Но это было не то, что видел Годдард.

Кин смотрел, пока глаза у него не запульсировали от боли, когда маленькая бригантина «Вивид» пробиралась сквозь дым и падающие обломки, напрягая реи, когда она обгоняла другое судно.

Кванток хрипло проговорил: «Господи Боже, она, должно быть, последовала за ней через вход! Сейчас наступит её очередь сгореть!»

Кин вырвал подзорную трубу из рук мичмана и направил её на надвигающуюся стену пламени. В объективе всё выглядело ещё хуже, ужасающе, и Кин почувствовал, как у него пересыхает во рту и горле, пока он смотрел.

Он видел, как Тиррелл стоит у румпеля, подгоняя свой «Вивид» всё ближе к правому борту судна. Сквозь пелену дыма и кружащиеся копоти казалось, что он никогда не сдвинется с места. Даже сейчас паруса трепетали и хлопали на ветру, хотя то, как люди Тиррелла находили в себе силы работать фалами и брасами в такой жар, было чудом.

Кин услышал крики с орудийной палубы, когда первых раненых вынесли с мундштука, но не отвёл взгляда от ужасающего зрелища в гавани. Ему показалось, что он чувствует жар, и он понял, что больше не может откладывать приказ покинуть судно.

«Закрепите оружие, мистер Кванток».

Он ожидал хор оскорблений по поводу абсурдности своего приказа, но вместо этого услышал скрип тележек и ганшпуль, когда восемнадцатифунтовые орудия закреплялись в портах.

Раздался смешанный стон, когда мачтовый крюк «Яркого» исчез в клубах дыма. Вот-вот, и никакие меры предосторожности не предотвратят пожар.

Кин увидел, как два судна накренились вместе, и под действием всех парусов Вивида брандер слегка накренился влево.

Лейтенант Тревенен хрипло пробормотал: «Вивид горит, сэр».

Кин наблюдал, как пламя, словно ужасные демоны, перепрыгивало с одного такелажа на другой, размножаясь и распространяясь, пока передняя часть судна не превратилась в пепел.

Но «Вивид» продолжала держаться за другой, более тяжёлый корпус, разворачивая его. В месте, где оба судна сцепились, тоже были люди, и через несколько мгновений Кин увидел всплеск, когда один из якорей «Индийского корабля» отцепился от крюка-кошки. Со временем якорный канат тоже должен был прогореть, но по мере того, как лапы волочились по дну гавани, форма брандера начала удлиняться под натяжением каната.

Ее тлеющие бизань и реи треснули и обугленными осколками упали рядом, и Нокер ахнул: «Она села на мель, ей-богу!»

Кин кивнул, не в силах вымолвить ни слова. Тиррелл, вероятно, знал местные гавани лучше большинства и рассчитал свои действия с точностью до секунды, так что пылающий «Индиамен» уже уверенно шёл по мелководью.

Кин услышал свой голос: «Отправьте все лодки, какие сможете, мистер Кванток».

Яркое пламя пылало неистово. Было почти невозможно разобрать, где какое судно. Опасность всё ещё существовала: корабль мог взлететь сам, или его обломок мог упасть на Ахатес.

Кин обернулся и посмотрел на свою команду. Но что бы ни случилось, они выстояли. Как и сказал им Болито. Вместе.

Они смотрели на него с орудийной палубы. Из-за дыма и строгого распределения воды на борту они больше походили на толпу грязных пиратов, чем на бродяг.

Теперь они ликовали, размахивали кулаками и подпрыгивали, словно выиграли великую битву. Он увидел, как Кванток смотрит на него с горечью в глазах. Матросы наконец-то избавились от своего мёртвого капитана и приняли Кина.

Кин ухмыльнулся им, и ему захотелось плакать. Потом он принял решение.

«Отзовите кабину. Я сам приведу Тиррелла».

Они обнаружили Тиррелла и большую часть его небольшой команды, цепляющимися за рангоут и половину перевернутой лодки.

И там же был Адам Болито, полуголый и с ярко-красным ожогом на плече.

Тиррелл позволил вытащить себя на корму, где он согнулся и посмотрел на останки своей бригантины.

Она уже сгорела до самой ватерлинии. До неузнаваемости.

Кин сказал: «Мне жаль, что так случилось, и как я с тобой обошелся. Мы были на волосок от гибели. Ты потерял свой корабль, но спас мой».

Тиррелл едва его слышал. Он обнял Адама за плечи и грубо сказал: «Мне кажется, мы с тобой оба что-то потеряли, а?»

Когда гичка приблизилась к борту Ахатеса, матросы выбежали по трапу и хлынули на ванты, чтобы приветствовать его, когда Тиррелл посмотрел на них.

Кин сказал: «Они тебе благодарны».

«И это совершенно верно».

Тиррелл посмотрел на свою деревянную ногу; даже она обгорела от огня. Какой смысл снова к этому возвращаться? Если бы Ахатеса не было здесь, когда началась атака, ничего бы этого не случилось. Он смотрел на свою любимую Вивид, как она разломилась пополам и соскользнула на мелководье в поднимающемся облаке пара. И Вивид всё равно будет его.

Он почувствовал руку молодого лейтенанта на своем плече и тихо произнес: «Однажды у нас обоих будет еще один шанс, Джетро».

Тиррелл оскалился. «Очень надеюсь. Не могу провести остаток дней, ухаживая за тобой!»

Кин стоял у стола Болито и с тревогой наблюдал за ним. Он заметил, что Болито изучал журнал событий за день, но его глаза почти не двигались.

Кин сказал: «Мистер Мэнсел, старший эконом, докладывает, что из города на борт поступают свежие фрукты и овощи, сэр. Доставка продолжается. Похоже, теперь они не в состоянии сделать для нас всё в достаточной мере».

Болито разгладил бумаги на столе. Сейчас. Это слово говорило так много. Он услышал, как Оззард на цыпочках крадётся за ним, чтобы закрыть кормовые окна, когда сумерки снова наполнили гавань тенями. Но ещё виднелись искры и тлеющие угли, отмечавшие место, где на мелководье лежал брандер. Ещё сегодня утром он проводил время с лейтенантом Лемуаном в крепости.

Кин знал, что Болито нужно побыть одному, но не хотел его оставлять. Он вспомнил свой собственный шок, когда баржа зацепилась за цепи, и он увидел, как Аллдея несли на борт, словно уже мёртвого.

Все его остальные чувства развеялись, как пепел пожара.

Гордость за своих людей, за то, что они сделали, несмотря на ужасную опасность. Глубокое внутреннее удовлетворение от того, что он не сломался под давлением. Казалось, ни то, ни другое больше не имело значения. Весь день тоже стал частью его жизни. Если подумать, большинство людей, которых он знал и о которых заботился, получили помощь и влияние от рулевого Болито.

В такие моменты Олдэй первым входил в хижину и осторожно выпроваживал незваных гостей, как это делала его собака, когда он был пастухом в Корнуолле.

Теперь он лежал в спальне Болито, с раной в груди, которая потрясла даже молчаливого хирурга.

Кин попытался снова. «Мы взяли несколько пленных, сэр. Экипаж брандера, а также несколько солдат из миссии. Вы были правы. Все они — испанцы из Ла-Гуайры. После этого доны никогда не посмеют атаковать Сан-Фелипе. Весь мир узнает, что они сделали. Я бы не стал надеяться на их головы, когда их королю доложат об их промахах».

Болито откинулся на спинку стула и потёр глаза. Он всё ещё чувствовал запах дыма. Видел, как Олдэй пытается улыбнуться ему на прощание.

Он сказал: «Завтра я подготовлю доклад для сэра Хейворда Шиффа». В сентябре Лондон будет серым и дождливым, смутно подумал он. «После этого всё будет решать парламент».

Казалось, его слова были насмешкой. Какое это имело значение?

«Но сейчас это может подождать».

Он резко поднял взгляд, но это был всего лишь один из вахтенных, расхаживавших по корме над его головой.

Несмотря на свою раннюю карьеру, Тусон был хорошим хирургом. Он уже не раз это доказывал. Но если бы только… Он оборвал свои мысли.

Он сказал: «Мне было жаль слышать о потере Джетро Тиррелла».

— Он хорошо это воспринял, сэр, — Кин помедлил. — Он спрашивал, можно ли ему навестить вас.

Соседняя дверь открылась, и Адам бесшумно вошел в каюту.

Болито спросил: «Как он?»

Адам хотел его утешить, но сказал: «Он всё ещё без сознания, и мистер Тусон говорит, что у него плохое дыхание». Он отвёл взгляд. «Я говорил с ним, но…»

Болито поднялся на ноги, его конечности отяжелели. В Джорджтауне зажглись огни, и он подумал, стоят ли люди на набережной, как и после событий. Разделяя боль или чувство вины, о которых он не знал, да и не заботился.

Адам говорил: «Оллдей и я однажды попали в плен вместе, сэр». Он обращался к Кину, но его взгляд был прикован к Болито. «Потом он сказал мне, что это был единственный раз, когда его высекли. Казалось, он считал это шуткой».

Кин кивнул: «Еще как хотел».

Болито сжал кулаки. Они хотели помочь, но разрывали его на части.

Он резко сказал: «Я пойду к нему. Вы оба отдохните. Позаботься о своём ожоге, Адам. В таком климате…» Он не продолжил.

Кин вышел из каюты и тихо сказал: «Слышите тишину? А говорят, что корабли — это всего лишь дерево и медь!»

Адам кивнул, радуясь темноте под кормой. Болито велел ему позаботиться об обожжённом плече. Он был невероятен.

Болито открыл маленькую дверцу и вошёл в каюту. Корабль стоял на якоре так неподвижно, что койка едва двигалась.

Тусон поднес маленькую бутылочку к закрытому фонарю, но обернулся, когда вошел Болито.

«Без изменений, сэр», — это прозвучало как упрек.

Болито заглянул в койку, где он томился все эти месяцы с тех пор, как водрузил свой флаг над Ахатесом.

Эллдей был туго забинтован и лежал, склонив голову набок, словно для того, чтобы лучше дышать. Болито коснулся лба, стараясь не показывать свою боль. Кожа была ледяной. Как будто он уже умер.

Тусон тихо сказал: «Чуть не задел лёгкое, сэр. Слава богу, лезвие было чистым».

Он посмотрел, как тень Болито скользнула по массивным балкам, и добавил: «Хотите, чтобы я остался, сэр?»

«Нет». Он знал, что у Тусона много людей, ожидающих его помощи. «Но спасибо».

Тусон вздохнул. «Я приду, когда понадоблюсь».

Болито последовал за ним в каюту. «Расскажи мне».

Тусон надел свой простой синий плащ. «Я знаю его не так хорошо, как вы, сэр. Он кажется достаточно сильным, но рана серьёзная. Большинство бы умерло на месте. Мне очень жаль».

Когда Болито снова взглянул, Тусон уже исчез. В недрах корабля, в своём лазарете, в одиночестве.

Оззард кружил неподалёку. «Что-нибудь, сэр?»

Болито посмотрел на него. Такой маленький и хрупкий. Ему тоже было плохо.

«Какой любимый напиток у Олдэя?»

Слезистые глаза Оззарда загорелись. «Ну, ром, сэр. Всегда любил выпить». Он повозился с руками. «Я… я имею в виду, люблю выпить, сэр».

Болито кивнул. Даже это было типично. В моменты кризиса и опасности, разочарования или празднования он часто предлагал Оллдею стаканчик-другой бренди. И всё это время он предпочитал ром.

Он мягко сказал: «Тогда принесите, пожалуйста. Передайте эконому, что мне нужно самое лучшее».

Он сидел у койки, приоткрыв дверь каюты, чтобы проветриться, когда Оззард вернулся с медным кувшином. В жаре каюты от рома у него кружилась голова.

Болито пытался сосредоточиться на том, что ему предстоит сделать завтра, на судовых делах, на будущем Тиррелла. Но он всё время видел перед собой прекрасное лицо Белинды, когда они прощались. Как она велела Олдэю заботиться о нём и Адаме.

Он услышал приглушенный звонок, далекий топот босых ног — это дежурный был вызван для выполнения какого-то задания.

Путешествия, которые они совершили вместе. И ещё в прошлом году, когда они оба были военнопленными во Франции, когда Олдэй нёс на руках умирающего Джона Нила, именно его сила и уверенность поддерживали их и придавали им мужество.

Он вспоминал свои первые дни в чине мичмана и лейтенанта, когда он свято верил, что адмирал в его каюте не знает боли и защищен от личных сомнений.

Болито услышал скрипку, доносившуюся с бака, и представил себе, как свободные от вахты матросы наслаждаются прохладным вечерним воздухом.

Он увидел себя в зеркале над маленьким столом и отвернулся. Сколько теперь стоит ваш вице-адмирал?

Он взял чистый носовой платок, обмакнул его в стакан с ромом и очень осторожно вытер им рот Олдэя.

«Вот, старый друг…» Он прикусил губу, наблюдая, как ром незаметно стекает по подбородку Аллдея. В центре повязки виднелось ярко-алое пятно. Болито сдержался, чтобы не крикнуть часовому, чтобы тот снова позвал хирурга. Аллдей боролся сам с собой. Было бы жестоко заставлять его страдать ещё сильнее.

Болито пристально посмотрел на невзрачное лицо Олдэя. Оно выглядело старше, и осознание этого заставило его встать на ноги, слишком ошеломлённый, чтобы принять происходящее, но и не желая делиться этим с другими.

Он сжал кулаки и оглядел маленькую каюту, словно загнанный зверь. Он ничего не мог сделать. Едва соображая, что делает, он поднёс стакан к губам и проглотил ром. Обжигающий язык и горло ром вызвал у него рвоту и хрипы.

Затем он подождал, пока его дыхание почти не нормализовалось. Он увидел маленькую тень Оззарда через открытую дверь и произнёс голосом, который едва узнал: «Моё почтение хирургу…»

Оззард, казалось, стал еще меньше, когда до него дошли слова Болито.

Как можно быстрее, сэр!

Болито обернулся, когда одна из рук Оллдея нащупала край койки. «Да, я здесь».

Он держал его в руках и пристально смотрел на лицо Олдэя. Лицо его было хмурым, словно он пытался что-то вспомнить. Его рука была не сильнее детской.

Болито прошептал: «Полегче. Не отпускай». Он усилил хватку, но ответа не последовало.

Затем Олдэй открыл глаза и, казалось, несколько минут смотрел на него, не узнавая. Когда он заговорил, его голос был таким тихим, что Болито пришлось наклониться к нему, чтобы они соприкоснулись.

Эллдэй пробормотал: «Но вы же не любите ром, сэр, и никогда его не любили!»

Болито кивнул. «Я знаю». Он хотел поговорить, попросить о помощи, но слова не шли с его языка.

Двери с грохотом распахнулись, по трапам затопали ноги, и тут в каюту ворвались Тусон, а за ним Кин и Адам.

Хирург прижал руку к груди Олдэя, не обращая внимания на кровь на манжете. Затем он сказал: «Дышать стало намного лучше». Он понюхал. «Ром, что ли?»