доставил донесения армии и коммодору. Он был рад уйти.

Тиакке было тридцать лет, и последние три года он командовал быстроходной «Мирандой». После её изящества и уюта флагман казался городом, а флот, казалось, уступал по численности красно-алым цветам армии и морской пехоты.

Не то чтобы он не знал, что такое большой корабль. Он стиснул зубы, решив сдержать воспоминания и горечь. Восемь лет назад он служил лейтенантом на борту «Маджестика», двухпалубного судна в составе флота Нельсона в Средиземном море. Он находился на нижней орудийной палубе, когда Нельсон наконец разгромил французов в заливе Абукир, в битве на Ниле, как её теперь называли.